Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... пепле и
наготе. Впрочем, униженье это было необходимо для спора. Иаков бередил
свое горе - для этого он говорил без обиняков и не следя за своими губами.
- Вот что такое бог! - повторял он с подчеркнутым содроганьем. -
Господь не спрашивал меня, Елиезер, он не приказывал мне испытания ради:
"Принеси мне в жертву сына, которого любишь!" Возможно, что, сверх
смиренного моего ожиданья, у меня хватило бы на это сил, и я повел бы дитя
свое в землю Мориа, хотя бы оно и спросило меня, где же овца для
всесожженья; возможно, что я не лишился бы чувств от этого вопроса и
заставил бы себя занести нож над Исааком, уповая на овна, - ведь дело шло
не только об испытании! Но нет, Елиезер, все было не так. Он даже не
удостоил меня испытания. Нет, поскольку я честно признаю за собой долю
вины во вражде между братьями, он выманивает у меня дитя и заставляет его
заблудиться, чтобы на него напал лев, чтобы кабан вонзил клыки в его мясо
и разворошил рылом его кишки. Должен тебе сказать, что этот зверь жрет
решительно все. Он сожрал и его. И кусок Иосифа он отнес в свое логово
своим детенышам, кабанятам. Можно ли это понять и принять? Нет, это
несъедобно. Я выплевываю это, как выплевывает птица перья и пух. Вот оно
лежит. Пусть бог делает с этим все, что ему угодно, ибо это не для меня!
- Образумься, Израиль!
- Нет, не образумлюсь, распорядитель в доме моем. Бог отнял у меня
рассудок, пусть же он выслушает теперь мои слова! Он мой создатель, я знаю
это. Он надоил меня, как молоко, и дал мне сгуститься, как сыру, я это
признаю. Но что сталось бы с ним без нас, без праотцев и без меня? Неужели
у него короткая память? Неужели он забыл все муки и труды, которые
претерпел человек ради него, неужели забыл, как Аврам открыл его и удумал
и он, бог, поцеловав себе пальцы, воскликнул: "Наконец-то я назван
господом и всевышним!" Я спрашиваю: неужели он забыл о завете, если
скрежещет на меня зубами и ведет себя так, словно я враг ему? В чем мое
преступленье, моя вина? Пусть он укажет их мне! Разве я кадил местным
баалам и посылал звездам воздушные поцелуи? Нет, я не кощунствовал, и
молитва моя была чиста. Почему же я встречаю насилие вместо
справедливости? Пусть бы он, упиваясь своим произволом, сразу уничтожил
меня и бросил в яму, ведь для него и такое беззаконие сущий пустяк, а я не
хочу больше жить, если торжествует насилие. Уж не глумится ли он над
человеческим духом, губя без разбора и благочестивых и злых? Но
опять-таки, что сталось бы с ним самим, если бы не дух человеческий?
Елиезер, завет нарушен! Не спрашивай меня почему, ибо ответ мой был бы
печален: _бог подвел_ - понятно ли тебе это? Бог и человек избрали друг
друга и заключили союз, чтобы совершенствоваться и освящаться друг в
друге. Но если человек и в самом деле стал в боге нежен и благороден, если
он и в самом деле смягчил свою душу, а бог навязывает ему ужасную дикость,
если человек не принимает ее, а выплевывает, говоря: "Это не для меня", -
это значит, Елиезер, что бог подвел, что он еще недостаточно свят, что он
отстал и еще остался чудовищем.
Разумеется, эти слова потрясли Елиезера, он вознес к небу молитву о
прощенье своего совсем обезумевшего господина и решительно осудил его.
- Ты сам не знаешь, что говоришь, - сказал он, - тебя невозможно
слушать, ты просто непристойно терзаешь одежды бога. Это говорю тебе я,
который благодаря помощи бога побил с Аврамом царей Востока, я, которому в
пути за невестой земля скакала навстречу. Ты называешь бога диким
чудовищем и считаешь себя по сравненью с ним благородным и нежным, но
каждое твое слово полно вопиющей дикости, и ты убьешь состраданье к
великой своей боли, злоупотребляя им и позволяя себе страшные вольности.
Ты хочешь сам решать, что законно и что незаконно, ты хочешь судить того,
кто создал не только бегемота, чей хвост огромен, как кедр, не только
Левиафана, чьи зубы ужасны, а чешуя подобна медным щитам, но и семизвездие
Орион, утреннюю зарю, шершней, змей и пыльную бурю абубу? Разве не дал он
тебе благословения Ицхака в ущерб Исаву, который немного старше тебя,
разве не сподобил тебя в Вефиле чудесного подтвержденья обета, явившись
тебе на лестнице во сне? Против этого ты не возражал, в этом ты не находил
ничего худого с точки зрения благородного и нежного человеческого духа,
ибо это было тебе по душе! Разве он не сделал тебя богатым и тучным в доме
Лавана и не отпер тебе покрытых пылью запоров, и ты не ушел с чадами и
домочадцами, и Лаван не стоял перед тобой ягненком на горе Гилеад? А
теперь, когда у тебя беда, и беда, этого никто не отрицает, тягчайшая, ты
встаешь на дыбы, господин мой, ты лягаешься, как упрямый осел, ты
опрокидываешь все без разбора и говоришь: "Бог отстал в
совершенствовании". Разве свободен ты от греха, если ты плоть, и так ли уж
несомненно, что ты был праведен всю свою жизнь? Неужели ты понял то, что
выше тебя, и разгадал загадку жизни, если ты поносишь ее своим
человеческим словом и говоришь: "Это не для меня, и я более свят, чем
бог"? Право, лучше бы мне этого вовсе не слышать, о сын праведной!
- Да, ты, Елиезер, - отвечал Иаков с издевкой, - человек правильный,
тебе не о чем беспокоиться! Ты хлебал мудрость ложками и источаешь ее, как
пот, всеми своими порами. Это, право, поучительно, как ты бранишь меня и
мимоходом упоминаешь, что вместе с Аврамом прогнал восточных царей, чего
попросту не могло быть; ведь если рассуждать разумно, то ты мой сводный
брат, сын служанки, рожденный в Дамашки, и, так же как я, никогда в жизни
не видел Авраама воочию. Вот как обхожусь я с твоими Поученьями в горе
своем! Я был чист, но бог вымарал меня в грязи, а такие люди - сторонники
разума, им ни к чему благочестивые прикрасы, они предпочитают голую
правду. Сомневаюсь и в том, что земля скакала тебе навстречу. Все кончено.
- Иаков, Иаков, что ты делаешь! Ты разрушаешь мир в заносчивости своей
скорби, ты разбиваешь его на куски и швыряешь их в лицо увещателю, ибо я
не хочу говорить, кому, выражаясь точно, швыряешь ты их в лицо. Разве ты
первый, кого постигла беда, разве она не вправе тебя постигнуть? Зачем же
ты извергаешь хулу, зачем кобенишься и, взбычившись, нападаешь на бога? Ты
думаешь, ради тебя сдвинутся горы и воды потекут вспять? Боюсь, что ты, не
сходя с места, лопнешь от злости, если ты называешь бога богопротивным и
неправедным величавого!
- Молчи, Елиезер! Прошу тебя, не говори обо мне так лживо, я легко
раним в горе, и я этого не вынесу! Кто отдал родного сына на растерзание
кабану и детенышам кабана в его логове - бог или я? Зачем же ты утешаешь
его и заступаешься за него, а не за меня? Понимаешь ли ты вообще, что я
хочу сказать? Ничего ты не понимаешь, а берешься защищать бога. Эх ты,
заступник бога, уж он-то отблагодарит тебя за то, что ты защищаешь его и
лукаво превозносишь его деяния, потому что он бог! Я хочу сказать: он даст
тебе по зубам. Ты хочешь, несправедливо защищая его, обмануть бога, как
обманывают человека, и тайком подольститься к сильному. Эх ты, лицемер, он
задаст тебе жару, если ты будешь так добиваться его расположения и
услужливо защищать его после того, как он причинил мне вопиющее зло и
бросил Иосифа на растерзание кабанам. То, что ты говоришь, я тоже мог бы
сказать, я не глупее тебя, подумай об этом, прежде чем молоть языком. Но я
говорю иначе - и при этом я ближе к нему, чем ты. Ибо нужно заступаться за
бога вопреки его заступникам и защищать его от тех, кто его оправдывает.
Ты думаешь, он человек, пусть и сверхмогучий, и к нему можно подладиться,
став на его сторону, а не на сторону такого червя, как я? Называя его
вечно великим, ты просто болтаешь языком, если ты не знаешь, что бог и над
богом, что он еще более вечен, чем он сам, и он покарает тебя оттуда, где
он мое благо и мое упованье и где тебя нет, когда ты выбираешь между ним и
мной!
- Все мы жалкая, открытая греху плоть, - тихо отвечал Елиезер. - Каждый
должен следовать за богом в меру своего разуменья и своей способности
тянуться к нему, ибо дотянуться до него не может никто. Возможно, что мы
оба говорили неподобающе. А теперь, господин мой, войди в дом свой,
довольно многомощной скорби. Лицо твое совсем распухло от жары у этой кучи
черепков, и слишком ты нежен и хрупок для скорби такой мощи.
- От слез! - сказал Иаков. - От слез побагровело и распухло лицо мое,
от слез о любимом.
Но все же он дал отвести себя в шатер. Да и не нужны ему были уже
мусор, нагота и черепки, ибо требовались они только для того, чтобы
поспорить с богом на славу.
ИСКУШЕНЬЯ ИАКОВА
После первых трех дней он, по крайней мере, надел на себя дерюгу и
вообще несколько упорядочил свой быт, так что сыновья, когда они прибыли,
застали его уже не в таком отчаянном состоянии. А с прибытием они
помешкали, и скорбели и плакали вместе с Иаковом, поддерживали и утешали
его их жены, поскольку они находились при доме (ибо жена Иуды, дочь Шуи,
жила не здесь), а также Зелфа и Валла и маленький Вениамин, с которым он
часто, обвив его руками, рыдал. Младшего своего сына он любил далеко не
так, как Иосифа, и при взгляде на него глаза Иакова всегда невольно
мрачнели, потому что тот стоил ему Рахили. Но теперь он пылко прижимал его
к себе, называл, ради матери его, Бенони и клялся, что никогда, ни при
каких обстоятельствах, не пошлет его в дорогу - ни одного, ни даже с
охраной; он заклинал его, чтобы тот всегда, даже когда вырастет, даже
женатым человеком, жил здесь, на глазах у отца, опекаемый и оберегаемый,
не уклоняясь ни на шаг от безопаснейшего пути, ибо в мире ни на что и ни
на кого нельзя положиться.
Вениамин не противился этим заклинаниям, хотя они его несколько
угнетали. Он вспоминал свои прогулки с Иосифом в рощу Адонаи; и мысль, что
любимый и прекрасный никогда больше не будет с ним прыгать и помахивать
вспотевшей его ручкой, никогда больше не будет ему рассказывать великих
небесных снов, заставляя его, малыша, гордиться доверием к его разуму,
вызывала у Вениамина горькие слезы. По существу, однако, он был неспособен
представить себе то, что ему говорили об Иосифе, - что тот никогда не
вернется, что брата уже нет на свете, что брат умер, - и он не верил
этому, несмотря на наличие страшного знака, с которым не расставался отец.
Естественная неспособность поверить в смерть есть отрицание отрицания и
заслуживает положительного знака. Она есть беспомощная вера, ибо всякая
вера беспомощна и сильна от беспомощности. Что касается Вениамина, то свою
неукротимую веру он облекал в представленье о каком-то уходе. "Он
вернется, - заверял он старика, гладя его. - Или переселит нас к себе".
Иаков, однако, не был ребенком, он был обременен историями жизни и слишком
горько изведал безжалостную действительность смерти, чтобы ответить на
утешенья Бенони чем-нибудь иным, кроме печальной улыбки. Но, по существу,
и он был совершенно не в силах утвердить это отрицание, и попытки Иакова
отвергнуть его, уйти от необходимости примириться и с тем и с другим, и с
действительностью и с ее невозможностью, - его попытки примириться с этим
бесчеловечным противоречием были настолько разнузданны, что в наше время
впору было бы говорить о помешательстве. В его кругу это, несомненно,
значило перейти меру; но Елиезеру пришлось помучиться с отчаянными затеями
и спекуляциями, которые занимали Иакова.
Известно, что на все уговоры он отвечал только; "С печалью сойду к сыну
моему в преисподнюю". И тогда и позднее это обычно понимали в том смысле,
что он не хочет больше жить и предпочитает умереть, чтобы соединиться с
сыном в смерти, - так же понимали и горестные слова о том, что тяжело и
прискорбно сводить седину в могилу такой печали. Так понять эти слова,
конечно, тоже можно было. Но Елиезер слышал их иначе и полнее. Как ни дико
это звучит, Иаков помышлял о возможности спуститься в преисподнюю, то есть
к мертвым, и _вывести оттуда Иосифа_.
Мысль эта была тем нелепее, что освобождала истинного сына из подземной
темницы и возвращала его опустевшей земле мать-супруга, а никак не отец.
Но в бедной голове Иакова совершались самые смелые отождествления, а
склонность к некоторой расплывчатости в понимании пола водилась за ним
издавна. Для него никогда не существовало четкого различия между глазами
Иосифа и глазами Рахили: то были ведь и в самом деле одни и те же глаза, и
некогда он поцелуями стирал с них слезы нетерпенья. В смерти они
окончательно слились для него в одну пару глаз, да и сами любимые существа
слились в один двуполый желанный образ, так что и тоска о нем была, как
все высшее, как сам бог, мужеско-женско-сверхполой тоской. Поскольку,
однако, тоска эта жила в Иакове, а он жил в ней, то и сам Иаков был той же
породы, - итог, с которым его чувства давно уже пришли в согласие. С тех
пор как не стало Рахили, он был Иосифу и матерью и отцом; в этом отношении
он взял на себя и ее роль, которая, пожалуй, даже главенствовала в его
любви, и отождествление Иосифа с Рахилью дополнялось отождествлением с
умершей себя самого. Двойственность бывает вполне любима только двойной
любовью; как женская стать, она будит мужское начало, как мужская -
женское. Отцовское чувство, которое видит в своем объекте и сына, и
любимую сразу и к которому, следовательно, примешивается нежность,
свойственная, скорее, любви матери к сыну, является, конечно, мужским,
поскольку через сына оно направлено на любимую, однако в нем есть и нечто
материнское, поскольку это любовь к сыну. Эта неопределенность
благоприятствовала сумасшедшим замыслам Иакова, которыми он прожужжал уши
Елиезеру и которые касались возвращения Иосифа к жизни по мифическому
образцу.
- Я сойду, - твердил он, - к сыну моему в преисподнюю. Погляди на меня,
Елиезер, разве в очертаниях моей груди нет уже чего-то женского? В мои
годы природа, видно, уравнивается. У женщин появляются бороды, а у мужчин
груди. Я найду дорогу в страну, откуда нет возврата, завтра я и отправлюсь
в путь. Почему ты глядишь на меня с таким сомненьем? Разве это невозможно?
Нужно только идти все время на запад и переправиться через реку Хубур, а
там до семи ворот рукой подать. Прошу тебя, не сомневайся! Никто не любил
его больше, чем я. Я буду как мать. Я найду его и спущусь с ним в самый
низ, где бьет ключом вода жизни. Я окроплю его и отопру покрытые пылью
запоры, чтобы он возвратился. Разве я этого уже однажды не сделал? Разве я
не перехитрил Лавана и не ушел от него? С владычицей, что живет там внизу,
я справлюсь не хуже, чем с Лаваном, и она еще скажет мне доброе слово.
Почему ты качаешь головой?
- Ах, дорогой господин мой, я соглашаюсь с твоими намерениями,
насколько могу, и допускаю, что сначала все пойдет по-твоему. Но не позже
чем у седьмых ворот, при исполнении необходимых обрядов, неизбежно
выяснится, что ты не мать...
- Конечно, - ответил Иаков и, несмотря на всю свою печаль, не смог
подавить удовлетворенной улыбки. - Это неизбежно. Там увидят, что я не
вскормил его, а родил... Елиезер, - сказал он, следуя за новыми своими
мыслями, которые, отвлекшись от материнско-женского начала, перешли в
сферу фаллическую, - я порожу его заново! Разве это невозможно - родить
его еще раз, точно таким же, как прежде, Иосифом, и этим способом вывести
его наверх? Ведь я, от которого он родился, еще жив; так почему же он
должен погибнуть? Покуда я жив, я не дам ему погибнуть. Я пробужу его
заново к жизни и, бросив семя, восстановлю образ его на земле!
- Но ведь уже нет Рахили, которая делила с тобой этот труд, а для того,
чтобы появился на свет этот мальчик, оба ваших начала должны были
соединиться. Но даже если бы она и была жива и вы родили бы снова, то все
равно не повторились бы тот час и то положение звезд, которые пробудили к
жизни Иосифа. Вы произвели бы на свет не его и не Вениамина, а нечто
третье, никем не виданное. Ибо ничего не случается дважды, и все здесь
навеки тождественно только себе.
- Но в таком случае оно не должно умирать и исчезать", Елиезер! Это же
невозможно. То, что бывает на свете лишь один раз, не имеет тождественного
себе ни рядом с собой, ни после себя, и не восстанавливается ни с какими
круговоротами времен, - это не может быть уничтожено, не может пойти на
съедение свиньям, я этого не принимаю. Ты прав, чтобы породить Иосифа,
нужна была Рахиль и, кроме того, надлежащий час. Я это знал, я умышленно
вызвал у тебя такой ответ. Ибо зачинающий есть лишь орудие творения, он
слеп и сам не знает, что делает. Когда мы зачинали Иосифа, праведная и я,
мы зачинали не его, а вообще что-то, и это "что-то" стало Иосифом
благодаря богу. Зачинать не значит творить, зачинать значит погружать
жизнь в жизнь в слепом веселье; а творит Он. О, если бы жизнь моя могла
погрузиться в смерть и познать ее, чтобы зачать в ней и возродить Иосифа
таким, каким он был! Вот о чем я помышляю, вот что имею в виду, когда
говорю: сойду в преисподнюю. Если бы я мог, зачиная, перенестись в
прошлое, в тот час, который был часом Иосифа! Зачем ты качаешь головой с
таким сомнением? Я же и сам знаю, что это невозможно, но если я этого
желаю, не качай головой, ибо бог устроил так, что я жив, а Иосифа нет на
свете, и вопиющее это противоречие терзает мне сердце. Знаешь ли ты, что
значит растерзанное сердце? Нет, ты этого не знаешь, для тебя это пустые
слова, хоть ты и думаешь, что это "весьма прискорбно". А у меня сердце в
буквальном смысле слова растерзано, и я вынужден думать наперекор разуму и
помышлять о несбыточном.
- Я качаю головой, господин мой, от сострадания, видя, как ты
противишься тому, что ты называешь противоречием, - тому, что ты есть, а
сына твоего уже нет на свете. Это-то и составляет твою скорбь, которую ты
многомощно выразил, предаваясь ей на куче черепков три дня подряд. А
теперь тебе следовало бы постепенно покориться воле божьей, собраться с
духом и не говорить больше таких нелепостей, как "я хочу зачать Иосифа
заново". Возможно ли это? Когда ты его зачинал, ты его не знал. Ибо
человек зачинает лишь то, чего он не знает. А если бы он стал зачинать по
определенному замыслу, это было бы творенье, и человек возомнил бы себя
богом.
- Ну, и что же, Елиезер? А почему бы ему и не возомнить себя богом, и
разве он был бы человеком, если бы вечно не жаждал уподобиться богу? Ты
забываешь, - сказал Иаков, понижая голос и наклоняясь поближе к уху
Елиезера, - что в делах зачатия я втайне смыслю больше, чем многие: я умею
стирать, когда нужно, грань между зачатием и творением и вносить в зачатие
нечто от творчества, как в том убедился Лаван, когда белый скот зачинал у
меня перед прутьями с нарезкой и рождал, к выгоде моей, пестрых ягнят.
Найди мне женщину, Елиезер, похожую на Рахиль глазами и станом, такие,
наверно, есть. Я зачну с ней сына, намеренно устремив глаза к образу
Иосифа, который я знаю. И она родит мне его заново, отняв его у мертвых!
- Твои слова, - так же тихо отвечал Елиезер, - меня ужасают, и считай,
что я их не слышал. Ибо мне кажется, что они идут не только из глубин
твоего горя, но и из других, еще больших глубин. Кроме того, ты уже в
годах и тебе вообще не пристало думать о зачатии, а тем более о зачатии с
примесью творчества, это неприлично во всех отношениях.
- Не суди обо мне превратно, Елиезер! Я живой старик и еще отнюдь не
похож на ангела, о нет, это уж я знаю. Я, право, хотел бы зачать. Конечно,
- прибавил он тихо после короткого молчания, - силы мои подавлены сейчас
скорбью об Иосифе, и возможно, что я от скорби не смог бы зачать, хотя я
жажду зачать именно из-за скорби. Вот видишь, какими противоречиями
терзает меня бог.
- Я вижу, что твоя скорбь - это сторож, призванный уберечь тебя от
великого нечестья.
Иаков призадумался.
- В таком случае, - сказал он затем, все еще на ухо своему рабу, -
нужно обмануть сторожа и сыграть с ним шутку, что нетрудно, поскольку он
одновременно и помеха, и подстрекатель. Ведь можно же, Елиезер, сделать
человека, не зачиная его, коль скоро зачать его мешают горе и скорбь.
Разве бог зачал человека во чреве женщины? Нет, ибо никаких женщин не
было, да об этом и подумать стыдно. Он сделал его таким, как хотел, своими
руками, из глины, и вдунул в лицо его дыхание жизни, чтобы он жил на
земле. Послушай, Елиезер, согласись! Давай сделаем изваяние из праха
земного, из глины, наподобие куклы, длиной в три локтя и со всеми членами,
чтобы оно было таким, каким увиделся человек богу, который и создал его по
этому образцу. Бог видел человека, Адама, и создал его, ибо он творец. А я
вижу одного, Иосифа, таким, каким я его знаю, и пробудить его к жизни мне
хочется теперь гораздо сильнее, чем прежде, когда я его зачинал, не зная
его. И перед нами, Елиезер, лежала бы кукла длиной с человека, лежала бы
на спине, лицом к небу, - а мы бы стояли в ногах у нее и глядели в
глиняное ее лицо. Ах, старший мой раб, у меня колотится сердце. Что, если
бы мы это совершили?
- Что совершили, господин мой? До каких еще диковин додумалось горе
твое?
- Разве я это знаю, старший мой раб, разве я могу это сказать? Только
согласись и подтолкни меня к тому, чего я сам еще толком не знаю! Но если
бы мы обошли это изваяние один раз и семь раз, я слева направо, а ты
справа налево, и вложили листок в его мертвый рот, листок с именем бога...
А я бы упал на колени и, заключив глину в объятья, поцеловал ее
крепко-крепко, от всего сердца... Вот! - закричал он. - Гляди, Елиезер!
Тело его краснеет, оно красно, как огонь, оно пылает, оно опаляет меня, а
я не отхожу, я держу его в своих объятьях и целую его опять. Теперь оно
гаснет, и в глиняное туловище хлещет вода, оно разбухает, оно истекает
водой, и вот уже на голове пробиваются волосы, а на руках и на ногах
вырастают ногти. А я целую его в третий раз и вдуваю в него свое дыханье,
дыханье бога, и эти три стихии, огонь, вода и воздух, заставляют
четвертую, землю, пробудиться к жизни, изумленно взглянуть на меня,
который ее оживил, и сказать: "Авва, милый отец мой..."
- Мне очень, очень жутко все это слышать, - сказал Елиезер с легкой
дрожью, - ибо можно подумать, будто я действительно согласился участвовать
в таких сомнительных и диковинных делах и этот голем ожил у меня на
глазах. Ты поистине отравляешь мне жизнь и весьма странно благодаришь меня
за терпеливое участие в твоем горе и за то, что я служу тебе верной
опорой: ты дошел уже до сотворения кумиров и колдовства и заставляешь
меня, хочу я того или нет, участвовать в этом нечестии и видеть все
собственными глазами.
И Елиезер был рад, когда прибыли братья; но они не были рады.
ПРИВЫКАНИЕ
Прибыли они на седьмой день после того, как Иаков получил знак, тоже в
дерюге на бедрах и с пеплом в волосах. На душе у них было скверно, и никто
из них не понимал, как это они когда-то могли подумать и убедить себя,
будто им будет легко и они завоюют отцовское сердце, как только не станет
на свете этого баловня. Они давно и заранее избавились от этого
заблуждения и теперь удивлялись, что могли когда-то тешиться им. Уже в
пути, молча и недомолвками, которыми они обменивались, они признались
себе, что если иметь в виду любовь к ним Иакова, то устраненье Иосифа было
совершенно бесполезно.
Они довольно точно могли представить себе теперешнее отношение Иакова к
ним; тягостная сложность дальнейшей их жизни была им ясна. Так или иначе,
но в глубине души и, возможно, без полной убежденности, он, конечно,
считал их убийцами Иосифа, даже если не думал, что они собственноручно
убили брата, а полагал, что это выполнил зверь, который вместо них, но по
их желанию, совершил кровавое дело, и значит, в его глазах они были еще и
безвинными, неуязвимыми, тем более, следовательно, достойными ненависти
убийцами. В действительности же, как они знали, все обстояло как раз
наоборот: виновны, конечно, они были, но убийцами не были. Но этого они не
могли сказать отцу; ведь для того, чтобы снять с себя смутное подозренье в
убийстве, они должны были признаться в своей вине, а этому мешала хотя бы
связавшая их клятва, которая, впрочем, временами уже казалась им такой же
глупой, как и все остальное.
Словом, впереди у них не было светлых дней, вероятно даже, ни одного
светлого дня, - это они видели ясно. Нечистая совесть - уже немалое зло,
но обиженная нечистая совесть, пожалуй, еще большее; она родит в душе
неразбериху, и нелепую, и в то же время мучительную, и настраивает на
мрачный лад. Мрачной и будет вся их жизнь близ Иакова, и покоя им ждать не
приходится. Они были у него на подозрении, а они узнали, что это такое -
подозрение и недоверие; человек перестает верить себе в другом человеке, а
другому в себе и поэтому, не находя покоя, язвит, говорит колкости, пилит
и мучит себя самого, хотя кажется, что он мучит другого, - вот что такое
подозрение и неизлечимое недоверие.
Что дело обстоит и впредь будет обстоять именно так, они увидели с
первого же взгляда, как только явились к Иакову, - они поняли это по
взгляду, который он брос
...Закладка в соц.сетях
