Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...ил на них, чуть приподнявшись над заменявшей ему
подушку рукой, - по этому воспаленному от слез, одновременно острому и
мутному, испуганному и враждебному взгляду, который хотел в них
проникнуть, зная, что это ему не удастся, и длился долго-предолго, прежде
чем прозвучали соответствующие ему слова, вопрос, на который не могло быть
ответа и был уже дан слишком ясный ответ, чисто патетический,
горестно-бессмысленный, чреватый лишь бесплодной мукой вопрос:
- Где Иосиф?
Они стояли, опустив головы перед этим невозможным вопросом, обиженные
грешники, мрачные заговорщики, Они видели, что отец хочет причинить им как
можно большую боль и что никакой пощады он им не даст. Так как ему
доложили об их прибытии, он мог бы приготовиться и встретить их стоя; а он
еще лежал перед ними, лежал через неделю после получения знака, лежал,
уткнувшись лицом в руку, с которой он его далеко не сразу поднял, поднял,
чтобы по праву своего горя бросить этот дикий взгляд и этот дикий вопрос.
Он воспользовался своим горем, они это видели. Он так лежал перед ними,
чтобы иметь право задать этот вопрос, чтобы могло показаться, будто этот
вопрос вызван не недоверьем, а горем, - они это отлично поняли, Люди
всегда хорошо знали друг друга и видели, страдая, насквозь, в те времена
не хуже, чем ныне.
Они отвечали с перекошенным ртом (отвечал за них Иегуда):
- Мы знаем, дорогой господин, какое горе и какая великая скорбь тебя
постигли.
- Меня? - Спросил он. - А вас нет?
Откровенный вопрос. Каверзно-ехидный вопрос. Конечно же, и их тоже!
- Конечно, и нас тоже, - отвечали они. - Только о себе мы уже не
говорим.
- Почему?
- Из почтительности.
Плачевный разговор. Мысль, что так теперь будет вечно, приводила их в
ужас.
- Иосифа больше нет, - сказал он.
- К сожалению, - отвечали они.
- Я велел ему отправиться в путь, - заговорил он снова, - и он
возликовал. Я послал его в Шекем, чтобы он вам поклонился и побудил ваши
сердца к возвращению. Он сделал это?
- К сожалению и к великой нашей печали, - отвечали они, - он не успел
этого сделать. Прежде чем он смог бы это сделать, его загрыз дикий зверь.
Мы пасли скот уже не в долине Шекема, а в долине Дофана. Вот мальчик и
заблудился, и на него напал зверь. Мы не видели его глазами с того дня,
когда он рассказывал в поле тебе и нам свои сновиденья.
- Сны, - сказал он, - которые ему снились, вас, кажется, раздражали и
вы очень сердились на него в душе?
- Немножко, - отвечали они. - Сердились, конечно, но в меру. Мы видели,
что его сны раздражают тебя, ибо ты побранил его и даже пригрозил
оттаскать за волосы. Поэтому мы тоже сердились на него до известной
степени. А теперь, увы, дикий зверь оттаскал его куда страшнее, чем ты
грозился.
- Он растерзал его, - сказал Иаков и заплакал. - Зачем вы говорите
"оттаскал", если он растерзал его и съел? Когда говорят "оттаскать" вместо
"растерзать", это насмешка, да и слово это звучит одобрительно.
- Бывает, что и от горького горя, - возразили они, - скажешь
"оттаскать" вместо "растерзать", как бы смягченья ради.
- Это верно, - сказал он. - Ваше возражение справедливо, и я умолкаю.
Но если Иосиф не успел побудить ваши сердца к возвращению, то почему вы
пришли?
- Чтобы плакать вместе с тобой.
- Разве мы плачем? - ответил Иаков.
И, сев рядом с ним, они затянули плач "Как долго ты здесь лежишь", а
Иуда положил голову отца к себе на колени и стал вытирать ему слезы.
Вскоре, однако, Иаков прервал плач и сказал:
- Не хочу, чтобы ты поддерживал мою голову, Иегуда, и вытирал мне
слезы. Пусть это делают близнецы.
Иуда обиженно передал голову отца близнецам, и те, продолжая плач,
держали ее до тех пор, пока Иаков не сказал:
- Не знаю почему, но мне неприятно, чтобы Симеон и Левий оказывали мне
эту услугу. Пусть это делает Ре'увим.
Очень обиженные, близнецы передали голову Рувиму, который и принялся
ухаживать за отцом. Через некоторое время Иаков сказал:
- Мне неудобно, когда Рувим поддерживает мою голову и вытирает мне
слезы. Пусть это делает Дан.
Но и Дан не оказался удачливей; он должен был передать голову
Неффалиму, а тот, к весьма скорой своей обиде. Гаду. Так продолжалось до
тех пор, пока после Асира и Иссахара не пришла очередь Завулона, и каждый
раз Иаков говорил примерно так:
- Почему-то мне не нравится, когда имярек поддерживает мою голову;
пусть это делает кто-нибудь другой.
Когда все наконец были обижены и отвергнуты, он сказал:
- Теперь прекратим плач.
После этого они уже молча сидели вокруг него с отвисшими нижними
губами; ибо они понимали, что он отчасти считает их убийцами Иосифа,
каковыми они отчасти и были и оказались не в полной мере чисто случайно.
Поэтому им было очень обидно, что он отчасти считает их убийцами в полной
мере, и они ожесточились донельзя.
Так, думали они, впредь и придется им жить, непризнанными грешниками,
находясь под неусыпленным подозреньем, которого не усыпить никогда, - вот
и все, чего они добились, устранив Иосифа. Глаза Иакова, блестящие, карие,
покрасневшие отцовские глаза с нежными припухолями желез под ними, эти
натруженные, обычно погруженные в раздумья о боге глаза, теперь - это
братья отлично знали - украдкой, но зорко и пристально, следили за ними с
неизбывным недоверием и, моргая, отворачивались от встречного взгляда. За
едой он начал опять:
- Если кто наймет вола или осла, а с этим животным что-то случится, или
же оно будет насмерть поражено каким-нибудь богом, то наниматель должен
поклясться в этом, чтобы очиститься от вины и остаться вне подозрений.
У них похолодели руки, ибо они поняли, к чему он клонит.
- Поклясться? - сказали они хмуро и сдавленным голосом. - Клясться
нужно тогда, когда не видно, что сталось с животным, когда нет ни крови,
ни ран, какие оставляет лев или другой хищник. А если налицо и кровь и
следы когтей, - кто обвинит нанимателя? Тогда дело касается только
владельца.
- Так ли это?
- Так записано в законе.
- Нет, записано так: если пастух пасет овец хозяина и на загон нападет
лев, то пастух должен дать клятву, чтобы снять с себя подозрение, а ущерб
несет хозяин. Так как же? Не должен ли наемный пастух клясться и в том
случае, когда кажется совершенно ясным, что овцу загрыз лев?
- И да и нет, - отвечали они, и теперь у них похолодели и ноги. -
Скорее, нет, чем да, с твоего позволения. Ведь если лев нападает на загон,
он уносит оттуда овцу, но этого никто не видит, и потому нужна клятва. Но
если пастух может показать зарезанную овцу и предъявить какие-то останки
растерзанного животного, тогда ему незачем клясться.
- Право же, вы годитесь в судьи, так хорошо вы знаете уложение. Ну, а
если овца принадлежала судье и была ему дорога, а пастуху не была дорога,
- не достаточно ли того, что она не принадлежала и не была дорога пастуху,
чтобы потребовать клятвы?
- С тех пор как стоит мир, этого никогда не было достаточно для
принуждения к клятве.
- Ну, а если пастух ненавидел овцу? - сказал он, взглянув на них
бешеными, испуганными глазами...
С бешенством, испуганно и уныло встретили они его взгляд, и
единственным облегчением этой пытки было то, что он мог переводить глаза с
одного на другого, а они должны были по очереди, и каждый - недолго,
выдерживать этот полный подозрения взгляд.
- Можно ли ненавидеть овцу? - спросили они, и лица у них похолодели и
вспотели. - Этого не бывает в мире, уложение этого не предусматривает, так
что нечего об этом и толковать. К тому же мы не наемные пастухи, а сыновья
царя стад, и если у нас пропадет овца, то мы страдаем так же, как и он, и
ни о какой принудительной клятве перед каким бы то ни было судьей вообще
не может быть речи.
Трусливые, напрасные, плачевные разговоры! Неужели так будет всегда?
Тогда братьям следовало бы снова уйти в Шекем, Дофан или еще куда-нибудь,
ибо оказалось, что оставаться здесь без Иосифа так же тяжело, как при нем.
Но ушли ли они? О нет, они остались, и если кто-нибудь из них и уходил
куда-либо, то вскоре возвращался. Нечистая их совесть нуждалась в его
подозренье, и наоборот. Они были связаны друг с другом в боге и в Иосифе,
и если поначалу было великой мукой жить вместе, то они приняли эту муку
как искупление, Иаков и его сыновья. Ибо сыновья знали, что они сделали, и
если за ними была вина, то и отец тоже сознавал за собой вину.
Время, однако, шло, заставляя их свыкнуться со своим положением. Оно
притупило бурав недоверия во взгляде Иакова и позволило братьям знать не
так уж точно, что они сделали; ибо все менее четко отличали они поступок
от случая. Случилось так, что Иосиф исчез, а вопрос "как?" медленно
отступал для них и для отца на задний план, оставляя на переднем привычный
факт. Отсутствие мальчика было данностью, к которой приспособилось и в
которой успокоилось их сознание. Братья знали, что он не был убит, как
думал Иаков. Но в конце концов эта разница в знании потеряла какое-либо
значение, ибо и для них Иосиф был тенью, далеко и безвозвратно ушедшей из
поля зрения, - в этом взгляде они были едины, отец и сыновья. Бедный
старик, у которого бог отнял его драгоценное чувство, после чего в сердце
его уже никогда не бывало весны, а всегда царили летняя сушь и зимняя
стужа и он, в сущности, все еще "цепенел", как вначале в обмороке, -
бедный старик не переставал оплакивать своего агнца, и когда он плакал,
они плакали вместе с ним, ибо у них не было уже их ненависти и лишь смутно
удавалось им со временем вспомнить, как злил их этот глупец. Они могли
позволить себе и поплакать о нем, твердо зная, что он исчез в мире теней,
скрылся вне круга жизни, - Иаков знал это тоже.
Он уже не помышлял о том, чтобы "сойти", как мать, в преисподнюю и
вызволить Иосифа; он никого уже не пугал странным намерением зачать Иосифа
заново или, строя из себя бога, сделать его из глины. Жизнь и любовь
прекрасны, но и смерть имеет свои преимущества, ибо она укрывает и хранит
любимое существо в минувшем, в небытии, и на смену тревоге и страху
счастья приносит успокоение. Где был Иосиф? В лоне Авраама. У бога,
который "взял его к себе". И мало ли какие еще слова найдет человек для
определенья небытия - все они призваны обозначать величайшую отрешенность
надежно и мягко, хотя несколько туманно и беспредметно.
Смерть сохраняет, восстановив. Зачем старался Иаков восстановить
Иосифа, если тот был разорван на куски? Смерть сама, и довольно скоро,
сделала это, и сделала как нельзя приятнее. Она вновь составила его образ
из четырнадцати или более кусков, и образ этот сиял красотой, и таким она
сохраняла его, сохраняла великолепнее, чем жители скверной земли
Египетской сохраняли тело с помощью снадобий и пелен, - она хранила его
нерушимым, не подверженным никаким опасностям и неизменным, милого,
тщеславного, смышленого, вкрадчивого семнадцатилетнего мальчика, который
уехал верхом на белой Хульде.
Не подверженный опасностям и неизменный, не нуждающийся в заботе и
всегда семнадцатилетний, как бы ни множились кругообороты после его
отъезда и ни росли года оставшихся жить - таким остался Иосиф для Иакова,
и кто скажет, что смерть не имеет своих преимуществ, хотя они и носят
несколько туманный и беспредметный характер? С тихим стыдом вспоминал он
неистовую свою распрю с богом в первом расцвете скорби, усматривая уже
отнюдь не отсталость, а истинное благородство и святость бога в том, что
он не уничтожил его, Иакова, сразу же, а молча и терпеливо простил ему эту
заносчивость горя.
Ах, благочестивый старик! Знал ли ты, какая поразительная прихоть
кроется вновь за молчаньем твоего на диво величавого бога и какое
непостижимое блаженство растерзает твою душу по Его воле! Когда ты был
молод плотью, одно утро обратило твое глубочайшее счастье в обман и
безумье. Тебе суждено стать очень старым, чтобы узнать, что точно так же
обманом и безумьем была и твоя тягчайшая скорбь.
Томас Манн.
Иосиф в Египте (Иосиф и его братья, книга 3)
-----------------------------------------------------------------------
Пер. с нем. - С.Апт. М., "Правда", 1991.
OCR & spellcheck by HarryFan, 25 July 2001
-----------------------------------------------------------------------
РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ. ПУТЬ ВНИЗ
О МОЛЧАНИИ МЕРТВЫХ
- Куда вы меня ведете? - спросил Иосиф Кедму, одного из сыновей
старика, когда они ставили шатры для ночлега среди невысоких, освещенных
луною холмов у подножья горного кряжа "Плодовый Сад".
Кедма смерил его взглядом с головы до ног.
- Ну и хорош же ты, - сказал он и покачал головой, показывая, что это
словцо означает в его устах не "хороший", а многое другое, например,
"недалекий", "наглый" и "странный". - Куда мы тебя ведем? Да разве мы
ведем тебя? Мы вовсе тебя не ведем! Ты случайно оказался с нами, потому
что отец купил тебя у твоих жестоких хозяев, и едешь с нами туда же, куда
и мы. А это не называется "вести".
- Не называется? Ну, что ж, нет так нет, - отвечал Иосиф. - Я хотел
сказать: куда ведет меня бог, когда я еду с вами?
- Чудной ты, однако, малый, - возразил Иосифу ма'онит, - ты так и
норовишь поставить себя в самую середку событий. Не знаю, право, что
делать - злиться мне или удивляться. Ты, как там тебя, ты думаешь, мы едем
затем, чтобы ты добрался до места, которое облюбовал для тебя твой бог?
- Нет, я этого не думаю, - ответил Иосиф. - Я же знаю, что вы, мои
господа, ездите по собственной воле, по своим делам и куда вам
заблагорассудится. Своим вопросом я отнюдь не посягаю на вашу честь и на
вашу самостоятельность. Но знаешь, у мира множество середин, для каждого
существа - своя, и у каждого существа мир ограничен собственным кругом. Ты
вот стоишь всего в каком-нибудь полулокте от меня, но вокруг тебя свой,
особый мир, середина которого - не я, а ты. Зато я - середина своего мира.
Поэтому мы оба правы, каждый по-своему. Ведь наши круги вовсе не так
далеки один от другого, чтобы они совсем не соприкасались. О нет,
напротив, бог глубоко содвинул их и скрестил, а поэтому, едучи совершенно
самостоятельно, по собственной воле и куда вам заблагорассудится, вы,
измаильтяне, являетесь, кроме того, в скрещении кругов, средством,
орудием, помогающим мне достигнуть места моего назначения. Поэтому-то я и
спросил, куда вы меня ведете.
- Так, так, - сказал Кедма; продолжая разглядывать Иосифа с головы до
ног, он отвернулся от колышка, который собирался вбить в землю. - Вот,
значит, на какие выдумки ты способен, и язык твой снует, как фараонова
мышь. Я расскажу старику, отцу моему, как ты умничаешь, негодяй ты этакий.
Ведь ты договорился до того, будто у тебя есть какой-то собственный мир, а
мы вроде бы назначены твоими проводниками. Имей в виду, я это ему
расскажу.
- Сделай милость, - отвечал Иосиф. - Вреда от этого не будет. Мой
господин, твой отец, изумится и не продаст меня по дешевке первому
встречному, если он вообще намерен меня продать.
- Зачем мы пришли сюда - чесать языки, - спросил Кедма, - или раскинуть
шатер?
И он сделал знак Иосифу, чтобы тот ему помогал. Но за работой он
сказал:
- Ты поставил меня в тупик, спросив у меня, куда мы держим путь. Я
охотно сообщил бы тебе это, если бы знал сам. Но это зависит от старика,
отца моего, у него голова устроена особо, и все решается его волей. Ясно,
во всяком случае, что мы следуем совету пастухов, твоих жестоких хозяев, и
не забираемся в глубь страны по водоразделу, а движемся к морю, к
прибрежной равнине, по которой и будем спускаться изо дня в день, пока не
достигнем страны филистимлян, где живут в городах купцы, а в крепостях -
морские разбойники. Там тебя, возможно, и продадут на какое-нибудь судно
гребцом.
- Этого я не хочу, - сказал Иосиф.
- Да уж чего тут хотеть! Все зависит от старика, как он решит, так и
будет, а где кончится наша поездка, он, может быть, еще и сам не знает. Но
ему хочется, чтобы мы думали, будто он знает решительно все наперед, и мы
все делаем вид, что так думаем - Эфер, Мибсам, Кедар и я... Я рассказываю
это тебе потому, что мы здесь случайно ставим вместе шатер, а вообще-то у
меня нет причины посвящать тебя в такие подробности. Я предпочел бы, чтобы
старик не очень спешил обменять тебя на пурпур и кедровое масло. Задержись
ты у нас еще на какое-то время и на какую-то часть пути, от тебя можно
было бы еще что-нибудь услыхать о кругах человеческих миров и о том, как
они скрещиваются.
- Всегда к вашим услугам, - отвечал Иосиф. - Вы мои господа, вы купили
меня за двадцать сребреников вместе с моим языком и умом. Они теперь в
вашем распоряженье, и к сказанному о кругах миров я могу прибавить еще
кое-что - о не совсем согласованных богом чудесах чисел, которые человек
должен усовершенствовать, а также о маятнике, о годе созвездия Пса и об
обновлениях жизни...
- Только не сейчас, - сказал Кедма. - Сейчас нужно во что бы то ни
стало поставить шатер, ибо старик, отец мой, устал, да и я тоже устал.
Боюсь, что сегодня я уже не смогу угнаться мыслями за твоим языком.
Оправился ли ты от голода и болят ли еще твои руки и нога в тех местах,
где они были связаны веревками?
- Уже почти не болят, - отвечал Иосиф. - Ведь я же провел в яме только
три дня, и ваше масло, которым мне позволили умаститься, очень помогло
моим членам. Я здоров, и, таким образом, ваш раб вполне работоспособен и
ничего не потерял в цене.
Ему и в самом деле предоставили возможность помыться и умаститься, и он
получил от своих повелителей набедренную повязку, а на прохладные часы -
такой же белый, измятый плащ с башлыком, какой был на толстогубом
мальчишке, что вел верблюда за повод, и после этого выражение "чувствовать
себя заново родившимся" можно было отнести к Иосифу с большим правом, чем,
вероятно, к любому другому человеку на свете, начиная от сотворения мира и
кончая нашими днями, - ибо разве он и впрямь не родился заново? Его
настоящее было отделено от прошлого резко и глубоко - могилой. Поскольку
умер он молодым, то по ту сторону ямы силы его легко и быстро
восстановились, но это не мешало ему четко отделять свое нынешнее бытие от
прежнего, закончившегося ямой, и считать себя уже не прежним, а новым
Иосифом. Если умереть и быть мертвым значит безвозвратно впасть в
состояние, не позволяющее тебе послать назад ни привета, ни взгляда и хоть
как-то восстановить свои отношения с прежней жизнью; если это значит
исчезнуть и умолкнуть для прежней жизни без малейшей надежды разрушить
чары безмолвия каким-либо знаком, - то Иосиф был мертв, и масло, которым
он умастился, смыв с себя пыль колодца, было не чем иным, как елеем,
который кладут в могилу покойнику, чтобы тот умащался им в иной жизни.
Мы настаиваем на такой точке зрения, ибо нам представляется важным уже
здесь раз навсегда отвести упрек, столь часто предъявляемый Иосифу при
разборе его истории; мы имеем в виду, собственно, вопрос, но вопрос,
разумеется, равнозначный упреку, а именно: почему, выйдя из ямы, Иосиф не
приложил всех сил к тому, чтобы установить связь с Иаковом и известить
несчастного отца, что он жив? Ведь, конечно, такой случай ему уже довольно
скоро представился, а со временем возможностей сообщить отцу правду
становилось у сына все больше и больше, и то, что Иосиф так и не
воспользовался ими, многим кажется непонятным и даже предосудительным.
Этот упрек путает внешнюю исполнимость с возможностью внутренней и не
принимает во внимание трех черных дней, предшествовавших воскресению
Иосифа. Они вынудили его с великой болью увидеть смертельную
неправильность прежней его жизни и отказаться от возвращения в эту жизнь;
они вразумили его оправдать смертельное доверие братьев, и его решение,
его намерение не обмануть этого доверия оказалось только тверже оттого,
что оно возникло не по собственной его воле, а было таким же невольным,
таким же логически неизбежным, как молчание умершего. Умерший не сообщает
о себе своим любимым не из равнодушия к ним, а потому, что он вынужден
молчать; и вовсе не по своему жестокосердию не сообщал о себе отцу Иосиф.
Это давалось ему даже весьма тяжело, и чем дальше, тем, право же, тяжелее,
- и тяжесть эта была не меньше, чем тяжесть земли, покрывающей мертвеца.
Сострадание к старику, любившему его, он это знал, больше, чем себя
самого, к старику, которого он любил естественнейшей благодарной любовью и
вместе с которым он довел себя до могилы, - сострадание к Иакову сильно
искушало Иосифа и всячески подбивало его на опрометчивые шаги. Но
сострадание к боли, причиняемой другому нашей собственной судьбой, - это
сострадание особого рода, оно куда тверже и холоднее, чем сострадание к
горю, не имеющему к нам отношения. Иосиф прошел через ужасные муки, он
получил жестокое вразумление, и это облегчало ему жалость к Иакову.
Сознание их ответственности друг за друга делало горе отца в глазах Иосифа
даже в какой-то степени закономерным. Находясь в смертной неволе, Иосиф не
мог уличить во лжи кровавый знак, полученный Иаковом. Но то, что Иаков
должен был непременно и беспрекословно принять кровь ягненка за кровь
Иосифа, это, в свою очередь, влияло на Иосифа, сводя для него на нет
практическое различие между словами: "Это моя кровь" и "Это означает мою
кровь". Иаков считал его мертвым; и поскольку мнения Иакова ничто не
опровергало, то спрашивается; был Иосиф мертв или не был?
Был. И то, что он не подавал вестей отцу, служило самым убедительным
доказательством этого. Его захватило в плен царство мертвых - вернее, оно
готовилось захватить его в плен, ибо о том, что он пока еще только на пути
туда и что на купивших его мидианитов ему следует смотреть как на своих
проводников в этот край, он вскоре узнал.
У ГОСПОДИНА
- Ступай к господину, - сказал Иосифу однажды вечером (они уже
несколько дней, удалившись от горы Кирмил, ехали по песку вдоль моря) раб,
которого звали Ба'алмахар; Иосиф тогда как раз пек лепешки на горячих
камнях. Он как-то заявил, что печет их необычайно вкусно, и хотя он ни
разу этим не занимался, так как дотоле никто от него не требовал этого,
лепешки с божьей помощью получались и в самом деле на славу. На закате
путники расположились для ночлега у подножья поросшей камышом гряды дюн,
уже несколько дней однообразно сопровождавшей их со стороны суши. Жара
стояла сильная, но теперь, когда небо уже угасало, дышалось легче. Берег
был цвета фиалок. Замирающее море с шелковым шелестом накатывало плоские,
неторопливые волны на его влажную, блестящую кайму, щедро обагренную алым
золотом прощальной зари. На привязи дремали верблюды. Неподалеку от берега
парусное судно с короткой мачтой, с длинной реей, со множеством снастей и
со звериной головой на высоком форштевне, идя на веслах, тащило на юг
неуклюжую баржу, груженную, по-видимому, строевым лесом и управляемую
только двумя кормчими.
- К господину, - повторил погонщик. - Он зовет тебя моими устами. Он
сидит на циновке в шатре и велит тебе явиться к нему. Я проходил мимо, а
он окликнул меня по имени - Ба'алмахар - и сказал: "Пришли ко мне этого
новокупленного раба, этого наказанного бедокура, этого сына болота, этого,
как там его, мальчишку из колодца, я хочу его кое о чем расспросить".
"Ага, - подумал Иосиф, - Кедма рассказал ему о кругах миров, вот и
отлично".
- Да, - ответил он, - господин выразился так потому, что иначе он не
мог объяснить тебе, Ба'алмахар, кого он имеет в виду. Он должен говорить с
тобой, голубчик, понятным тебе языком.
- Конечно, - отвечал тот, - да и как же он мог иначе сказать? Если он
хочет видеть меня, он говорит: "Пришли ко мне Ба'алмахара". Ибо таково мое
имя. А с тобой труднее, ведь у тебя и имени-то нет.
- Неужели ему так часто хочется тебя видеть, - сказал Иосиф, - хотя у
тебя струпья на голове? Ступай же. Спасибо за известие.
- Это что еще за новость! - воскликнул Ба'алмахар. - Ты должен пойти со
мной вместе, чтобы я привел тебя к нему, ведь если ты не явишься, мне
несдобровать.
- Сначала, - отвечал Иосиф, - нужно допечь эту лепешку. Я возьму ее с
собой, чтобы господин мой отведал моего необычайно вкусного печева. Посиди
спокойно и подожди!
Под понуканья раба он допек лепешку, затем поднялся с пяток и сказал:
- Иду.
Ба'алмахар проводил его к старику, созерцательно сидевшему на циновке у
низкого входа в свой дорожный шатер.
- Слышать значит повиноваться, - сказал Иосиф и поздоровался.
Глядя на меркнущую зарю, старик кивнул головой и, не поднимая руки,
движением одной лишь кисти, показал Ба'алмахару, чтобы тот удалился.
- Я слыхал, - начал он, - что ты говорил, будто ты пуп мирозданья.
Иосиф с усмешкой покачал головой.
- Какие же это слова, - отвечал он, - я мог невзначай обронить в
разговоре, чтобы их так превратно передали моему господину? Дай мне
подумать. А, знаю, я сказал, что у мира множество средоточий, столько же,
сколько человеческих "я" на земле, для каждого "я" свое.
- Ну, это то же самое, - сказал старик. - Ты, значит, и в самом деле
болтал такой вздор. Я никогда не слыхал ничего подобного, сколько ни ездил
по свету, и теперь вижу, что ты действительно ругатель и наглец, каким мне
описали тебя твои прежние хозяева. Что ж
...Закладка в соц.сетях
