Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... копиями, которые всего за каких-нибудь
шестьсот лет до нашей эры Ашшурбанапал - владыка, весьма
благорасположенный к письменности и к закреплению мыслей, "премудрый", как
выражались вавилоняне, и усердный собиратель богатств ума, - велел
изготовить ученым рабам, а подлинник был на добрую тысячу лет старше и
восходил, следовательно, ко временам законодателя и лунного странника,
отчего прочесть и понять его писцам Ашшурбанапала было примерно так же
легко или так же трудно, как нам, ныне здравствующим, рукопись из времен
Карла Великого. Неуклюжие, давным-давно устаревшие письмена этой
иератической грамоты было, конечно, трудно разобрать уже и тогда, и за то,
что смысл их передан безупречно, поручиться нельзя.
Однако и этот подлинник тоже, собственно, не был подлинником,
_настоящим_ подлинником, если присмотреться получше. Он и сам уже был
списком с документа бог весть какой давности, который, хоть мы и не знаем
толком времени его изготовления, можно было бы наконец признать истинным
подлинником, если бы и тот, в свою очередь, не был снабжен примечаниями и
приписками, сделанными рукой писца для лучшего понимания опять-таки
какого-то сверхдревнего текста, но способствовавшими, вероятно, напротив,
обновительному искажению его мудрости, - мы могли бы продолжить эту цепь,
не смей мы надеяться, что нашим слушателям уже и так ясно, что мы имеем в
виду, когда говорим о далеких мысах и о жерле колодца.
У жителей земли Египетской это понятие обозначалось особым выражением,
которое Иосиф знал и при случае употреблял. Хотя дом Иакова был закрыт для
хамитов из-за их надругавшегося над своим отцом и сплошь почерневшего
предка и еще потому, что к обычаям Мицраима Иаков относился с религиозным
неодобрением, мальчик по своему любопытству все-таки часто общался с
египтянами в городах, в Кириаф-Арбе, в Сихеме, и подцепил кое-какие
словечки их языка, в котором позднее ему довелось так блестяще
усовершенствоваться. Так вот, о делах неопределенной, но очень большой, -
короче, незапамятной - давности египтяне говорили: "Это случилось в дни
Сета" - так звали одного из их богов, коварного брата их Мардуга или
Таммуза, которого они именовали Усири, страдальцем; прозвище это
объяснялось тем, что Сет, во-первых, заманил брата в гробовой ларь и
бросил в реку, а потом, как лютый зверь, растерзал его на куски и убил
окончательно, после чего Усир, жертва Сета, стал повелителем мертвых и
царем вечности в преисподней... "В дни Сета" - людям Мицраима часто
доводилось пользоваться этим речением, ибо все их дела уходили своим
началом в непроглядный мрак той поры.
На краю Ливийской пустыни, близ Мемфиса, лежал, вытянув перед собой
огромные кошачьи лапы, высеченный из скалы великан, пятидесятитрехметровой
высоты полулев-полудева, с женскими грудями, с козлиной бородой и
вздыбившимся у головной повязки удавом, и нос этого каменного исполина был
притуплен временем. Он лежал там всегда, и всегда его нос был источен
временем, и никто не помнил поры, когда нос его еще не был так туп или
когда этого сфинкса вообще не существовало. Тутмос Четвертый, золотой
коршун и могучий бык, любимец богини Правды, царь Верхнего и Нижнего
Египта, из той же восемнадцатой династии, что и Амун-доволен, велел во
исполнение некоего наказа, полученного им во сне перед своим восшествием
на престол, вырыть это исполинское изваяние из песка пустыни, которым его
уже почти совсем занесло. Но уже за полторы тысячи лет до того царь Хуфу,
из четвертой династии, выстроивший себе поблизости гробницу в виде
огромной пирамиды и приносивший сфинксу жертвы, застал его весьма
обветшалым, а о временах, когда его вообще не было или когда хотя бы нос
его был цел, и вовсе никто не помнил.
Не сам ли Сет высек из камня этого чудо-зверя, которого позднее считали
изображением солнечного бога и называли "Гор на светозарной горе"? Это
вполне возможно, ибо Сет, как и жертва Усири, был, вероятно, не всегда
богом: когда-то он, по-видимому, был человеком, и притом царем земли
Египетской. В часто повторявшемся уверении, что первую египетскую династию
основал примерно за шесть тысяч лет до нашей эры некто Менее или Гор-Мени,
а дотоле была "преддинастическая эпоха"; что этот Мени впервые объединил
две страны, нижнюю и верхнюю, папирус и лилию, красный и белый венцы, и
был первым царем Египта, история которого и начинается с его правления, -
во всем этом утверждении нет, вероятно, ни одного слова правды, и, если
вглядеться пристальнее, то первоправитель Мени - это просто-напросто
завеса времени. Геродоту египетские жрецы сообщили, что письменная история
их страны началась за 11340 лет до его эры, а это составляет для нас
примерно четырнадцать тысяч лет и делает царя Мени совсем не такой
первобытной фигурой. История Египта распадается на периоды разлада и
упадка и на периоды могущества и великолепия, на эпохи безвластья и
многовластья и на эпохи величественного единоначалия, и становится все
яснее, что уклады эти слишком часто чередовались, чтобы царь Мени мог быть
и в самом деле первым единодержцем. Разобщенности, которую он исцелил,
предшествовало более раннее единство, а единству более ранняя
разобщенность; сколько раз нужно в данном случае употребить слова "более
ранний", "опять-таки" и "предшествовать" - сказать нельзя; сказать можно
только, что впервые единство царило при божественных династиях, отпрысками
которых, по всей вероятности, и были Сет и Усири, и что история об
убийстве и растерзанье Усира, жертвы, мифически намекала на борьбу за
престол, при которой дело не обходилось без коварства и преступлений. Это
до одухотворенности, до призрачности далекое прошлое, ставшее уже мифом и
богословием, сделалось предметом почтительного поклонения, приняв образ
определенных животных, нескольких соколов и шакалов, которых хранили в
древних столицах стран, Буто и Энхабе, животных, в которых будто бы
таинственным образом продолжали жить души тех первобытных существ.
4
"В дни Сета" - это выражение нравилось юному Иосифу, и мы разделяем
удовольствие, которое оно доставляло ему; нам тоже, как и людям земли
Египетской, оно кажется очень удобным и уместным поистине во всех случаях:
ведь на какие дела человеческие ни кинешь взгляд, всегда оно так и
просится на язык, и все на свете, если вглядеться как следует, уходит
своим началом действительно "в дни Сета".
В тот момент, когда начинается наша повесть, - момент этот выбран,
правда, весьма произвольно, но ведь надо же с чего-то начать и что-то
опустить, а не то нам самим бы пришлось начать "со дней Сета", - итак, в
ту пору Иосиф уже пас скот со своими братьями, хотя эта обязанность была
возложена на него в щадящем объеме: когда ему хотелось, он пас вместе с
ними на выгонах у Хеврона овец, коз и коров своего отца. Каков же был вид
этих животных и чем отличались они от тех, которых пасем и содержим мы?
Ровно ничем. То были такие же добрые и мирные твари, прирученные в такой
же мере, как ныне, и вся история разведения, скажем, крупного рогатого
скота, ведущего свой род от диких буйволов, была во времена юного Иосифа
уже такой древней, что просто смешно, говоря о подобных отрезках времени,
употреблять слово "давно": крупный рогатый скот был, как известно,
приручен уже в самом начале той эпохи каменных орудий, которая
предшествовала железному и бронзовому векам и от которой амуррейский
мальчик Иосиф, получивший вавилонско-египетское образование, отстоял почти
так же далеко, как мы, ныне здравствующие, - разница тут ничтожна.
Если же мы спросим о дикой овце, приручением которой была "некогда"
выведена Иаковлева и наша порода овец, то узнаем, что дикая овца полностью
вымерла. Ее "давно" не существует вообще. Она стала домашним животным не
иначе как в дни Сета, и приручение лошади, осла, козы и свиньи, предком
которой был растерзавший овчара Таммуза дикий кабан, относится к той же
туманной дате. Наши исторические записи охватывают около семи тысяч лет, и
за это время, во всяком случае, ни одно дикое животное не было одомашнено.
Это лежит за пределами человеческой памяти.
Тогда же произошло и превращение диких и тощих трав в благородные
хлебные злаки. Наша ботаника, к величайшей своей досаде, не в состоянии
возвести наши зерновые растения, которыми питался также Иосиф, - ячмень,
овес, рожь, кукурузу и пшеницу, - к их дикорастущим предкам, и ни один
народ не может похвастаться, что он первым стал сеять и разводить эти
злаки. Нам известно, что в каменном веке в Европе было пять разновидностей
пшеницы и три разновидности ячменя. Что же касается открытия
виноградарства, достижения беспримерного, если смотреть на это как на
завоевание человека, отвлекаясь от всяких других возможных по этому поводу
суждений, то предание, несущее отголосок головокружительных глубин
времени, приписывает эту заслугу Ною, пережившему потоп праведнику, тому
самому, кого вавилоняне называли Утнапиштим и еще Атрахасис, премудрый, и
кто поведал о началах вещей позднему своему потомку Гильгамешу, герою
упомянутых клинописных поэм. Этот праведник, как Иосиф тоже знал, прежде
всего насадил виноградники, - что, кстати, казалось Иосифу не таким уж
праведным делом. Неужели тот не мог посадить что-нибудь действительно
полезное? Смоковницы, например, или маслины? Так нет же, он вырастил
сперва виноград и опьянел от вина, и когда он был пьян, над ним
надругались и оскопили его. Но если Иосиф думал, что чудовищный этот
случай произошел не очень давно и что виноградарством люди начали
заниматься всего за какой-нибудь десяток поколений до его "прадеда", то
это было мечтательным заблуждением, благочестиво приближавшим
невообразимую древность, - причем и эта древность, добавим мы с тихим
изумлением, была, в свою очередь, уже настолько поздней, уже настолько
далекой от начала рода человеческого, что могла родить премудрость,
способную на такой подвиг цивилизации, как облагороженье дикой лозы.
Где истоки человеческой цивилизации? Каков ее возраст? Мы задаем этот
вопрос, глядя на далекого Иосифа, чей уровень развития, если не считать
маленьких мечтательных неточностей, вызывающих у нас дружелюбную улыбку,
существенно уже не отличался от нашего. Но стоит только задать этот
вопрос, как сразу же дразняще открываются все новые и новые мысы. Когда мы
говорим о "древности", мы обычно имеем в виду греческо-римский мир, то
есть мир сравнительно свежей новизны. Дойдя до так называемых "коренных"
жителей Греции, пеласгов, мы видим, что острова, где они осели, были
дотоле заселены настоящими коренными жителями, племенем, которое овладело
морем еще раньше, чем финикияне, и, значит, финикияне как "первые морские
разбойники" - это только очередная завеса, очередной мыс. Мало того, наука
все увереннее предполагает, что эти "варвары" были колонистами с
Атлантиды, затонувшего материка по ту сторону Геркулесовых столпов,
который некогда соединял Европу и Америку. Но вот чтобы он был первой
обитаемой областью земли, - это предположение настолько сомнительно, что
граничит с невероятностью и лишь наводит на мысль, что начальная история
цивилизация, а также история премудрого Ноя связана с какими-то гораздо
более древними, намного раньше погибшими землями.
Это недостижимые мысы, которые можно только туманно обозначить
упомянутым египетским выражением, и народы Востока поступали умно и
благочестиво, считая зачинателями своей культуры богов. Красноватые люди
Мицраима видели в страдальце Усири благодетеля, который первым обучил их
земледелию и дал им законы и чья деятельность прервалась только из-за
козней Сета, уподобившегося дикому кабану. Китайцы считали основателем
своей державы императора-полубога по имени Фу-Хи, который будто бы ввел у
них разведение крупного скота и обучил их прекрасному искусству письма.
Для астрономии они тогда, в 2852 году до нашей эры, явно еще, по мнению
этого высшего существа, не созрели, ибо, согласно их летописям, эта наука
была преподана им только тринадцать столетий спустя великим чужеземным
императором Таи-Ко-Фоки, хотя синеарские жрецы-звездочеты разобрались в
знаках зодиака, несомненно, уже за много веков до этого, и у нас есть даже
сведения, что один из участников похода Александра Македонского в Вавилон
послал Аристотелю нацарапанные на обожженной глине халдейские
астрономические выкладки, которым сегодня было бы 4160 лет. Это вполне
возможно; ведь очень вероятно, что наблюдением небесных светил и
календарными вычислениями занимались уже в стране Атлантиде, исчезнувшей,
по Солону, за девять тысяч лет до рождения этого ученого, и что, значит,
уже за одиннадцать с половиной тысяч лет до нашей эры человек дорос до
усвоения этих высоких искусств.
Что искусство письма не моложе, а, вероятно, значительно старше - ясно
само собой. Мы упоминаем о нем потому, что Иосиф был особенно к нему
привержен и, в отличие от всех своих братьев, рано стал в нем
совершенствоваться, постигая, поначалу с помощью Елиезера, и вавилонскую,
и финикийскую, и хеттскую грамоту. Он питал прямо-таки пристрастие,
прямо-таки слабость к тому богу или, вернее, идолу, которого на Востоке
называли Набу, писцом историй, а в Тире и Сидоне - Таутом и повсюду
считали изобретателем знаков и летописцем древнейших событий, - к
египетскому Тоту из Шмуна, письмоводителю богов и покровителю науки, чья
должность почиталась там внизу больше всех других должностей, - к этому
правдивому, умеренному и заботливому богу, то принимавшему облик
седовласой обезьяны приятной наружности, то появлявшемуся с головой ибиса
и, что было опять-таки во вкусе Иосифа, поддерживавшему самые нежные и
торжественные отношения с главным светилом ночи. При Иакове, своем отце,
юноша не смел и заикнуться об этой склонности, ибо тот сурово осуждал
такое заигрывание с идолами, проявляя, пожалуй, большую строгость, чем
даже некие высшие инстанции, ради которых он, собственно, и был так строг;
ведь история Иосифа показывает, что они не очень-то или, во всяком случае,
недолго обижались на него за такие маленькие отступления от дозволенного.
Что касается письма, то, намекая на туманность его происхождения, можно
слегка изменить известный уже египетский оборот и сказать, что оно
появилось во дни Тота. Изображения рукописного свитка имеются на самых
древних египетских памятниках, и нам известен папирус, принадлежавший
Гор-Сенди, царю второй тамошней династии, но уже тогда, шесть тысяч лет
назад, считавшийся таким древним, что говорили, будто Сенди получил его в
наследство от Сета. В царство Снофру и уже упомянутого Хуфу, сыновей
Солнца четвертой династии, когда строились пирамиды в Гизехе, грамотность
была распространена в низших слоях народа настолько, что ныне ведется
изучение нехитрых надписей, нацарапанных рабочими на исполинских каменных
глыбах. Однако в столь широкой распространенности знаний в такие далекие
времена нет ничего удивительного, если вспомнить, что сообщали о возрасте
письменной истории Египта жрецы.
Но уж если так несметны века запечатляемой знаками речи, то в каких
веках отыщешь начало речи устной? Говорят, что древнейшим языком,
праязыком, был индогерманский, индоевропейский язык, санскрит. Но можно не
сомневаться, что этот "первоисток" выбран так же опрометчиво, как всякий
другой, и что существовал опять-таки еще более древний язык, содержавший в
себе корни не только арийских, но также семитских и хамитских наречий.
Вероятно, на этом языке говорили на Атлантиде, очертания которой маячат
последним, еще кое-как различимым мысом в тумане прошлого, но которая тоже
вряд ли является самой первой родиной говорящего человека.
Некоторые находки заставляют специалистов-историков считать, что
человек как биологический вид появился пятьсот тысяч лет назад. Это не
такой уж большой срок, если, во-первых, иметь в виду, что, по данным
нынешней науки, человек как животное является древнейшим млекопитающим и
уже на поздней заре жизни, до того, как стал развиваться головной мозг,
существовал на земле в различных зоологических личинах - в виде
земноводных и пресмыкающихся; во-вторых, если представить себе, какое
огромное нужно было время, чтобы тот полусогбенный, со сросшимися
пальцами, потрясаемый проблесками зачаточного еще разума, чтобы тот
похожий на сумчатое животное, бродящий, как во сне, зверь, каким,
по-видимому, был человек до появления премудрого Утнапиштима-Ноя, изобрел
стрелы и лук, научился пользоваться огнем, ковать метеорное железо,
выращивать хлеб, разводить домашних животных и виноград, - одним словом,
стал тем смышленым, умелым и во всех решающих отношениях современным
существом, каким предстает перед нами человек уже на самых первых порах
своей истории. Один саисский жрец истолковал Солону греческое предание о
Фаэтоне в том смысле, что человечество было свидетелем какого-то
отклонения вращающихся вокруг Земли небесных тел, следствием которого был
опустошительный пожар на земле. И правда, становится все несомненнее, что
смутные воспоминания человечества, бесформенные, но приобретавшие в мифах
все новые и новые формы, восходят к катастрофам огромной древности,
предание о которых, питаемое позднейшими и менее крупными событиями
подобного рода, прижилось у разных народов и образовало ту самую череду
мысов, те самые кулисы, что так влекут к себе и волнуют всякого, кто
устремляется в глубь времен.
Упомянутые уже стихи, которые Иосиф заучил с чужих слов, излагали среди
прочего историю великого потопа. Иосиф все равно узнал бы об этой истории,
даже если бы и не познакомился с нею на вавилонском языке и в вавилонской
передаче; она бытовала на его Западе вообще и в кругу его близких в
частности, хотя в несколько другой форме и с другими подробностями, чем в
Двуречье. Как раз во времена его юности она закреплялась у него дома в
отличном от восточного изложенье, благодаря чему Иосиф прекрасно знал о
тех днях, когда всякая плоть, не исключая и животных, неописуемо извратила
свой путь, так что даже сама земля растлилась и, если сеяли пшеницу,
плодила плевелы, а так как все это продолжалось вопреки предостережениям
Ноя, то в конце концов господь и творец, чьи ангелы и те замарались
подобными мерзостями, не выдержал и по истечении последней
стодвадцатилетней отсрочки вынужден был, к собственному огорчению,
обрушить на землю карающие хляби! И о том, как господь бог по
величественному своему добродушию (которого ангелы отнюдь не разделяли)
все-таки оставил для жизни спасительную лазейку в виде осмоленного
ковчега, куда вошел Ной со своими животными, - об этом Иосиф знал тоже.
Знал он и день, когда живые твари вошли в ковчег: то был десятый день
месяца хешвана, а потоп начался в семнадцатый, в самую пору весеннего
таяния снегов, когда засветло восходит звезда Сириус и прибывает вода в
колодцах. Иосиф узнал эту дату от старика Елиезера. Но сколько прошло с
тех пор годовщин? Об этом он не задумывался, об этом не задумывался и
старик Елиезер, и тут-то начинаются всякие сокращения, смешения и
смещения, которых так много в этом предании.
Одному небу известно, когда именно столь опустошительно разлился
Евфрат, река и вообще-то довольно беспокойная и буйная, или столь глубоко,
с таким вихрем и землетрясением, вторгся в сушу Персидский залив, чтобы
эти события не скажем: породили, нет, но, во всяком случае, в последний
раз освежили предание о потопе, оживили его ужасающей достоверностью и
прослыли в последующих поколениях _великим_ потопом. Возможно, что
последнее бедствие такого рода случилось и в самом деле не так уж давно, и
чем оно ближе, тем любопытней вопрос, удалось ли и как удалось поколению,
испытавшему его на собственной шкуре, спутать это современное событие с
преданием, с _великим_ потопом. Да, удалось, но это не дает ни малейшего
повода для удивления и не свидетельствует о недостатке ума. Главное было
не в том, что какое-то событие прошлого повторилось, а в том, что оно
произошло вот сейчас. А произойти сейчас оно могло потому, что условия,
которые его вызвали, были налицо во всякое время. Во всякое время пути
плоти были извращены или могли быть извращены даже при самых благочестивых
побуждениях; откуда людям знать, праведны или неправедны они перед богом,
и не мерзко ли небожителям то, что кажется человеку праведным? Глупые
человеки не знают бога и не знают приговора преисподней; во всякое время
может иссякнуть долготерпение, начаться суд, тем более что их предостерег
уже один мудрец и дока, который умел толковать знаменья и, благодаря
хитроумной своей предусмотрительности, единственный из множества тысяч
ускользает от гибели, но сперва доверяет земле скрижали своего знанья, как
семена будущей мудрости, чтобы потом, когда вода схлынет, от этого
письменного посева все пошло снова. Во всякое время - таков девиз этой
тайны. У тайны этой нет времени; но форма вневременности - это Вот Сейчас
и Вот Здесь.
Итак, потоп был у Евфрата, однако в Китае он тоже был. Там около 1300
года до нашей эры чудовищно разлилась река Хуанхэ, что, кстати сказать,
дало повод искусственно изменить ее русло. Этот разлив был повторением
потопа, случившегося на тысячу пятьдесят лет раньше, при пятом императоре,
и Ноя этого потопа звали Яу. Но и то наводнение по времени отнюдь не было
настоящим, великим, первым потопом, ибо память об этом событии-подлиннике
сохранилась у самых различных народов; подобно тому как вавилонская поэма
о потопе, которую знал Иосиф, представляла собой лишь список со все более
и более древних подлинников, сама идея потопа восходит ко все более
отдаленным прообразам, и последним, истинным ее прообразом люди - с
наибольшим, по их мнению, основанием - считают погружение в морскую пучину
земли Атлантиды; эта ужасная весть, считают они, проникла во все уголки
земли, заселенной некогда выходцами с Атлантиды, и навсегда закрепилась в
человеческой памяти изменчивым преданием. Однако это мнимый предел,
промежуточный, а не конечный рубеж. По подсчетам халдеев, от великого
потопа до начала первой исторической династии Двуречья прошло 39180 лет.
Следовательно, гибель Атлантиды, происшедшую всего лишь за девять тысяч
лет до Солона, то есть катастрофу с точки зрения истории земли весьма
позднюю, никак нельзя считать великим потопом. Она тоже была только
повторением, только претворением прошлого в настоящее, только ужасающим
напоминанием; истинное же начало этой истории надо отнести по меньшей мере
к той неизмеримо далекой поре, когда огромный остров под названием
"Лемурия", в свою очередь представлявший собой лишь остаток древнего
материка Гондваны, исчез в волнах Индийского океана.
Нас занимают не числовые выражения времени, а то уничтожение времени в
тайне взаимозаменяемости предания и пророчества, которое придает слову
"некогда" двойное значение прошлого и будущего, и тем самым заряжает это
слово потенцией настоящего. Здесь корни идеи перевоплощения. Цари Вавилона
и обоих Египтов, упомянутый уже курчавобородый Куригальзу, а равно и Гор,
что блистал во дворе в Фивах и носил имя "Амун-доволен", и все их
предшественники и преемники были плотскими ипостасями бога Солнца, - то
есть миф становился в них мистерией, и грань между "быть" и "значить"
стиралась начисто. Времена, когда можно было спорить, "является" ли
просфора телом жертвы или только "означает" его, наступили только три
тысячи лет спустя; но и эти весьма праздные словопрения ничуть не
поколебали того факта, что суть тайны по-прежнему заключена во
вневременном настоящем. В этом и состоит смысл обрядов, праздника. Каждое
рождество заново родится на свет младенец-спаситель, которому суждено
страдать, умереть и воскреснуть. И когда в Сихеме или Бет-Лахаме во время
летнего солнцестояния Иосиф на "празднике плачущих женщин", "празднике
зажженных светильников", празднике в честь Таммуза, под всхлипывания флейт
и крики радости, переживал, как будто все это случалось при нем, - и
убийство "пропавшего сына" отрока-бога, Усира-Адонаи, и его воскресение, -
то тут как раз и происходило то уничтожение времени в тайне, которое нас
занимает, - занимает потому, что оно доказывает логическую состоятельность
мышления, сразу узнававшего во всяком бедственном полноводье великий
потоп.
К истории потопа примыкает история Великой Башни. Будучи, как и первая,
общим достоянием, она оживала в разных местах и давала поводы для
образования кулис и мечтательной путаницы не меньше, чем первая. Что,
например, башню вавилонского храма Солнца, носившую название Эсагила, или
Дом Вознесения Глав, Иосиф считал той самой великой башней, - это столь же
несомненно, сколь и простительно. Уже странник из Ура, безусловно, считал
ее великой башне
...Закладка в соц.сетях
