Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...ибо никакой
благодарностью нельзя отблагодарить его за то, что он помог бедному Моему
величеству, поскольку ему вообще можно было помочь.
Он снова немного поплакал, а потом сказал:
- Разумеется, пусть он хоронит достойного своего отца, старого плута, с
надлежащими почестями и отвезет его за границу со своими сыновьями и
братьями, а также и сыновьями братьев, короче говоря, со всей мужской
частью своего дома, - получится целое шествие. Оно будет, пожалуй,
походить на исход, и людям покажется, что он уходит из Египта со своими
родными туда, откуда пришел. Такого заблуждения нужно избежать. Оно может
привести к беспорядкам в стране и к мятежным действиям, если народ
ошибочно решит, что Кормилец покидает его, - я думаю, он был бы огорчен
этим гораздо сильнее, чем если бы Мое величество само отправилось прочь из
этой страны, которая надрывает ему сердце черной неблагодарностью.
Послушай, друг мой: разве это шествие комильфо, если оно состоит только из
детей и детей детей? По-моему, ни за чем дело не стало, и проводы эти -
вполне достаточный повод устроить Великое шествие. Пусть оно будет одним
из самых великих, которые когда-либо отправлялись за границу, чтобы затем
столь же торжественно вернуться оттуда. Да и хорош был бы я, если бы
только выполнил просьбу Кормильца, Единственного моего Друга, но не
перевыполнил ее, и притом щедро! Скажи ему: "Семьдесят пять дней, осыпая
тебя поцелуями, дает тебе фараон на похороны твоего отца в Азии, а
отправятся с тобою и с телом не только родственники твои и их домочадцы,
нет, фараон назначит вполне великое шествие, и отца твоего проводят к
могиле сливки Египта; я направлю туда весь мой двор, велел передать тебе
Эхнатон, самых знатных моих слуг и самых знатных во всей стране, главных
персон государства с их челядью, а также колесницы и воинов, огромную
силу. Все они, зеница моего ока, последуют с тобою за гробом, перед тобой,
позади тебя и с обеих сторон, и так же они проводят тебя обратно ко мне,
когда ты сложишь свой дорогой груз в желанном месте".
ВЕЛИКОЕ ШЕСТВИЕ
Вот с какой вестью вернулся из Ахет-Атона Маи-Сахме к Иосифу, и теперь
все делалось и устраивалось в соответствии с нею. Во все стороны поспешили
гонцы с приглашеньями, которые были равносильны приказам и рассылались
высоким дворцовым чином, именовавшим себя "тайный советник утреннего покоя
и тайных решений", и был назначен день, когда приглашенным из всех частей
царства участникам шествия надлежало собраться в пустыне близ Менфе.
Затруднительная честь выпала на этот раз слугам фараона, вельможам дома
его и вельможам страны Египта. Но никто не осмеливался от нее отказаться,
более того, сановники, почему-либо ее не удостоившиеся, подвергались
ехидным нападкам со стороны приглашенных и заболевали от огорченья.
Выстроить Великое шествие, звенья и части которого стекались в пустынную
равнину, было задачей нелегкой: она досталась одному военачальнику,
именовавшемуся вообще-то "возничий царя, высокий в войсках", но по этому
случаю, на время погребальной операции, получившему титул "строевой
начальник великого похоронного шествия Озириса Иакова бен Ицхака, отца
Тенистой Сени Царя". Именно этот полководец определил с помощью списка
участников порядок кортежа и создал в месте сбора из сутолоки повозок и
носилок, верхового и ломового тягла четко расчлененную красоту. Под его
началом находились также взятые для прикрытия воины.
Порядок шествия был следующий. Его открывал отряд воинов: впереди
трубачи и тимпанщики, затем нубийские лучники, вооруженные серповидными
мечами ливийцы и египтяне-копейщики. Далее следовал цвет фараонова двора,
представленный так многолюдно, как только возможно было это сделать, не
начисто лишив бога благородного окруженья: Друзья и Единственные Друзья
царя, Опахалоносцы Одесную, чины дворца ранга начальника тайн и тайного
советника царских приказов, такие высокопоставленные лица, как главный
пекарь и главный чашник его величества, первый стольник, смотритель
царского платья, главный белильщик и мойщик Великого Дома, сандалиеносец
фараона, главный его цирюльник, являвшийся одновременно тайным советником
обоих венцов, и так далее.
Эта толпа подхалимов двигалась впереди катафалка, который, когда
добрались до Госена, тронулся в путь вместе с процессией и с тех пор,
сверкая, возвышался над ней. Искрившаяся самоцветами гробовая фигура
Иакова с золотым лицом и бородкой была поставлена на носилки, носилки на
золоченые салазки, а салазки на повозку с закрытыми колесами, которую
тащили двенадцать белых волов; так и катилась, покачиваясь, высокая эта
махина, порою под сопровождаемые флейтами плачи профессиональных
плакальщиков, которые следовали за ней перед домом умершего, его родней,
чья очередь и наступала теперь. Это был Иосиф со своими сыновьями и со
штабом своего дома во главе с Маи-Сахме; это были одиннадцать братьев
Иосифа с их сыновьями и сыновьями сынов - все мужчины Израиля следовали за
гробом, а с ними, кроме ближайших слуг умершего, в частности его Старшего
Раба Елиезера, собственная их челядь, так что семейный этот эскорт был
очень многочислен и долог, - но какая еще толпа следовала за ним!
Ибо далее следовало высшее чиновничество обеих стран: визири Верхнего и
Нижнего Египта, подчиненные Иосифа, главные книговоды Продовольственного
Дома, такие лица, как Смотритель говяд и всего скота страны, носивший
также звание "Смотритель Рогов, Копыт и Пера"; начальник судоходства;
Истинный Глава Кабинета и Хранитель Весов Казны; генеральный инспектор
всех лошадей и множество Истинных Судей и Верховных Писцов. Кто перечислит
все должности и званья, исполнители и носители которых почли за честь
приказанье сопровождать за границу мумию отца Кормильца, Иосифа! За
государственными деятелями следовали снова воины, знамена и трубы. А
замыкал шествие обоз, - поклажа, палатки, повозки с фуражом, погонщики,
лошаки, - ибо каких только запасов питья и еды не требовала такая
процессия для путешествия через пустыню!
Весьма великий сонм - предание утверждает это по праву, представьте
себе только эту массу роскошных упряжек и носилок, эту пестроту перьев,
блеск оружия, эту пыхтящую, катящуюся, марширующую толпу, оглашаемую
ржаньем, криками ослов, мычаньем, трелями груб, барабанным боем и
заученными плачами, над которой, возвышаясь посредине, господствует
взгроможденная гробовая фигура с закутанным путником внутри. Иосиф мог
быть доволен. В земле Египетской потеряло его когда-то отцовское сердце, а
теперь весь Египет чтил скорбь этого сердца, неся на плечах к могиле
мертвого Иакова.
Так дотянулось это удивительное и вызывавшее везде удивление шествие до
восточной границы и вступило в те гибельные места, которых нельзя
миновать, если хочешь добраться от пажитей Хапи до восточных провинций
фараона - Хару и Еммора. Оно двигалось верхним краем Синайской горной
пустыни, но затем выбрало направление, которое показалось бы каждому, кто
знал цель этого пути, неожиданным: ибо вместо того чтобы направиться
обычным, кратчайшим путем через страну филистимлян в приморскую Газу, а
оттуда через Беэршиву в Хеврон, оно последовало по низменности, что
тянется южнее гавани Хазати через Амалек на восток к Едому и к южной
оконечности Щелочного моря. Обогнув его, процессия направилась по
восточному его берегу к устью Иардена, затем несколько вверх по долине
этой реки и оттуда, то есть с востока, со стороны Гилеада, перейдя реку,
вступила в страну Хенану.
Великий крюк сделало великое похоронное шествие; он увеличил
продолжительность дороги до дважды семнадцати дней, и по этой-то причине
Иосиф и потребовал семидесятидневного отпуска, - потребовал, впрочем,
чересчур скромно, ибо немного не уложился и в те семьдесят пять, которые,
любя его, предоставил ему фараон. Сделать такой большой крюк Иосиф решил
заранее и сразу же открыл это свое намерение начальнику шествия,
упомянутому уже полководцу-распорядителю, который очень одобрил его. Иосиф
заявил, что вторжение в страну со стороны Газы, по военной дороге, такого
количества египтян с большим войском может вызвать волненья, недоразуменья
и трудности, и потому предпочел более глухие обходные пути. А для души его
этот огромный крюк означал почетное удлинение путешествия. Ему хотелось,
чтобы торжественные эти проводы потребовали как можно больше времени и
усилий; чтобы как можно длиннее были дороги, по которым понесет на своих
плечах его отца гордый Египет. Поэтому он и задумал продлить этот путь и
исполнил задуманное.
Обогнув Содомское море и немного поднявшись против течения Иардена, они
прибыли в некое место на берегу, называвшееся Горен Атад; в старину здесь
был только ток с терновым плетнем, а сейчас оно стало многолюдным рынком.
Рядом, у реки, был просторный луг, где они и расположились лагерем, разбив
его на виду у местных жителей, которые с любопытством на них глядели. Они
пробыли там семь дней, творя ежедневно возобновляемый плач, род скорбного
семидневного молебна, плач настолько горький и настолько пронзительный,
что он, как того и желали, глубоко поразил туземцев, тем более что и
животные носили при этом траур. "Это очень важный лагерь, - говорили
местные жители, высоко поднимая брови, - и очень внушительный плач
Египта!" С тех пор этот луг они называли не иначе, как "Авель-Мицраим",
или "луг плача Египта".
После этой почетной задержки шествие выстроилось заново и перешло
Иарден бродом, который туземцы для собственных нужд сделали еще
удобопроходимее, навалив в воду камней и бревен. Салазки с гробовой
фигурой Иакова были для этого сняты с колесницы, и все двенадцать сыновей
перенесли их на шестах через реку.
Теперь они вступили в страну Ханаан и из душной от испарений речной
долины поднялись на высоты более свежие. Они двигались по гребню гор
благоустроенной дорогой и на третий день вышли к Хеврону. Опоясанная
стеной, лежала Кириаф-Арба у склона горы, по которому спешили вниз
горожане, чтобы поглядеть на пышную толпу, явившуюся сюда со священным
грузом и заполнившую долину, где находилась замурованная двойная пещера в
скале, древняя наследственная усыпальница. Заложенная природой, но
достроенная и расширенная человеческими руками, она была снаружи не
двойной, а только с одним входом. Но стоило разбить кладку, что сейчас и
было сделано, как открывался круглый наклонный провал, от которого справа
и слева ответвлялись затворенные каменными плитами ходы, и ходы эти вели к
двум склепам с маленькими туповерхими сводами: поэтому пещера и называлась
"двойной". И если подумать, кто обрел в этих каморках вечный покой, то
невольно бледнеешь, как побледнели братья, когда перед ними отверзлась эта
пещера. Египтяне никаких особенных чувств не испытывали, кое у кого из них
такая немудреная усыпальница вызывала, возможно, даже презренье. Но все,
кто был Израилем, побледнели.
Провал и ходы были очень узки и низки, и только два человека из дома
Иакова, один спереди, другой сзади. Старший его Раб и второй по
старшинству, да и то с трудом, смогли внести в каморку его мумию - в
которую из двух внесли они ее, в правую или в левую, это забыто. Если бы
пыль и кости могли удивляться, то, конечно, этот отмеченный печатью
сумасбродной чужбины пришелец вызвал бы в пещере великое удивление. А так
там царило полное равнодушие, из затхлой обители которого те двое и
поспешили, согнувшись, выбраться через провал на сладостный воздух жизни.
Вот дом и закрыт, отец похоронен, - десять человек неподвижно глядят на
кирпич последней дыры. Что с ними? Они так бледны, эти десять, и кусают
губы. Они украдкой косятся на одиннадцатого и опускают глаза. Совершенно
ясно: они боятся. Они чувствуют себя покинутыми, удручающе покинутыми.
Ушел отец, столетний отец этих семидесятилетних. До сих пор он еще был с
ними, хотя и в закутанном виде, - теперь он замурован, и они вдруг падают
духом. И вдруг им начинает казаться, что он был защитой им, только он, и
стоял там, где теперь не стоит никто и ничто, между ними и воздаяньем.
Они шептались о чем-то, столпившись в вечернем сумраке. Взошла луна,
показались вечные светочи, сырая прохлада гор поднялась от земли между
хижинами почетной свиты Иакова. Тогда они подозвали двенадцатого,
Вениамина, сына Рахили.
- Вениамин, - сказали они непослушными губами, - вот какое дело. Нам
нужно передать наказ приобщившегося брату твоему Иегосифу, и тебе более
всего подобает передать ему этот наказ. Незадолго до смерти, в последние
свои дни, когда Иосифа с ним не было, отец вызвал нас и сказал: "Когда я
умру, скажите брату вашему Иосифу от моего имени: "Прости братьям твоим
вину и грех их, хотя они сделали тебе зло. Ибо между ним и вами я буду
после смерти, как и при жизни, и это мое тебе завещанье и последний наказ
- не делать им зла и отказаться от мести за старое, даже если меня как бы
и не будет меж вами. Дай им стричь овец своих, а их не стриги!"
- Правда ли это? - спросил Вениамин. - Я не участвовал в этой беседе.
- Ты ни в чем не участвовал, - отвечали они, - вот и помалкивай! Такому
малышу не нужно во всем участвовать. Но ты ведь не откажешься передать
своему брату, его милости Иосифу, последнюю волю отца. Пойди к нему
сейчас! А мы последуем за тобой и подождем твоего ответа.
И Вениамин пошел к Возвысившемуся в палатку и смущенно оказал:
- Прости, Иосиф-эль, что я помешал тебе, но через меня братья сообщают
тебе, что на смертном одре отец заклинал тебя не платить им злом за старое
после его смерти, ибо и после нее он будет стоять между вами, защищая их и
запрещая тебе мстить.
- Правда ли это? - спросил Иосиф, и глаза его стали влажны.
- Ну, наверно, не такая уж чистая, - ответил Вениамин.
- Ведь он же знал, что в этом нет нужды, - прибавил Иосиф, и две слезы
отделились от его ресниц. - Они, вероятно, ждут тебя перед домом?
- Они здесь, - ответил малыш.
- Так выйдем к ним, - сказал Иосиф.
И он вышел туда, где мерцали звезды и серебрилась луна. Братья,
стоявшие в ожиданье, пали перед ним ниц и сказали:
- Вот, мы пред тобой, слуги бога отца твоего, вот, мы рабы тебе. Прости
же нам наше злодейство, как сказал тебе твой брат, и не мсти нам,
пользуясь своей силой! Как ты простил нас при жизни Иакова, прости нас и
после его смерти!
- Ах, братья, старые братья! - ответил он и склонился к ним, широко
разводя руки. - Что за речи? Вы говорите так, словно боитесь меня, и
просите, чтобы я простил вас! Разве я как бог? Там внизу говорят, правда,
что я как фараон, а его называют богом, но он просто бедное, милое
созданье. Если вы ходатайствуете передо мной о прощенье, то, по-видимому,
вы не поняли толком всей истории, в которой мы находимся. Я не браню вас
за это. Можно преспокойно находиться в истории, не понимая ее. Наверно,
так даже и должно быть, и это преступно, что я всегда слишком хорошо знал,
какая тут шла игра. Разве вы не слыхали из уст отца, когда он благословлял
меня, что моя жизнь была только игрой и намеком? А вспомнил ли он,
открывая вам свои приговоры, то зло, что разыгралось когда-то между вами и
мной? Нет, он умолчал о нем, ибо он был тоже в этой игре, игре бога. Под
его защитой я должен был вопиющей своей незрелостью подстрекнуть вас ко
злу, а уж бог повернул это к добру, и, накормив множество людей, я к тому
же еще немного дозрел. Но если речь вдет о прощенье человеческом, нашем,
то просить о нем должен вас я, ибо вам пришлось играть злодеев, чтобы все
получилось, как получилось. И теперь я, по-вашему, воспользуюсь фараоновой
силой только потому, что она моя, чтобы отомстить вам за трехдневный урок
колодца и снова обратить во зло то, что бог сделал добром? Мне просто
смешно! Ведь смешон человек, который только потому, что у него есть сила,
пускает ее в ход против права и разума. И если сегодня он еще не смешон,
то в будущем он непременно станет смешон, а мы смотрим в будущее. Спите
спокойно! Завтра с помощью божьей мы отправимся назад, в забавную землю
Египетскую.
Так говорил он с ними, и они смеялись и плакали вместе, и все тянулись
руками к нему, стоявшему среди них, и дотрагивались до него, и он тоже их
гладил. И на этом кончается прекрасная, придуманная богом история об
ИОСИФЕ И ЕГО БРАТЬЯХ.
Закладка в соц.сетях
