Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...известно, очень любит его. Множество образцов этого животного, черных,
белых и пестрых, содержалось в святилище Бастет, обширном ядре города, где
они с обычным своим ленивым и бесшумным изяществом сновали среди молящихся
по стенам и по дворам; и их ублажали этим мерзким растением. А поскольку в
Пер-Бастете кошек чтили вообще везде, вообще в каждом доме, то запах
валерьяны примешивался здесь поистине ко всему, приправляя кушанья и
пропитывая одежду, отчего путников, побывавших в этом городе, узнавали
даже в Оне и в Мемпи, где им со смехом и говорили: "Сразу видно, что вы из
Пер-Бастета!"
Впрочем, смех этот относился не только к запаху валерьяны, но и к
самому кошачьему городу и к тем веселым мыслям, какие с ним связывались.
Ибо, составляя полную противоположность Пер-Сопду и, кстати, значительно
превышая его размерами и числом жителей, Пер-Бастет, хоть он и находился в
самой глубине старозаветной Дельты, пользовался славой города веселья, но
веселья как раз старозаветного, грубого, такого, что одно упоминание о нем
смешило уже весь Египет. В отличие от обиталища Сопда, в этом городе
справлялся один общий праздник, на который с верховьев, сухопутьем и по
реке, съезжались, как хвастались местные жители, "миллионы", что значило,
конечно, десятки тысяч людей - людей, уже заранее настроившихся на самый
веселый лад, ибо женщины, например, гремели побрякушками, всячески
проказничали, и, стоя на палубах кораблей, потешали тех, мимо кого
проплывали, весьма старозаветными ругательствами и жестами. Да и мужчины
бывали очень веселы, они свистели, пели и хлопали в ладоши. Прибывающие
разбивали палатки и устраивали в Пер-Бастете трехдневные сутолочные
гулянья с жертвоприношениями, плясками, ряжеными, ярмаркой, глухим
барабанным боем, сказителями, фиглярами, заклинателями змей и таким
количеством виноградного вина, какое не потреблялось в Пер-Бастете за всю
остальную часть года; не диво, что люди приходили в поистине старозаветное
расположение духа и временами даже бичевали самих себя, вернее, не
бичевали, а пребольно ударяли себя колючими дубинками, - и непременно под
общий крик, который, будучи неразрывно связан с древним праздником богини
Бастет, как раз и делал смешным всякое упоминание о Пер-Бастете: так
кричит кошка, когда к ней ночью приходит кот.
Об этом и рассказали чужестранцам местные жители, хвастаясь
обогатительным людским наплывом, один раз в году нарушавшим течение их
вообще-то размеренной жизни. Старик, из деловых соображений, пожалел, что
не приурочил свой приезд к празднику, приходившемуся, впрочем, на другое
время года. Молодой раб Узарсиф слушал эти описания с довольно
внимательным видом и, вежливо кивая головой, думал об Иакове. О нем и о
бесхрамовом боге своих отцов думал он, когда сверху, с высоты города, в
глубине которого в тени деревьев, охватывая священный полуостров двумя
рукавами, извивалась река, глядел на жилище богини, что спрятало в старой
смоковной роще свое главное здание и раскинулось со своими расписными
пилонами, со своими полными шатров дворами и узорчатыми палатами, где
возглавья колонн изображали открытые и закрытые цветки библийских
кувшинок, - за высокой оградой у мощеной, уходившей на восток дороги,
которая привела сюда с измаильтянами и его, Иосифа; и когда, оказавшись
внизу, в храме, ходил по покоям и разглядывал резные настенные
изображения, раскрашенные ярко-красной и голубой краской: на этих
изображениях фараон воскурял благовония кошке, а под волшебно ясными
надписями из птиц, глаз, колонн, жуков и ртов коричнево-красные,
хвостатые, в набедренных повязках божества, украшенные светящимися
запястьями и воротниками, с высокими венцами на звериных головах и со
знаком жизни - крестом в кольце - в руках, дружески дотрагивались до плеча
своего земного сына.
Иосиф глядел на все это снизу вверх, маленький возле этих исполинских
картин, молодыми, но спокойными глазами. Он был молод, созерцая это
величие старости; однако ощущение, что он моложе не только годами, но и в
другом, более широком смысле, расправляло ему спину перед лицом этого
угнетающего величия, и, вспоминая о старозаветном ночном крике, оглашавшем
во время праздника дворы Бастет, он только пожимал плечами.
УЧЕНЫЙ ОН
Как точно известен нам путь, которым вели отторгнутого от дома Иосифа!
Вниз ли, вверх ли, это зависит от того, как считать. Ко всем его
запутанным обстоятельствам прибавлялась и путаница с "верхом" и "низом".
Относительно родины он, как прежде Аврам, двигался, следуя в Египет,
"вниз", но зато в самом Египте он стал двигаться "вверх", то есть
навстречу течению реки, а текла река с юга, так что в полуденном
направлении Иосиф уже не "спускался", а "поднимался". Эта путаница
казалась нарочитой, как в игре, когда тебя с завязанными глазами
поворачивают на месте несколько раз, чтобы ты не знал, что у тебя спереди
и что сзади... Со временем, то есть со временем года и календарем, здесь,
внизу, творилось тоже что-то неладное.
Был двадцать восьмой год правления фараона, и была, выражаясь нашим
языком, середина декабря. Люди Кеме говорили, что стоит "первый месяц
затопления", который они, к удовольствию Иосифа, называли Тот, или, как
они именовали эту лунолюбивую обезьяну, Джхути. Но эти сведения отнюдь не
соответствовали естественным условиям. Здешний год был почти всегда в
разладе с действительностью; он отличался непостоянством и лишь время от
времени, через огромные промежутки, его начало совпадало с действительным,
настоящим началом года, когда на утреннем небе опять появляется звезда
Пес, а воды готовятся выйти из берегов. Вообще же между условным годом и
сроками природы не было никакого закономерного соответствия, так что и
теперь ни о каком начале затопления практически нельзя было говорить;
поток уже настолько спал, что почти вернулся в старое русло; земля
обнажилась, посев многократно свершился, рост начался, - ибо измаильтяне
спускались сюда настолько неторопливо, что со времени летнего
солнцеворота, когда Иосифа бросили в яму, миновало уже полгода.
Итак, слегка запутавшись в вопросах пространства и времени, он следовал
с остановками дальше... С какими остановками? Это нам известно достаточно
точно; об этом говорят обстоятельства путешествия. Его вожатые,
измаильтяне, по-прежнему не торопясь и по старой привычке вообще не
заботясь о времени, а следя только за тем, чтобы при всех задержках хоть
как-то двигаться к цели своего путешествия, направились с ним вдоль
пер-бастетского рукава на юг, к тому месту, где в самой вершине
треугольника устий этот рукав соединяется с главным потоком. Так прибыли
они в золотой Он, расположенный у этой вершины, - поразительный город,
самый большой из всех, какие доселе случалось видеть Иосифу, построенный,
как показалось ослепленному юноше, преимущественно из золота, обиталище
Солнца; а оттуда им предстояло добраться до Мемпи, или, иначе, Менфе,
древней столицы, чьих мертвецов не нужно было переправлять через реку, ибо
этот город и так уже находился на западном берегу. Вот что было заранее
известно о Мемпи путникам. Дальше они собирались следовать уже не по суше,
а водным путем и, наняв корабль, доплыть до самого Но-Амуна, города
фараона. Так определил старик, чьей волей все и решалось, а покамест,
соответственно этому решению, они, не без торговых проволочек, ехали
берегом Иеора, именовавшегося здесь Хапи, который бурел в своем русле и
лишь кое-где отдельными лужами стоял на полях, зазеленевших уже во всю
ширь плодородной полосы между двумя пустынями.
Там, где берега были круты, здешние жители набирали илистую воду
рожденья укрепленными на шестах черпалок кожаными кошелями, пользуясь в
качестве противовеса комьями глины, и разливали ее по стокам, чтобы она
сбегала в канавы и у них было зерно к тому времени, когда за ним явятся
писцы фараона. Ибо здесь была служильня египетская, которой не одобрял
Иаков, и собиравших оброк писцов сопровождали нубийцы с пальмовыми
прутьями.
Измаильтяне выменивали в деревнях у барщинников свои светильники и
смолы на воротники и подголовники, а также на холсты, что ткали из льна
полей жены этих крестьян и потом забирали сборщики оброка; они беседовали
с этими людьми и видели землю Египетскую. Иосиф видел ее и в мирской суете
дышал ее воздухом, весьма своеобразным, резким и даже острым, пряно
приправленным самобытностью веры, нравов и уклада; не следует, однако,
думать, что его ум и чувства изведывали здесь нечто совсем новое, дикое и
неведомое. Его родина, - если прииорданскую область с ее горами и те
гористые места, где он вырос, принять за некое отечественное единство, -
испытывала, будучи промежуточной, проходной страной, в такой же мере
влияние юга, египетской цивилизации, как и восточных, подвластных Вавилону
земель; по ней проходили войска фараона, оставляя после себя гарнизоны,
наместников и постройки. Иосиф уже и раньше видел египтян и их одежду; не
был ему в диковину и египетский храм; да и вообще он был не только сыном
своих гор, ко и сыном большого пространственного единства,
средиземноморского востока, где для него не было ничего совсем уж дивного
и неведомого, а кроме того, и сыном своего времени, скрытого от нас
времени, в котором он жил и в которое мы спустились к нему, как спускалась
к сыну Иштар. А время тоже, вместе с пространством, придавало единообразие
умонастроению и взгляду на мир; по-настоящему новым в этом путешествии
было для Иосифа, пожалуй, только сознание, что он и такие, как он, не одни
на земле и не во всем исключение; что многое в помыслах отцов, в их
тревожных обращениях к богу и настойчивом размышлении было не столько их
отличительным преимуществом, сколько данью времени и пространству и
порожденной ими общности - при всех, конечно, существенных различиях в
благословенности и успешности ее проявленья.
Если Аврам так долго и так подробно беседовал с Мелхиседеком о
возможной степени тождества между сихемским баалом завета Эль-эльоном и
его собственным Аденом, то это была очень характерная для данного времени
и для данного мира беседа, характерен был и самый ее предмет, и та
важность, какую ему придавали, и тот интерес, какой к нему публично
выказывали. Как раз в то время, когда Иосиф прибыл в Египет, жрецы Она,
города владыки солнца Атума-Ра-Горахте, догматически определили отношение
своего священного быка Мервера к жителю горизонта как "живое повторение";
эта формула, сочетавшая идею сосуществования с идеей единства, очень
занимала весь Египет и произвела сильное впечатление даже на царский двор.
Она была притчей во языцех и у маленьких людей, и у знати, так что
измаильтяне не могли выменять пяти дебенов ладана на соответствующее
количество пива или хорошую воловью шкуру, без того чтобы другой участник
сделки, как во вступительном, так и в заключительном разговоре, не
коснулся прекрасного нового определения отношения Мервера к Атуму-Ра и не
пожелал узнать, что скажут по этому поводу чужеземцы. Он смело мог ждать
от них если не восторгов, то во всяком случае интереса к предмету; ибо они
прибыли хоть и издалека, но все-таки из того же пространства, не говоря уж
о том, что общее время заставляло их выслушивать эти новости с известным
волнением...
Итак, Он, обиталище Солнца, вернее, обиталище того, кто утром Хепре, в
полдень Ра, а вечером Атум, того, кто открывает глаза - и родится свет,
кто закрывает глаза - и родится тьма, - того, кто назвал свое имя дочери
своей Исет, итак. Он Египетский, тысячелетний город, лежал на пути
измаильтян к югу, осиянный золоченым остроконечным четырехгранником
огромного лощеного гранитного обелиска, что стоял на широком взголовье
великого храма Солнца, где увенчанные цветами лотоса кувшины с вином,
пироги, чаши с медом, птица и всяческие плоды покрывали алавастровый
алтарь Ра-Горахте, а жрецы в оттопыренных, крахмальных передниках и
хвостатых пантерьих шкурах на спинах курили смолкой перед живым
повторением бога. Великим быком Мервером, быком с медным затылком,
лирообразными рогами и могучими ядрами. Это был город, какого Иосиф еще
никогда не видал, не похожий не только на города мира, но и на обычные
египетские города, и даже его храм, возле которого стоял высокобортый,
сложенный из золоченого кирпича корабль Солнца, совершенно не походил на
другие египетские храмы ни видом, ни общими очертаниями. Весь город
блестел и сверкал золотом Солнца, отчего у всех местных жителей слезились
глаза, а чужестранцы, спасаясь от этого сияния, по большей части
накидывали на голову башлыки и плащи. Кровли его обводных стен были из
золота, золотые лучи так и сыпались, так и отлетали от фаллических игл,
которыми он был утыкан, от золотых, в виде животных, изображений солнца,
ото всех этих львов, сфинксов, козлов, быков, орлов, соколов и ястребов,
которыми он был наполнен; мало того что любой из его саманных домов, даже
самый бедный, сверкал каким-нибудь позолоченным знаком Солнца, будь то
крылатый диск, зубчатое колесо, повозка, глаз, топор или жук-скарабей, и
красовался золотым шаром или золотым яблоком на своей крыше, - такой же
вид имели жилые дома, амбары и склады всех деревень в округе Она: каждый
из них сверкал на солнце подобной эмблемой - медным щитом, спиральной
змеей, золотым пастушеским посохом или кубком; ибо здесь была область
Солнца, край зажмуренных глаз.
Городом, где поневоле зажмуришься, тысячелетний Он был, однако, не
только по своему внешнему виду, но и по своей внутренней самобытности, по
своему духу. Здесь процветала премудрая ученость, которую и чужеземец
сразу же чувствовал - чувствовал, как говорится, кожей. Ученость эта
касалась измерения и строения чисто воображаемых правильных трехмерных тел
и определяющих их плоскостей, которые, пересекаясь под равными углами,
образуют чистые линии и сходятся в одной точке, не имеющей никакой
протяженности и не занимающей никакого пространства, хотя и существующей,
- и других священных вопросов такого же рода. Свойственный Ону интерес к
чисто воображаемым фигурам, пристрастие к учению о пространстве,
отличавшее этот древнейший город и явно связанное со здешним культом
дневного светила, сказывались уже в застройке местности. Расположенный как
раз у вершины треугольника, образуемого развилкой устий, город и сам со
своими домами и улицами представлял собой равнобедренный треугольник,
вершина которого - в воображений точно, а в действительности примерно -
совпадала с вершиной Дельты; на этой вершине, покоясь на огромном,
огненно-красного гранита ромбе, вздымался четырехгранный, высоко вверху,
где его ребра сходились в вершине, покрытый золотом обелиск, ежеутренне
вспыхивавший с первым лучом и замыкавший каменной своей оградой всю
территорию храма, что начиналась в середине треугольника города.
Здесь, возле увешанных флагами ворот храма, ведших в проходы,
расписанные прекрасными изображениями событий и даров всех трех времен
года, находилась открытая, усаженная деревьями площадь, где измаильтяне
провели почти целый день; ибо эта площадь служила жмурящимся жителям Она,
да и чужестранцам, местом сходок и рынком. Выходили на рынок и служители
бога со слезившимися, оттого что так часто глядели на солнце, глазами и
блестящими головами, носившие, кроме жреческих повязок, лишь короткие
набедренники древних времен; они смешивались с толпой и охотно беседовали
со всеми, кто желал познакомиться с их премудростью. Казалось даже, что им
ведено это свыше, что они только и ждут расспросов, чтобы высказаться в
пользу своего почтенного культа и древних ученых преданий своего храма.
Наш старик, хозяин Иосифа, не упускал случая воспользоваться этим
молчаливым, но явным разрешением и много раз беседовал при Иосифе на
площади с учеными служителями Солнца.
Богомыслие и дар законодателей веры, говорили они, передаются в их
среде по наследству. Священная изощренность ума является их достоянием
издавна. Они, то есть их предшественники по службе, начали с того, что,
разделив и измерив время, создали календарь, а это, как и поучительное
пристрастие к чистым фигурам, имеет прямое отношение к сущности бога,
которому достаточно открыть глаза, чтобы наступил день. Ведь дотоле люди
жили в слепом безвременье, не имея меры и не обращая на это внимания. А
он, сотворив часы - почему и возникли дни, - открыл им через своих ученых
глаза. Что они, то есть их предшественники, изобрели солнечные часы, было
ясно само собой. О приборе для измерения ночного времени, водяных часах,
этого нельзя было сказать с такой же уверенностью; но, вероятно, они
появились благодаря тому, что крокодилообразный водяной бог Собк Омбоский,
подобно многим другим почитаемым обликам, был, если как следует вглядеться
в него слезящимся глазом, не кем иным, как Ра, только под другим именем, в
знак чего и носил оснащенный змеею диск.
Кстати сказать, это обобщение было сделано именно ими,
эеркальноголовыми, и входило в их науку; они, по их собственным словам,
были очень сильны в обобщениях и в приравнивании всевозможных хранителей
отдельных местностей онскому богу Атуму-Ра-Горахте, каковой и так уже был
обобщением и созвездием первоначально самостоятельных божеств. Делать из
многого одно было излюбленным занятием этих жрецов, и послушать их - так,
в сущности, было всего лишь два великих бога: бог живых. Гор на
светозарной вершине, Атум-Ра, и владыка мертвых Усир, Стольное Око. Но
Оком был также и Атум-Ра, солнечный круг, и таким образом, если как
следует вдуматься, оказывалось, что Усир - это владыка ночного струга, на
который, как всем известно, после заката садится Ра, чтобы направиться с
запада на восток и светить тем, кто внизу. Другими словами, даже оба этих
великих бога - это в сущности один и тот же бог. Не меньше, чем остроумием
такого обобщения, можно было восхищаться умением этих наставников никого
не обижать и, несмотря на свои отождествительные устремления, не посягать
на фактическую множественность богов Египта.
Это удавалось им благодаря науке о треугольнике. Известна ли
сколько-нибудь их слушателям, спрашивали наставники Она, природа этой
великолепной фигуры? Ее основанию, говорили они, соответствует
многоименно-многообразные божества, которым молится народ и которых чтят
жрецы в городах стран. Но над основанием поднимаются сходящиеся боковые
стороны этой прекрасной фигуры, и удивительную площадь, ими ограниченную,
можно назвать "площадью обобщения"; отличительное свойство этой площади
состоит в том, что она непрерывно сужается, и проводимые по ней новые
основания становятся все короче и короче, а наконец и вовсе лишаются
протяженности. Ибо боковые стороны встречаются в одной точке, и эта
конечная точка, точка пересечения, ниже которой треугольник остается
равносторонним при любом основании, и есть владыка их храма Атум-Ра.
Такова была теория треугольника, этой прекрасной фигуры обобщения.
Служители Атума считали ее немалой своей заслугой. Они, по их словам,
нашли подражателей; повсюду, говорили они, теперь обобщают и
отождествляют, но делают это по-ученически, неумело, не в том духе, в
каком следовало бы, вернее - вообще неодухотворенно, с насильственной
грубостью. Амун, например, владыка рогатого скота в Фивах, в Верхнем
Египте, устами своих пророков отождествил себя с богом Ра и хочет, чтобы в
его капище его именовали теперь Амун-Ра - отлично, однако делается это не
в духе треугольника и примирения, а в том смысле, что Амун победил,
поглотил и вобрал в себя Ра, что Ра был, так сказать, вынужден назвать ему
свое имя, - а это не что иное, как надругательство над учением, неумная
натяжка, противоречащая самому смыслу треугольника. Что же касается
Атума-Ра, то он недаром назывался жителем горизонта; его горизонт был
широк и емок, и емким было треугольное пространство его обобщения. Да, он
был широк, как мир, и дружествен миру, смысл этого древнейшего и давно уже
созревшего для веселой кротости бога. Он познает себя, говорили
зеркальноголовые, не только в тех меняющихся своих формах, каким служит
народ в городах и весях Кеме, нет, он полон веселой готовности вступить в
открытый миру союз с солнечными божествами других народов - в полную
противоположность молодому Амуну в Фивах, который начисто лишен
способности к созерцанию и чей горизонт в действительности настолько узок,
что он не только ничего не признает, кроме Египта, но и здесь, не видя,
так сказать, дальше своего носа, ни с кем не считается, а всех поглощает и
вбирает в себя.
Но они, говорили эти мокроглазые, не хотят распространяться насчет
своих разногласий с молодым фиванским Амуном, ибо природе их бога
соответствует не рознь, а дружеское согласие. Все чужеземное он любит так
же, как себя самого, и потому-то его слуги с таким удовольствием и
беседуют с этими чужестранцами, со стариком и его подручными. Каким бы те
богам ни служили и какими бы именами ни называли себя, они могут смело и
не предав этих богов приблизиться к алавастровому алтарю Горахте и
положить на него, в зависимости от своих средств, голубей, хлебцы, плоды
или цветы. Стоит им взглянуть на кроткую улыбку отца-первосвященника,
который, в золотом колпачке на опушенной сединами лысине и в широком
складчатом облаченье, сидит в золотом кресле у подножья большого обелиска,
перед крылатым диском солнца, и следит за приношениями, полный веселой
доброты, - стоит им только взглянуть на него, как они убедятся, что
одновременно с Атумом-Ра одаривают и своих отечественных богов, воздавая
им должное в свойственном треугольнику духе.
И от имени отца-прорицателя служители Солнца обняли и поцеловали
старика и его спутников, включал Иосифа, одного за другим, после чего
занялись какими-то другими посетителями рынка, чтобы расположить их к
Атуму-Ра, владыке широкого горизонта. А измаильтяне, весьма польщенные,
простились с вершиной треугольника Оном и, следуя то ли вниз, то ли вверх,
двинулись дальше в землю Египетскую.
ИОСИФ У ПИРАМИД
Нил медленно катил свои воды между отлогими, поросшими камышом
берегами, но в зеркальных остатках его преходящего разлива еще виднелись
стволы пальм. и в то время как на многих участках благословенной полосы
между двумя пустынями уже зеленели всходы пшеницы и ячменя, на другие поля
пастухи в белых набедренниках, с посохами в руках, гнали коров и овец,
чтобы скот втоптал посев в рыхлую от влаги почву. Коршуны и белые соколы
кружили, высматривая добычу, в прояснившемся небе и стремительно снижались
над деревнями, чьи крытые навозом дома с пилонообразно сужающимися стенами
стояли под высокими, похожими на опахала финиковыми деревьями у
оросительного канала, - деревнями, носившими печать того самобытного,
всепроникающего, определившего облик здешних людей и вещей духа Египта,
духа его форм и божеств, который у себя на родине Иосиф ощущал лишь в
отдельных постройках, лишь в каких-то частных житейских случаях и который
теперь, безраздельно господствуя, заявлял ему о себе в большом и в малом.
Голые дети играли среди домашней птицы на деревенских пристанях, где
были навесы из жердей и веток и куда, отталкиваясь шестами, направляли
свои камышовые, с высокой кормой лодки местные жители, возвращавшиеся по
каналу из необходимых поездок. Ибо если обильный парусами поток делил
страну на две части в направлении от севера к югу, то и поперек нее, между
западом и востоком, деля ее на острова и родя оазисы тенистой зелени,
повсюду проходили оросительные водоотводы; дорогами же служили запруды, по
которым и лежал путь между канавами, полями и рощами, а поэтому
измаильтяне двигались на юг среди местного люда, среди всадников, ехавших
верхом на ослах, среди грузовых, воловьих и лошачьих упряжек, среди
пешеходов в набедренных повязках, несших на шестах, за плечами, уток и
рыбу на рынок. Это были тощие, рыжеватые люди со впалыми животами и
прямыми плечами, безобидные, смешливые, все с тонкими, выступающими
подбородками, широконосые и курносые, с ребяческими щеками, непременно с
цветком камыша либо во рту, либо за ухом, либо за краем застиранной, косо
запахнутой, спереди более низкой, чем сзади, набедренной повязки, с
прямыми волосами, ровно обрезанными на лбу и у мочек. Иосифу нравились эти
путники; для жителей царства мертвых и сынов Шеола у них был довольно-таки
веселый вид, и при виде дромадеров с хабирскими всадниками они со смехом
выкрикивали шуточные приветствия, ибо их забавляло все чужеземное. К их
говору он втайне примеривался языком и, слушая его, упражнялся, чтобы
вскоре без труда объясняться с ними на их наречье.
Здесь Египетская земля была тесной, плодородная полоса - узкой. Слева,
на востоке, подступая к ней вплотную, тянулись на юг горы Ар
...Закладка в соц.сетях
