Жанр: Драма
Мужики и бабы
...м с Чарноусом на диване.
- Разбирать, так всех сразу, - сказал Озимов. - Чего поодиночке
таскать, как хорек цыплят.
- Да, да, товарищи. Давайте перенесем на конец кампании. Может быть,
некоторые поймут, подтянутся, - сказал Поспелов, вставая.
Тяпин подошел к Марии и слегка толкнул ее локтем:
- Ну, Маша, скажи Озимову спасибо. Не то ощипали бы тебя, как курицу.
- Жаль, жаль, что разное отменили, - сказал Ашихмин, подходя к
Возвышаеву. - Я хотел насчет учителей степановских поговорить.
- А что там случилось? - поспешно спросил Чарноус, вставая с дивана.
- Отказываются!
- Как? От чего отказываются?
- От хлебозаготовок. От конфискации имущества. Предложил митинг
провести на распродаже - отказались. И мутит воду, по-моему, Успенский.
- А-а, этот обиженный! Он когда-то военным столом заведовал в волости,
- сказал Возвышаев. - Типично правый элемент.
- Педагог хороший, - сказал Чарноус и, вроде извиняясь, добавил: -
Инспектор хвалит его.
- В наше время мало быть только хорошим педагогом, - возразил Ашихмин.
- Учитель - проводник политики партии на селе. А он по взглядам не то
эсер, не то славянофил, и не поймешь.
- Хорошо! Мы разберемся, - заверил его Чарноус.
- И разбираться нечего. Правый уклонист, - сказал Возвышаев.
- Впрочем, в одном деле он меня удивил, - сказал Ашихмин уже у порога.
- Приехали в Степанове тихановские представители агитировать его за
вступление в колхоз. И он, знаете ли, согласился. Все имущество отдает
колхозу: и дом, и амбар, и коров, и лошадь...
- Вовремя сообразил, - усмехнулся Возвышаев. - Мы бы у него и так все
отобрали. Добро это попом награблено и принадлежит народу. Просто его
кто-то предупредил.
- Ах, вон оно что! Тогда мне все понятно, откуда забил источник
благородства, - со значительным выражением поджал губы и покачал головой
Ашихмин.
- Мы все выясним, все выясним, - торопливо говорил Чарноус и кланялся у
порога, пропуская всех впереди себя.
6
В семье Бородиных обеденное время, а еще перед ужином было не только
долгожданным, но и веселым, людным и каким-то отрадным.
До нынешней осени частенько приезжали и приходили гости, а перед тем,
как сесть за стол, подолгу беседовали в горнице. Младшие девочки Елька и
Саня просились гостям на руки и любили теребить кофты да полушалки, а то
расчесывать бороды или усы. Особенно одолевали бабу Грушу - Царицу.
- А почему тебя Царицей зовут?
- Нос у меня царский, дитятко, да голос зычной, как у Ильи Муромца. Вот
и зовут, стало быть...
- А почему у тебя бороды нету?
- Нам с дедом одну бороду дали на двоих. Дед Филипп унес ее.
- Куда?
- На тот свет.
- А ты сходи на тот свет и принеси ее...
И хохот на всю горницу. Больше всех приставала с расспросами бойкая
шалунья Елька, прозванная отцом ласково Коконей-Маконей.
Сережа, напротив, был молчалив и застенчив, он любил незаметно присесть
где-нибудь в уголке и слушать, слушать без конца эти разговоры взрослых о
войне да о колхозах, о тяжелых дорогах, о плутании в метель, о встречах с
волками, а то еще про нечистую силу. "Иду я, братушки, с мельницы через
выгон в самую полночь... Осень, грязь... в двух шагах ничего не видать. Он
и летит. Голова вроде вон конфорки, круглая и светится. И хвост лентой
вьется, искры от него во все стороны. Стоп - себе думаю... Это же змей..."
Этой осенью гости перевелись, так ребятишки придумали другую забаву -
как только отец, убравшись со скотиной, приходил к обеду, они с визгом и
хохотом бросались на него с печки, с полатей, лезли по ногам с полу,
забирались на плечи, на спину и весело приговаривали: "Пилю дуб! Пилю
дуб!" Это у них называлось - спилить дуб. Андрей Иванович топтался, как
слон по полу, подходил к высоко взбитой, убранной постели и, придерживая
детишек, издавал громкий вздох: "Ух ты, спилили!" И валился вместе с ними
на кровать.
То-то было визгу и хохоту, барахтанья в подушках ребятишек, пока не
разгоняли их сердитые окрики матери:
- Вы опять всю постель скомкали? Вот я вас мутовкой да по мягкому
месту... Да по башке родителя вашего, который дурью мучается...
А за обедом сидели чинно, работали ложками вперегонки, особенно когда
мясо таскали из чашки по общей команде отца.
- Папань, ты говорил - ноне сниматься пойдем к фотографу, - сказала
Елька, отработав ложкой.
- Я тебя сам сниму, - ответил Андрей Иванович, подмигивая Надежде.
- В ботинях? - обрадовалась Елька.
- Ага. Давай, тащи их!
Елька соскользнула со скамьи и побежала в горницу за новыми
ботиночками.
- Вот они, вот мои ботини! Снимай!
- Это мы сейчас... Надевай их!
Андрей Иванович принес сапоги, поставил на табуретку Елю и сказал:
- Ну, Коконя-Маконя, покажи, как ты будешь стоять у фотографа?
- Вот как! - Еля вытянула руки по швам и замерла.
Андрей Иванович поднес сапоги к вискам, накрылся черным платком и
поглядел, пригнувшись, из-под платка на Елю:
- Ты меня видишь?
- Вижу, - ответила Еля.
- И я тебя вижу. Завтра будет карточка готова.
Маруся, Елька, Саня захлопали от радости в ладоши, а Сережа и мать
засмеялись.
Тут и вошел Санька Клюев, снял шапку и, глядя себе под ноги, изрек от
порога:
- Андрей Иванович, тятька тебя зовет.
- Что случилось?
- Нам штраф принесли, семьсот рублей. Ежели ф не заплатите, говорят, в
двадцать четыре часа, все отберем и распродадим.
- Кто говорит?
- В бумаге написано. Мамка в голос вопит. Не знаем, что и делать.
- За кем еще ходил?
- За Алдониным, за Бандеем.
- Ладно, приду, - сказал Андрей Иванович, провожая парня.
- Доигрались, - сказала Надежда.
За столом Бородиных воцарилась мертвая тишина, даже ребятишки
присмирели, толком не понимая - что случилось, отчего так посуровели отец
с матерью.
Наконец Андрей Иванович обмыл над лоханью руки, обтер полотенцем усы и
двинулся к вешалке.
- Не ходил бы, Андрей, - неуверенно сказала Надежда.
- Еще чего? - отозвался сердито Андрей Иванович от порога.
- А может, всех вас там на заметку возьмут, как эти самые алименты.
- Ты вон со стола убирай. Да скотину напои, - насупившись, отвечал
Бородин, натягивая шапку. - А в мои дела не суйся. Я и без тебя разберусь
как-нибудь.
- Гляди-ко, твои дела... А это чьи дела? - показала она на детей. -
Дядины, что ли? Ежели с тобой что случится, куда их девать? Тебе ж на шею
не намотают их, а со мной оставят.
- Намотают, намотают, намотают, - засмеялась Елька и замахала
ручонками.
- Цыц ты, бесенок! Типун тебе на язык, - шлепнула ее мать.
Та притворно захныкала.
- Ладно тебе каркать, ворона! А то, не ровен час, накаркаешь беду, -
сказал Андрей Иванович. - Не могу ж я к человеку задом обернуться? Надо же
посоветоваться, помочь ежели в чем. Иль мы не люди? Сегодня его тормошат,
завтра за меня возьмутся. А мы, как тараканы, по щелям расползаемся? Так,
что ли?!
- Тебя разве перетолкуешь? Ты как жернов на помоле - закрутишься, так
черт не остановит. Ступай, ступай, только потом не пожалей. Локоть близко,
а не укусишь.
- Ты чего, сдурела, что ли?
- Не я сдурела, а вы с ним вместе сдурели. Уперлись, как быки. Довели ж
ему задание на сто пудов, так пусть сдает. Чего ждать-то? Власть шутить не
любит. Поперек пути пойдешь - все потеряешь. Не он первый, не он
последний. Чего он ждет?
- Да голова - два уха! Сегодня они сто пудов наложили - отдай им без
слов, завтра, глядишь, еще сто привалят. Вон как Костылину. Не то еще и
двести запишут. У них аппетит, как у того Тита, что с большой ложкой лезет
за стол кашу есть. Ежели окорот им не давать, они нас без порток по миру
пустят. Понятно?
- Тоже нашлись укоротители! Смотрите, сами на задницу не шлепнитесь.
Окорот! Кому, властям, что ли?
- Да ведь власть-то из живых людей состоит, а они все разные. Один прет
напролом, глаза вылупив, а другой и посмотрит, что к чему... Да что с
тобой говорить! - Андрей Иванович махнул в сердцах рукой и вышел.
А что, пожалуй, Надежда права, думал он, идя к Федоту Ивановичу. Такая
карусель завертелась, что поперек дороги станешь - сомнут. Клюев не
понимает этого - больно азартен до выгоды. Где что услышит насчет купли и
продажи, да по дешевке - ночи не будет спать, на край света улетит, а
достанет. Недаром его Совой прозвали: "Энтот на локте вздремнет и снова на
добычу улетит". Он и мышью не побрезгует, уберет, ежели оборот от нее
будет. После отмены продразверстки, когда ввели свободную торговлю хлебом,
они с братом Спиридоном по три тысячи, а то и по пять тысяч пудов зерна
скупали за один базар, засыпали доверху свой семейный амбар, потом
нанимали обозы и отвозили его на окскую пристань Ватажку, с Амросиевыми
состязались. Прибыль - по копейке с пуда. Над ними смеялись: "Сова, дерьмо
клевать и то выгодней - далеко летать не надо". А они богатели - по
тридцать и по сорок рублей с каждого базара брали. Вот тебе и дерьмо!
Спиридон молотилку купил, а Федот расстроился, как купец Иголкин - к
пятистенному дому вышку прирубил да еще теплую мастерскую сложил из
кирпича, что твой цех. Весь двор и подворье обнес высокой кирпичной
стеной, инструменту накупил дорогого, австрийского и колесы точить начал.
Руки у него золотые, ничего не скажешь. Но азарт, зарасть покоя не давали.
Мало колес! Шерстобитку подкупил, валенки валять начал в зимнюю пору, а
по весне еще и кирпич подряжался бить. И когда он только успевал все
делать? Семижильный, что ли? Видать, уж порода такая.
Дед его, Омеля, помер через свой азарт. Как напьется - бьет себя в
грудь и кричит на весь проулок: "Я капитан!" В Астрахани на ботике людей
перевозил с берега на берег. Вернулся домой с неукротимой жаждой -
разбогатеть. А земли - всего две души. Так он половину надела морковкой
засевал. Вот и ковырялся в ней - всю осень ходил грязный, как боров из
лужи. Только что не течет с него. Все морковку продавал на базаре. Про
него говорили, смеясь: капитан красным товаром торгует. А как землю
получил после революции, так первым делом желоб вырубил из мореного дуба
величиной с добрую лодку. "Ты что, Омеля, али купаться задумал в
желобе-то?" - "Я, братушки, к этому желобу четыре лошади поставлю". -
"Откуда ты их возьмешь?" - "Куплю!" - "На что купишь, на какие шиши?" - "А
вот с морковы разбогатею. Таперика земли много".
Но разбогатеть с моркови так и не успел. В большой пожар двадцатого
года он зацепил желоб вожжами, выволок его со двора на дорогу и тут же
помер. Надорвался...
Возле кирпичного подворья Клюевых, привязанная за кольцо, стояла
накрытая попоной лошадь. Эге, кто-то издалека прискакал, подумал Бородин.
Он прошел по дорожке из красного кирпича, выложенного елочкой на подворье.
Входом парадным хозяева, видно, никогда не пользовались, двустворчатая
дверь была забита наглухо, и на каменных ступенях крыльца торчал рыжий,
спаленный морозом пырей. На подворье Бородин заметил свежую кучу березовых
болванок, приваленных к стенке мастерской. Ба! Да это ведь Скобликове
добро-то перекочевало сюда. Видать, в ту ночь Клюевы не спали.
В горнице за столом кроме хозяина сидели брат его, Спиридон-безрукий
(руку оторвало ему на молотилке), Мишка Бандей, Прокоп Алдонин, Иван
Никитич Костылин да еще бродячий юрист Томилин, который забрел из далекой
Елатьмы. Он летел сюда, как ворон на добычу; чуял, когда мужиков трясли.
Появлялся он здесь и в ту пору, когда прогрессивным налогом обкладывали, и
когда самогонщиков гоняли, и когда торговлю хлебом запрещали, ловили на
ночных дорогах подводы с зерном.
Завидя его высокую сутулую фигуру в длинном черном пальто, как в
сутане, бабы шарахались в стороны и торопливо, истово крестились: отнеси,
господи, от порога моего. Тот, к кому он сворачивал, обреченно опускал
голову и смиренно выслушивал - куда надо идти жаловаться и кому писать
прошение. И вот что диво: горожане знали одного Томилина, а поселяне -
совсем другого; в городе Томилин околачивался возле трактира да пивной,
попрошайничал, кривлялся, изображая из себя то артиста, то певца, то
скомороха, а здесь, по селам, ходил угрюмый и важный, как поп, и вместо
грязной рубашки с галстуком надевал черную просаленную, как власяница,
толстовку. "Перво-наперво изложите вашу обиду, кто вас потревожил? А
насчет закона не беспокойтесь - распутаю и напишу куда следует".
Он и рассказывал, покуривая "козью ножку", заложив ногу на ногу в
латаных и растоптанных сапогах. Бородин снял шапку и, распахнув полушубок,
присел на скамью. Ему кивнул головой хозяин, и он кивком головы
поздоровался со всеми разом. Слушали Томилина все, угрюмо насупившись.
- Вы, мужики, народ упрямый и недоверчивый. Пока вас оглоблей по шее не
ахнут, вы и не почешетесь. Ведь ясно же - проводится политика ликвидации
кулачества как класса. В этой связи надо перестраивать свое хозяйство -
видимую часть его надо уменьшать, а невидимую - увеличивать.
- Это какая же видимая, какая невидимая? - спросил Прокоп.
- Видимая часть та, что состоит на учете в сельсовете, а невидимая
часть лежит у тебя в кармане.
- А чего с этой невидимой частью делать? В карты ежели спустить или
пропить, - сказал Бандей.
- Деньги, ежели они находятся при трезвой голове, могут делать еще
деньги.
То-то и видно, что за трезвая у тебя голова, подумал Бородин, глядя на
его отекшее серое лицо с проваленными подглазьями.
- Нет, - сказал Федот Иванович, - этот оборот не для нас. Наше
богатство - вот оно! - выложил он на стол огромные, как лопаты, ладони. -
К ним нужен еще добрый инструмент да справное хозяйство - иначе с голыми
руками ничего путного не сотворишь. В каждом деле должен быть упор, но
когда этот упор выбивают из-под тебя, тогда как? Ну, продам я хозяйство,
продам инструмент, а самому куда деваться? В город на торги, что ли?
- Зачем в город? Здесь оставайся, - смиренно отвечал Томилин. - Вступай
в колхоз. Уравняй себя со всеми иными прочими в этой видимой части. А
дома, для себя - ты тот же мастер. Или тебе заказы не принесут? Принесут.
Кому самопряху сделать, кому кадку, кому рубель... Да мало ли нужды в
хозяйстве у каждого останется.
- Это что же выходит? Вы мне вроде бы советуете отвесть самому и
лошадей, и коров, и весь инвентарь энтим голозадым? Отдай жену дяде, а сам
ступай к б....? Нет уж, дудки. Пускай лучше порушат и хозяйство мое, и
меня с ним, ежели ф есть у них такое право. А я погляжу, погляжу! - Клюев
сжал кулаки и стукнул себя по коленке.
- О каком праве ты говоришь, Федот Иванович? - сказал Костылин. - Разве
тебя по праву обложили? Ты же все налоги выплатил? Ну! И я выплатил. Я
даже одно твердое задание оплатил, так второе дали. Откажемся - разорят
вконец. Вон Лопатина в Степанове из дому выбросили и все имущество
распродали. Ступай теперь на все четыре стороны, ищи свое право. Куда хоть
жаловаться? - спросил он Томилина.
- В этой связи надо писать в президиум ВЦИК на имя товарища Калинина, -
ответил Томилин.
- А что толку от этих писаний? - сказал Бандей. - Туда писать, что на
луну плевать, только себя тешить пустой надеждой.
- Ну, не скажите, - возразил Томилин. - Михаил Иванович - свой человек,
он из тверских крестьян.
- Ты сколько ему писал жалоб-то? - спросил его Прокоп. - У тебя на
голове волос, поди, меньше будет, - глянул он на лысеющую голову Томилина.
- И что ж, на все ответ приходит?
Тут расхлестнулась дверь, и, грохая сапогами, ввалился Федорок Селютан.
- Здравствуйте, с кем не виделись! - загремел он от порога. - Кого
ждут, а кто и сам идет.
- У нас лишних не бывает, - отозвался хозяин. - Присаживайся, Федор! -
И опять Томилину: - Вы вот что скажите: отчего этот свой человек из ВЦИКа
многого не замечает? Или задание такое получил?
- До всех у него руки не доходят, - ответил Томилин. - Сколько нас?
Миллионы! А он один. Но верить надо, что твое дело дойдет.
- Н-да. И тут верить надо, - сказал Иван Никитич. - А я вот вам что
скажу, мужики. Политика - такая штукенция, что она существует сама по
себе. Ты в нее вошел, как вот в царствие небесное, а назад ходу нет. Там
уж все по-другому, вроде бы и люди те же, а летают; ни забот у них, ни
хлопот - на всем готовом. А порядок строгий: день и ночь служба идет.
Смотри в оба! Перепутаешь, не ту молитву прочтешь - тебя из ангелов в
черти переведут. Нет, мужики, им не до нас, они своими делами заняты. Так
что надеяться нам не на кого. Есть у тебя своя голова на плечах - вот и
кумекай, чтобы не попасть как кур во щи.
- Извини, братец, но у тебя понятие о политике старорежимное, -
усмехнулся снисходительно Томилин.
- А ты что, политик? Юрист, да? - спросил Селютан, выкатывая на него
белки.
- Да, юрист, - качнул головой Томилин.
- Тогда ответь на такой вопрос: почему Ленин ходил в ботинках, а Сталин
ходит в сапогах?
- Ну, это несерьезно!
- Как так - несерьезно? Видел на портретах - Ленин в ботиночках со
шнурками. И брюки отглажены. Все честь по чести. А Сталин завсегда в
сапогах. Почему?
- Такая уж форма одежды. Сталин - человек полувоенный, - ответил,
пожимая плечами, Томилин.
- Чепуха! - сказал Федорок. - Ленин был человек осмотрительный, шел с
оглядкой, выбирал места поровнее да посуше, а Сталин чертом прет, напролом
чешет, напрямик, не разбирая ни луж, ни грязи.
Все засмеялись, задвигались, зашаркали сапогами.
Вошла в горницу через внутреннюю дверь худая горбоносая старуха, мать
Клюева, прозванная на селе Саррой, хотя по крещению записанная когда-то
Сосипатрой. Сурово и прямо глядя перед собой, она несла в протянутых руках
графин с зеленоватой, как расплавленное стекло, самогонкой и краюху хлеба.
Положив это добро перед хозяином, она все с той же погребальной строгостью
прошла к переднему углу, зажгла лампаду перед божницей, перекрестилась,
кидая щепоть пальцев длинной худой руки, и вышла все с той же
сосредоточенной строгостью на лице, ни на кого не глядя и никого не
замечая. С минуту все молчали, будто покойника пронесли.
Хозяин, нарезая хлеб, стараясь расшевелить притихших гостей, весело
спросил Селютана:
- У тебя, Федор, на все есть готовый ответ. Скажи откровенно, платить
мне штраф или нет? Только подумай сперва.
- Тут и думать нечего: ежели дурак, то плати штраф. За что? Сам
подумай! Советской власти ты не должен. Налог внес, самообложение тоже,
госпоставки всякие и тому подобное. А это - беднота дурит, она свой оброк
на тебя наложила. Ротастенький старается, под корень тебя секут. Покажи им
вот такую малину, - он заголил по локоть руку и покачал здоровенным
кулаком.
- А если мое хозяйство разнесут? - спросил Клюев.
- Бери с собой Сарру и топай в Москву. Покажи ее в Кремле. Вот, мол, до
чего нас довели. Они испужаются и все вернут тебе сполна.
Бородин не выдержал и захохотал, потом, сглаживая неловкость перед
Клюевым, сердито сказал Селютану:
- Обормот ты, Федор! Тебя всерьез спрашивают, а ты жеребятину несешь.
Клюев, насупившись, молчал, а Иван Никитич, глядя в передний угол на
ровно светившую лампаду, сказал, вздыхая:
- Ох-хо-хо! Жизнь окаянная настала. Мечемся, грыземся как собаки,
прости господи! А про спасение души своей и подумать некогда. Я уж,
грешным делом, совсем запамятовал. Что за праздник ноне, Федот Иванович?
- Праздник не праздник, а все ж таки день Иверской иконы Божьей Матери,
- ответил Клюев.
- Да, да. Принесение иконы в Москву в царствование Алексея Михайловича.
Спаси и оборони нас, царица небесная. - Костылин торопливо перекрестился
и, склонив голову, задумался.
- Да, - подтвердил собственные мысли Прокоп. - Это верно. Кажное
явление Божьей Матери своей иконой отмечено. Одно слово - акафист.
- Всего было семьдесят пять явлений Божьей Матери. А вот почему теперь
их нет? - спросил все время молчавший Спиридон-безрукий.
- Явления Божьей Матери исторически никем не зафиксированы, - сказал
Томилин. - То есть это вроде мифологии.
- Чаво? - Федорок поглядел на него с презрением и добавил: - В другом
месте наставил бы я тебе самому эту пифологию под обоими глазами.
- Это не доказательство. Ты вот ответь человеку, почему теперь нет этих
явлений? Ясно же, что религиозный дурман схлынул и вера в чудеса пропала.
- Дурман никуда не схлынул; кто был дураком, тот дураком и остался. А
явлений нет потому, что бог махнул на нас рукой. Как вы, говорит,
деретесь, так и разберетесь.
- Логика оригинальная, но ответ не по существу. - Томилин отвернулся от
Селютана и забарабанил пальцами по столу.
Вошел Санька Клюев, одутловатый сутулый малый лет двенадцати. Он принес
тарелку соленых огурцов и на деревянной чаше квашеный вилок капусты.
Клюев-старший, заметив вилок на чаше, строго сказал сыну:
- Это кто ж надумал квашеный вилок на хлебную чашу класть?
- Бабаня подала из подпола.
- Бабаня! А ты чем думаешь? С него сок течет, а дерево влагу не любит.
Живо тарелку!
Бородин глянул на чашу и поразился ее диковинной резьбе: по широким
краям ее были рельефно выточены груши, да яблоки, да виноградные грозди
вперемешку с игрушечными седелками и хомутами. И только теперь, будто в
первый раз, заметил он и затейливую резьбу на божнице в виде петушков да
лисиц, и косяки оконные и дверные, покрытые резьбой на манер церковных
колонн, и верхний кружевной бордюр на изразцовой лежанке возле грубки. Ну
и ну! Такое вырезать да выточить может только человек, и взаправду не
спящий целыми ночами.
Санька принес еще тарелку и стеклянные стопки. Федот Иванович мотнул
ему головой:
- Присаживайся!
И тот, зардевшись от радости, с повеселевшим лицом, сел на лавку. Федот
Иванович нарезал вилок широкими ломтями, положил их на тарелку и полил
конопляным маслом, в стопки налил самогонки.
- Ну, будем здоровы, если не помрем.
Выпили дружно, с выдыхом, потом шумно хрустели капустой, разгоняя по
горнице тяжелый и смрадный запах сивухи.
- Явлений теперь нет, это верно, - сказал Федот Иванович. - Не слыхать
про них что-то. А вот к чему знамения бывают?
- Какие знамения? - спросил Томилин.
- Обыкновенные. Летом на старом бочаговском кладбище спаренных волов
видели. Не наших быков, а волов - с длинными, загнутыми кверху рогами.
Пытались их взять и наговором, и молитвой, по-всякому. Пропадают. Не
даются, и шабаш.
- Клад, наверно, - сказал Федорок.
- Клад рассыпается от удара. А эти даже к себе не подпускают.
Пропадают! Растворяются в воздухе, как пар с воды. Нет, это не клад. Это
знамение. Ох, не к добру. Вон, в Линдеровом лесу опять немка в белом
появилась. В старые времена ходила она и плакала в Ивановскую ночь. А
теперь, говорят, по осени ходит. Намедни Тарантас за дровами ездил. Да
припозднился. Она его и встретила на порубке. Стоит на пеньке, плачет и
все руки к нему протягивает. Лошадь как захрапит - да в сторону. Телега -
со шкворня долой. Вожжи оборвались. Лошадь с одними передками умотала, а
Тарантас пешком пришел. Инда поседел, говорят.
- Куда еще? Он и так седой как лунь, - сказал Прокоп.
- Что за немка в белом? Не призрак ли? - усмехнулся Томилин. - Ах,
темнота ваша!
Федорок положил свою каменную пятерню на плечо Томилину, так что тот
вильнул корпусом и охнул.
- Ты, паразит, зачем сюда пришел? Жалобы писать? Вот и сиди жди - когда
твоя очередь подойдет. А в разговоры наши не суйся! Понял?
- Федор! - осадил его Бородин. - Ты где находишься, на базаре?
- Это он базарит. Начитанность нам показывает. А я ему об уважении
напомнил.
- Линдерша, как говорится, здешняя. Эта не в диковину, - сказал Иван
Никитич, потом сделал выдержку и понизил голос: - А вот что царская дочь
появилась в наших краях, это, мужики, чудо из чудес.
- Фантазия. Царская семья вся была расстреляна, - не удержался от
возражения Томилин и опасливо покосился на Федорка.
Тот с выжидательной готовностью уставился на Костылина: чего, мол, с
ним делать - бить или подождать? - было написано на лице Селютана.
- Вся, да не вся, - сказал Костылин. - Анастасия уцелела. И за границей
об этом пишут.
- Интересно, как могла уцелеть она, ежели их в подвале дома купца
Ипатьева расстреляли всех в одну и ту же ночь?
- А ты что, сам расстреливал? - спросил все так же враждебно Томилина
Федорок. - Ежели ф люди говорят, значит, видели ее. Ну, игде она
появлялась? - обернулся к Ивану Никитичу.
- Говорят, она целый месяц в Касимовской типографии работала. Заехал за
ней брат царя, Михаил. И по дороге в Пугасово они ночевали у Тихона
Карузика. И будто бы, прощаясь, они сказали: граждане, пора надевать
кресты. Теперь уж, мол, недолго. Мы вернемся еще.
- Интере-эсно! - покачал головой Федорок, потом вдруг заматерился,
ударил по скамейке кулаком и заскрипел зубами: - Ух ты, мать твою
перемать! Давай еще по одной дернем!
Клюев, разливая самогонку, повеселев, покосился на Прокопа:
- Ну, и что ты скажешь, Прокоп Иванович? Как, будем платить или нет?
- Я свое все заплатил. Больше мне платить нечем.
- А ты, Иван Никитич?
Тот горестно вздохнул и потер лысину:
- Эх, Федот Иванович, Федот Иванович! Ты, брат, человек опытный и с
понятием. Ну неужто не видишь, что они только и ждут, чтобы мы
заупрямились? Тут нас и ахнут, как быка по лбу. Как вон с Лопатиным
поступили, так и с нами будет. Надо платить.
- А ты что отмалчиваешься, Андрей Иванович? - спросил Клюев Бородина.
- Иван Никитич прав. Ва-банк теперь не играют. Не такое время.
Заупрямишься - и сразу пойдешь в расход. Иные прыткие из начальства только
этого и ждут. Он, мол, несговорчивый. Зачем же самому напрашиваться на
конфискацию? Зачем облегчать им работу?
- Постой! Но ведь ты сам не внес сто пятьдесят пудов сена?!
- Я действовал окольным путем. Руку позолотил. Тройку гусей отдал. У
меня приняли. А ты и говорить ни с кем не хочешь.
- Не с кем говорить. Да об чем? Отдать семьсот рублей - значит, свести
со двора обеих лошадей и корову. Больше продать нечего. А что мне делать
без скотины? Как Томилину, по дворам итить? Нет уж, своими руками
хозяйство рушить не стану. Пусть берут, что хотят. - Он поднял стопку. -
Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать. Поехали!
Уже по-темному вернувшись до
...Закладка в соц.сетях
