Жанр: Драма
Мужики и бабы
...гался Федька, отряхиваясь от пыли.
- А я за тобой пошел... Гляжу - Маклак сам бежит навстречу. Я за
ветлу... попужать хотел.
- По зубам бы тебя, лупоглазого...
Федька поднял тарелку - она была вся в пыли:
- Ну, где ее теперь мыть? Куда идти?
- Откуда она у тебя? Зачем? - спросил Чувал.
- Ореха дала... Лысый с Бандеем за огурцами послали к Козявке... Да за
самогонкой.
- Лысый? А ну-ка, дай сюда! - Чувал взял пыльную тарелку, отвернулся к
ветле и помочился.
- На, чистая! - протянул он через минуту тарелку.
- Да ты что?
- А что? Лысый с Бандеем все сожрут... за милую душу.
- И то правда. Лысому поделом, - согласился Федька.
И они пошли за огурцами и самогонкой к Козявке.
Федька с Санькой вернулись на Красную горку, когда уж народ схлынул.
Ушли принаряженные бабы с мужиками, расползлась по домам досужая,
любопытная и пронырливая мелюзга, разошлись парочки по заулкам да по
выгону, остались одни неугомонные - десятка два парней и девчат, для
которых еще понятие "улица" больше было связано с забавами и проделками,
чем с шушуканьем да любовными утехами наедине.
Девчата сидели на одной скамье, ребята поодаль на другой. Мишка
Кочебанов, отыграв свое, застегнул гармонь и положил ее в фанерный футляр,
похожий на скворечню. Лузгали семечки, сосали конфеты, принесенные
Маклаком, перебрехивались, как говорили в Тиханове.
- Ребята, а я знаю, у кого из девчат пятки немытые, - сказал Мишка
Кочебанов.
Он был головаст, кривоног и носил прозвище Буржуй.
- У кого?
- У второй с краю.
На скамье девчата завозились, и Тонька Луговая заголосила на всю улицу:
- Буржуй головастый! Ты на себя погляди. Сроду за ушами не моешь.
- А ты откуда знаешь? На ухо ему шептала, что ли?
- К щеке прижималась...
- Коленкой, да? - кричали девчата. - Он ей по шейку и то не будет.
- Она приседала... Гы-гы! - неслось от ребят.
- Обормоты! Да если Тонька захочет, вы сами все станете перед ней на
четвереньки.
- А еще она ничего не захочет? Га-га...
- Срамники окаянные! - подражая бабам, кричат девчата. - Вот на это вы
только и способны.
- Цыц, сороки! Ребята, айда сало из них жать.
- Только попробуйте...
Федька и Чувал подбегают к девчачьей скамейке и начинают плечом
теснить, сдавливать всю эту сидячую шеренгу. Девчата цепляются за скамью,
визжат, отчаянно сопротивляются. К ребятам подбегают еще на подмогу и
начинают толкать враскачку.
- Раз-два, взяли! Еще взяли...
Наконец сбитые со скамейки девчата кубарем, как снопы друг на дружку,
валятся наземь. Потом с криком, по-воробьиному разлетаются во все стороны.
Федька нагнал Тоньку Луговую у самого плетня Кочебановых и с лета, как
коршун, накрыл руками, сцепив их в замок на ее груди. Разгоряченной
ладонью он почувствовал упругую Тонькину грудь и часто задышал ей в ухо.
- А ну пусти! - рвалась она и говорила глухо. - Пусти же!..
- Тонь, пошли отсюда!.. Пошли на пруд, - прошептал он.
Она застыла в минутном оцепенении, а он ждал и слушал, как жарко и
гулко стучит в висках и отдает где-то под лопатку.
- Да ну же! - неожиданно рванулась она, уходя нырком вниз из его
объятий, и пошла к скамейке, оправляя на себе кофточку.
Федька вернулся на толкучку каким-то яростно веселым, вертлявым, как
бес. Что-то знакомое, легкое подымалось из него, распирало грудь и давило
на горло; хотелось кого-нибудь щелкнуть по затылку и засвистеть,
закружиться в лихом ползунке.
- Ребята, давайте сыграем в отгадай! - предложил он.
- Давайте!
Кто-то сбегал, вытянул сухой прут из кочебановского плетня, и вот уж
дюжина увесистых ребячьих кулаков зацеплялась, полезла друг за дружкой по
этому пруту вверх к кончику.
- Кто нижний, становись на кон!
Водить досталось Ваньке Ковяку. Плотный, приземистый паренек с белесыми
бровями и красным, как из бани, лицом повернулся ко всем спиной, заслонил
глаз ладонью, а вторую ладонь высунул из-под мышки, растопырив на плече.
- Бей!
Буржуй ударил его снизу - ладонь наотмашь, как плетью.
- Бух!
Ковяк аж покачнулся.
- Отгадай! - дюжина кулаков с поднятыми кверху большими пальцами
тянулась со всех сторон к лицу Ковяка, и ближе всех, нахальнее совал свой
кулак Чувал.
- Он! - указал Ковяк на Чувала.
- Га-га-га! Попал пальцем в небо... Становись.
Ковяк опять отвернулся и выставил ладонь.
- Тонь! Ну-ка, сядь на минуту, - Федька подвел Тоньку к скамейке и
усадил.
- Чего такое? - спрашивала она вроде бы с возмущением, но покорно села.
- Дай туфлю на минутку!
- Зачем?
- Не бойсь, не съем... - Федька одной рукой схватил за ее тонкую, сухую
лодыжку и неожиданно помедлил, ощущая прохладную и гладкую, как обкатанный
речной голыш, щиколотку.
- Ты чего? - спросила она.
- Сейчас! - он другой рукой стянул ее туфлю на полувысоком каблуке и
отбежал к играющим.
Ковяк очередной раз отвернулся и ждал удара.
- Чшш! - Маклак отстранил ребят и замахнулся туфлей.
Девки прыснули и захихикали.
- Да скоро ли вы там? - спросил Ковяк.
Удар подошвой о ладонь получился такой звонкий и сильный, что с Ковяка
слетела кепка. Тот обернулся разъяренный:
- Чем ударили? Ну?!
Вокруг него все покатывались со смеху, а больше всех кривлялся Маклак,
помахивая Тонькиной туфлей...
- Ах ты, гад! Ты ботинком бить... Душу вымотаю! - Ковяк с лета хотел
ударить в ухо Маклаку, да промахнулся и, не удержавшись на ногах, упал на
траву.
- Ну, вдарь еще! - смеялся над ним Маклак, помогая встать.
Ванька сунул кулаком прямо в нахально смеющееся лицо. И опять
промахнулся. Ловок, как бес, этот Маклак! Тогда Ковяк, приподнявшись,
поймал подол расшитой Федькиной рубахи и так рванул, что с треском швы на
плечах разъехались.
- За что ж ты рубаху рвешь, гаврик? - завопил Маклак.
И в это время напротив, в избе бабы Насти Гредной, щелкнула задвижка
волокового окна.
- Тихо, Телефон слушает! - цыкнул Чувал.
И все замерли, глядя на ту сторону улицы. В потемках в черном проеме
окошка смутно серел, как бельмо на глазу, ситцевый плат бабы Насти.
Настасья Гредная - баба вредная, говорили про нее на селе. И носила она
новейшее прозвище "Телефон". Ни одна сельская новость не проходила мимо
нее, перехватит, раздует, хвост привяжет и пустит по селу, как собаку на
пяти ногах. Не гляди, что кривая, а видит сквозь землю. Высунет голову из
своего волокового окошка да еще очко приставит к единственному глазу: "А?
Чего там народ собрамшись?" Вот и притихли ребята, испугались, что завтра
же обязательно по селу всем будет известно, кто с кем подрался да кто кого
за ногу хватал...
- Погоди, счас я ее удоволю... - сказал Чувал и нырнул в перебежке к
тому порядку улицы.
Он прокрался к ее соседу Корнею Климакову, снял потихоньку подтяжок с
телеги, зашел с переулка к избе Гредной и как ахнет дубовым подтяжком в
простенок, аж в окнах тренькнуло.
Баба Настя мигом скрылась, как сдуло ее, а из дому глухо, как из
колодца, донесся голос Степана:
- Да что это за фулюганство! Иль топор брать, или в милицию итить.
Иного выхода нет. Это не житье, а мученье.
- Ах ты, мерин саврасый! - возмущался прибежавший Чувал, тяжело дыша и
ругаясь: - Выходит, мы ж и виноваты... Ну, погоди... Ребята, подь сюда!
Он отвел нескольких парней в сторону и, пригибаясь, полушепотом
затараторил:
- Гли-ка, на заборе у них сохнут Степановы портки. Гредная их
постирала. У Степана всего одни портки. Уж я знаю точно. Дак вот, когда
Гредная их стирает, он спит, завернувшись в свиту. Я чего придумал? Давай
Степановы портки затолкаем к ним в печную трубу. Утром проснутся - вот
будет потеха.
С улицы разошлись поздно, уже на рассвете, когда третьи петухи
прокричали. Чувал с Маклаком подошли к избе Гредной, послушали,
прислонившись ухом к стене. Тишина. Для безопасности заложили дверь на
накладку, чтоб Степан на крыше их не застал. Маклак по углу залез на
соломенную крышу. Чувал подал ему на шесте мокрые портки; тот этим же
шестом и затолкал их в трубу. Вернулись в ночное довольные и веселые, хотя
на Маклаке и была порвана рубаха. Спрячет, как-нибудь выкрутится.
Максим Селькин лежал у костра, приподняв свою гривастую голову.
Остальные все спали вповалку.
- Ах, подсоски! - крикнул Чувал. - Мы им конфет принесли, а они спать?
На баран их! Маклак, давай оброти! Вяжи их за ноги... Сейчас всех по росе
перетаскаю.
- Не трогай их, робятки! - сказал Селькин. - У нас тут напересменку все
налажено. Сперва я поспал, потом они... Таперика я за них караулю.
Федька выложил на ватолу конфеты.
- Ну, тогда и конфеты ешь за них, - сказал Чувал.
- У меня, робятки, зубов нету, - он прошамкал губами, потом с надеждой
поглядел на пришедших. - А шкалик не прихватили для меня?
Чувал с Маклаком переглянулись.
- Мы взяли было шкалик, - сказал Чувал, - да на нас в Волчьем бандиты
напали. Я этим шкаликом четверых уложил, а вон на Федьке рубаху изорвали.
- То-то я гляжу - рубаху попортили. Мотри, Федька, отец узнает,
прибьет. Ох, робятки! Фулюганы вы все, фулюганы... Проголодались, поди?
Вон картошка печеная. Поешьте.
Чувал с Маклаком набросились на картошку, а Селькин, оправляя костер,
мечтательно сказал:
- Сон я видал чудной, робятки...
- Поди, со святыми угодниками водку пил, - прыснул Чувал.
- Не... Военный сон-то. Будто к нашему Тиханову немец подступил... Под
самый овраг. И весь наш народ высыпал на Красную горку. Такая сила народу
- пушкой не пробьешь. И все вооруженные: кто с вилами, кто с косой, кто с
чем. И будто бы меня назначили главным полковником. Я беру кол и сажусь на
Чалого. Ну, обращаюсь к народу, зовите попов! Пусть выносят иконы и
херугвы... Пойдем супостата бить.
Вдруг с того конца лощины от низкой впадины, заслоненной чахлым
кустарником, раздалось заливистое утробное ржание. Ребята вздрогнули,
подняли головы:
- Чья это такая горластая, холера ей в бок! - выругался Федька.
- Это, робятки, мой Чалый. Это его голосок, - ласково сказал Селькин.
- Да он вроде бы немой у тебя, - сказал Чувал.
- Он зря не кричит... Когда наистся, тогда и голос подает. Стало быть,
пора по домам. Будите робят.
- Постой, дядь Максим, а как же сон? - спросил Федька. - Немца-то
отогнали от Тиханова?
- Отогнали.
- И далеко?
- Ажно до бреховского леса. Там пускай бреховские стараются.
4
Зиновий Тимофеевич Кадыков, председатель тихановской артели, неизвестно
по каким делам был вызван в РИК. Исполком помещался на первом этаже
огромного дома купца Каманина. Кадыков не бывал в этом доме более десяти
лет. Когда-то, еще до революции, он был взят мальчиком в каманинские
магазины, стоявшие рядом с этим домом.
Поначалу, в восемнадцатом году, и дом и магазины были конфискованы. Но
так как в Тиханове в те поры даже волости не было, то занять такие
помещения было нечем. Магазины снова сдали частникам в аренду, а дом
незаметно перешел опять во владение семьи Каманиных. Константин
Илларионович, сын купца, служил доктором в волостной больнице и был
человеком уважаемым.
И магазины и дом возвышались над Тихановым, как дубы над мелколесьем.
Дом, построенный земством в девяностых годах прошлого века, стоял под
зеленой крышей, с ажурными железными коронами над печными трубами, с
широким резным карнизом, с развернутыми во всю ошелеванную стену
наличниками, похожими на диковинную кружевную вязь. А низ был кирпичный, с
четкими рустами, с высоким цоколем, разделанным под шубу... Внизу, внутри
дома, стены были обшиты мореным дубом, а печи из белоснежного крупного
кафеля... На втором этаже Кадыков никогда не бывал. Говорили, что полы там
застланы паркетом. Мальчиков туда не пускали. Их место было в магазине да
на складах на втором этаже над магазинами в широких и просторных
помещениях, похожих на железнодорожные пакгаузы. Три магазина размещались
в одном здании и помостом были обнесены, высоким, многоступенчатым, как
паперть в церкви. Какая сила народу стекалась сюда в базарные дни...
Теперь наверху, где были склады, разместилась милиция, а из трех магазинов
работал только один - промкооперация, а два других, сданных лавочникам
Волгореву и Зайцеву, были еще зимой закрыты.
Странные дела произошли за этот год, думал Кадыков. Иван Зайцев,
наживший на торговле в Тиханове за тридцать лет целое состояние, закрыл
оба своих магазина, продал двухэтажный дом под райзо и укатил куда-то в
Казань. Волгорев тоже закрыл магазин и уехал в Нижний... Даже дом свой
оставил на произвол судьбы. И Константин Илларионович Каманин почти даром
отдал свой дом райисполкому. Правда, взамен ему привезли новый сруб из
кондового леса пятистенного дома о двенадцати окнах. Константин
Илларионович просил поставить новый дом рядом со старым или хотя бы
напротив. Но ему не разрешили... Рядом нельзя, потому как РИК, да еще
райком... А напротив площадь решили оставить чистой для демонстраций.
Тогда Каманин уволился из больницы, забрал свою семью - жену с детьми,
мать старую, вдовую сестру - и уехал в Касимов. А в каманинском доме
второй месяц, как разместились главные учреждения вновь созданного района.
И неожиданно Тиханово выделилось на всю округу, и потускнела перед ним
слава бывшего волостного села Желудевки.
Да и так, само по себе изменилось село, поотстроилось за каких-нибудь
последних семь-восемь лет - прямо не узнать. На месте осиновых да
березовых потемневших от времени изб с соломенными крышами, придавленными
корявыми дубовыми приметинами, появились красные кирпичные дома с высокими
цоколями из белого тесаного камня; вместо земляных да глинобитных подвалов
выросли кладовые с железными крышами; улицы камнем замостили, мосты
перекинули через овраги. Вот они что делают, государственные кредиты, да
кооперация, да вольные промыслы, артели, торговля... Купцы разоряются, а
кооперация стоит. Ну да и то сказать - налоги подсекают под самый корень
купеческие доходы. Зато мужикам воля, - стройся, ребята, работай, торгуй
на всю катушку. Артель сколотили - все льготы ваши. И всякая поддержка
тебе и от властей, и от банка, и от торговых заведений. Что значит
кооперация... Милое дело.
Кадыков шел в райисполком в самом добром расположении духа. Зиновий
Тимофеевич приятно удивился оттого, что в прихожей увидел старый
каманинский ковер, плетеный в красную с желтым шашку, с длинными суровыми
кистями по контуру. И диван стоял старый, тот самый, обшитый кожей,
когда-то черной, но промызганной на сиденье до рыжины. А зеркала, высокого
и узкого, в темной дубовой раме, стоявшего в углу возле вешалки, теперь не
было. На диване сидела сторожиха - грузная Гликерия Борзунова, по прозвищу
Банчиха, и вязала черный шерстяной чулок.
- Здравствуйте! - сказал Зиновий Тимофеевич, сам удивляясь - откуда
вырвалось это вежливое словцо? Чтоб Гликерию величать, да еще на "вы"?
- Тебе куда? - спросила она, не отрываясь от чулка.
- В РИК вызывали.
- Обожди. Я счас... - Она сколола спицею вязку с клубком ниток и вышла.
- Ничего себе порядок, - усмехнулся Кадыков.
Он вспомнил, как здесь вот, на этом диване, сидели приказчики, поджидая
дозволения от самого - пройти наверх, на доклад. Приглашала их Липа,
тоненькая, беленькая горничная, носившая черные платья с высоким белым
воротником. В нее влюбился младший сын Каманина, Костя, тогдашний студент
Харьковского университета. В ногах у отца валялся, разрешения просил
жениться. Но отец наотрез отказал. Тогда Костя ночью запряг рысака,
посадил Липу и укатил в Пугасово. А оттуда - в Москву поездом. Год прожил
с Липой, ребенка нажил и снова умолял отца... Не тут-то было. Тогда Костя
подписал ей три векселя из своего наследного пая. Она приехала и вырвала у
старика деньги. А Костя привез в жены из Харькова купеческую дочь -
толстую необразованную хохлушку. Она конюха Ефима называла Юхвимом. И все
приказчики смеялись.
Вошла Банчиха:
- Ступай! Тебя там Возвышаев ждет.
- А где он сидит?
- Тую комнату пройдешь... В ней, значит, управдел Митька Ботик. А
дальше будет самого комната.
Возвышаев, председатель РИКа, встретил Кадыкова любезно - за руку
поздоровался, в кожаное кресло усадил. Сам он сидел за обширным дубовым
двухтумбовым столом, украшенным всякими резными мордами да фигурными
наплывами. Они были хорошо знакомы еще по желудевскому волкому, а с
открытием района в этой организационной суматохе встречались редко; всего
дважды выступал у них в Тиханове Возвышаев - на пленуме сельсовета да на
сельском сходе в трактире. Да еще в клубе виделись на районных совещаниях.
Возвышаев - мужчина осанистый, рослый, в защитного цвета френче с
нашивными карманами, перехваченном широким командирским ремнем, в черных
галифе, в шевровых сапогах бульдо с наколенниками, на высоких каблуках,
начищенных до масленого блеска. И волосы у него блестят, припомажены,
прилизаны, расчесаны так, что загогулиной на лоб приспущены. Лишь один
плевый недостаток налицо - левый глаз немножечко, но все же косит.
- Рассказывай, Зиновий Тимофеевич, как дела в артели? - председатель
откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
- Чего про них рассказывать... Дела - они и есть дела. Их словами не
меряют.
- Ну, это смотря по тому, какие слова. Есть слова поважнее любого дела.
- Что это за слова? - Кадыков сделал ударение в конце фразы
по-пантюхински, чуть растягивая концевую гласную. Они, мол, подвывают, как
смеялись в Тиханове над пантюхинскими.
- А те самые, которые определяют в политике линию главного направления.
- Да разве я против линии главного направления? - Кадыков вскинул
острый подбородок, и его карие татарские глаза удивленно округлились.
- Не об этом речь... Ты скажи сперва - какая линия главного направления
в текущий период для деревни? - Возвышаев правым глазом смотрел в упор на
Кадыкова, а левым - куда-то в угол.
Кадыков невольно поглядел тоже туда, в угол; там стояла кафельная печь
с начищенным бронзовым отдушником.
- Ну, какая линия? - Известно - строительство новой социалистической
деревни, - уверенно ответил Кадыков.
- Попал пальцем в небо... Это задача во всемирном масштабе, понял? А в
текущий период главная линия - ликвидация кулачества, как класса.
- Ну это само собой!
- Вот и расскажи, чем вы занимаетесь в артели?
- Как чем? Сейчас кирпич бьем, потому как самое время: яровые посеяли,
лошади на лугах, навоз будем возить после Троицы... Сто тысяч уже
обожгли... Думаем, до покоса еще тысяч сто отгрохать... А бригада
каменщиков дома кладет. Капке заложили, а Косте Бердину заканчиваем. Под
крышу подвели. Дальше нас не касается. Мы только кладем стены. По
четыреста рублей за дом.
- Ты мне тут свой прейскурант не выкладывай. Меня не интересует, почем
ты кирпич продаешь и за сколько дома кладешь. Я тебя вызвал, чтобы
поговорить о классовом подходе. Все зажиточные элементы мы берем на
строгий учет. И что же мы видим? Некоторые из этих элементов укрываются у
тебя в артели. Персонально - Успенский и Алдонин.
- Какие же они элементы? - Кадыков вскинул опять подбородок. -
Успенский счетоводом работает, подряды снимает, Алдонин на обжиге. Без
него и печи не кладут, и челы не распечатают. Он лучшую хрущевку выдает.
- Это что еще за хрущевка?
- Известь комковая, негашеная... Первый сорт! Когда распускается -
курицу в ней сварить можно. Однажды повезли мы ее в Свистуново на телегах,
а брезента не взяли. Погода ясная. Вот тебе, до Прудков не доехали - облак
налетел и хлынул дождь. Как она защелкает, задымит... Лошадей не видать.
Скорей давай распрягать... Еле спасли лошадей. А телеги пожгли.
- Ты чего мне дым в глаза пускаешь? Тебе про Ивана, а ты про болвана. Я
говорю - пригрелись у тебя кулаки. Давай вывод.
- Как пригрелись? Дак Успенский с Алдониным артель создавали.
- Во-во, еще интереснее! С какой же целью они ее создавали? С целью
личного обогащения и маскировки. Понял? А сам ты страдаешь правым уклоном.
- Какой уклон?.. Что я, хромой, что ли?
- Бдительность у вас захромала.
- У нас все строго... на паях. Сам Успенский учет ведет. Какая ж здесь
маскировка?
- Ничего ты не понял. Хорошо, давай подойдем с другого конца. Кто такой
Успенский? Социальное происхождение?!
- Сын попа.
- О! Человек религиозного культа...
- Он же офицером был... Потом командиром в гражданскую... Военным
столом волостным заведовал. Я еще козырял ему, когда со службы пришел.
- Вы ему и теперь козыряете. Нашли начальника... Бывший командир! Вот
именно - бывший. Живет на широкую ногу в поповском доме... Рассматривать
Успенского как скрытый элемент. От должности в артели освободить. Понял?
Кадыков помедлил и сказал:
- Понял. А как с Алдониным?
- Алдонин... Алдонин пусть пока работает, поскольку в руководстве
участия не принимает. Но учтите - никаких поблажек.
- Он же с броненосца - не то "Потемкин", не то "Марат". У него лента за
революционные заслуги есть.
- Лента в сундуке лежит, а на дворе у него молотильная машина.
- Инвентарь у нас не обобщен. Что ж такого?
- А то самое... Перерожденец он. В кулаки метит.
- На его машине всем артельщикам хлеб молотят. Что ж тут плохого?
- Плохо то, что ваша артель не форпост социализма в деревне, а скорее
наоборот - арьергард! То есть вы плететесь в хвосте колхозного движения.
Хвостизм! Вот возьми брошюру товарища Митрофанова. - Возвышаев достал из
ящика письменного стола небольшую книжицу в бумажном переплете и подал
Кадыкову: - Во, "Колхозное движение". Здесь все написано. Хотя данный
автор хромает на правую ногу. Учти это. Читай и готовься к обобществлению
всего имущества.
- В нашей артели это не пройдет - тяжелый народ.
- Там посмотрим. А Успенского надо уволить.
Возвышаев встал из-за стола, пожал Кадыкову руку и проводил его до
двери.
Ничего себе гребля с пляской получилась, думал Зиновий Тимофеевич.
Легко сказать - уволить Успенского... А с кредитами кто будет заниматься?
Кто сведет счеты в магазине? Кто подряд вести будет? Кто заработок выдаст?
На Успенском вся артель держится. Ну, что он, Кадыков? Только считается
председателем... А так - вместе с мужиками бьет кирпич, стены кладет да за
прилавком стоит...
В артели был свой магазин: торговали скобяными товарами да хомутами,
дегтем. Товары давало государство в кредит из расчета десяти процентов
годовых. Прибыльная торговля! Магазин их стоял возле Капкина пруда на краю
базарной площади. Там, при магазине, и конторка их была, где вел дела
Успенский.
Шел туда Кадыков и думал: кой леший толкнул его, человека из Пантюхина,
связаться с тихановской артелью. Село торговое, народ здесь избалованный,
хитрый... Эх, голова два уха! Сидел он преспокойно в милиции, тушил пожары
да воров гонял... Дело нехитрое, а главное - все зависит от твоей ловкости
да сообразительности. Увидел белый дым - значит, солома горит, а если дым
черный - жилье. Бей в набат, собирай народ, кого с бочкой, кого с ломом
или топором, лопатой. И командуй. Чего уж лучше! Так на тебе, скрутили
его, обротали и в артель сунули. А он, дурак, еще и согласился...
"Передний край социализма!.." Вот уйдет Успенский - и закукарекаешь на
этом краю-то...
Мода на артели появилась в Тиханове года три-четыре назад после
роспуска Скобликовской коммуны. Коммуну заложили еще в девятнадцатом году
в имении помещика Скобликова. Помещика выселили из большого дома в
пятистенный флигель, оставили ему пару лошадей, сбрую для них,
двухлемешный плуг и прочий инвентарь на единоличное хозяйство, а в большом
доме расселились коммунары, приехавшие с железной дороги не то из Потьмы,
не то из Моршанска... да еще несколько касимовских речников с потопленных
пароходов. Коммуну заложили с размахом: объединить всех тихановских мелких
производителей под красное знамя общего труда. И название придумали
коммуне подходящее: "Заря новой жизни". И по широкому карнизу помещичьего
дома натянули красный лозунг: "Да здравствует всеобщее счастье!"
Но тихановские мужики не торопились строиться в одну колонну с
коммунарами и идти в поход ко всеобщему счастью. Местный острослов из
Выселок Федот Иванович Клюев пустил по народу едкую присказку: "У них, в
коммуне, порядок такой: кому на, кому нет". И за четыре года в коммуну
вступили всего три человека: два тихановских кузнеца, Ларион Лудило да
Левой Лепило, да еще молотобоец Серган с Выселок. Лудиле и Лепиле положили
жалование от коммуны, в поле они не ходили - стучали молотками в своих
кузнях, плуги да бороны чинили коммунарские, да еще подрабатывали на
заказах со стороны. Чего ж им не жить? А Серган, кроме права стучать
молотом по наковальне, получил еще постель с чистым бельем в барском доме.
Ему, бобылю из древней избенки, жизнь на готовых харчах да еще сон в тепле
- показались земным раем. Но рай для Сергана оказался недолговечным:
начался нэп. Коммунары поразъехались: кто подался опять на железную
дорогу, кто на речные затоны, а кто двинулся в Растяпин на строительство
новых заводов. В помещичьем доме открыли волостную больницу.
Скобликова на этот раз переселили на конец Выселок - дом ему построили
всем миром - пятистенный, с открытой террасой, с бревенчатым подворьем.
"Не обессудь, Михаил Николав... Живи на здоровье". А бедный Серган ушел
опять в свою слепую двухоконную избушку.
Вот от Скобликова да Сергана и пошли по Тиханову артельные замашки.
Первым сколотил артель Скобликов; он вывез из поместья токарный станок -
сам был хорошим токарем и с братьями-колесниками Клюевыми организовал
первую тележную артель. Получили кредиты, железо, наряды на гнутье ободьев
в госфондовских дубках под Бреховом. Куда с добром! Веселое время
наступило. За Скобликовым сколотили артели братья Костылины, тимофеевские
ведерники. И эти получили кредит, железо... и даже лавку свою открыли -
скобяными товарами торговали. Братья Амвросимовы создали настоящий
кирпичный завод под Выселками - две печи обжига на полтораста тысяч штук в
год, пять сараев для выкладки сырца, глиномялку привезли из Москвы да
известняк обжигали - выдавали первосортную комковую хрущевку. Работали
почти круглый год -
...Закладка в соц.сетях
