Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...днако радость, которую доставило Иосифу
такое соответствие, уравновесила собою его печаль; ведь он почитал себя"
мертвым, а кровь ягненка своей настоящей кровью, и слова старика
подтверждали теперь этот взгляд самым убедительным образом. Иосиф поневоле
усмехнулся, хотя впору было плакать о себе и об Иакове. Подумать только,
его несет именно туда, в страну, внушавшую отцу великое отвращение, на
родину Агари, в дурацкую землю Египетскую! Он вспомнил резко пристрастные
описания, которыми отец пытался настроить против этой страны и его,
Иосифа. Не имея о ней подлинного представления, Иаков видел в ней только
такие ненавистные и отвратительные начала, как культ прошлого, заигрывание
со смертью, нечувствительность к греху. Иосиф всегда был склонен
относиться к этой картине с недоверием и питал к Египту то сочувственное
любопытство, что, как правило, и бывает следствием отцовских нравоучений.
Если бы только отец, степенный, добрый и всегда верный своим взглядам
отец, знал, что его агнец направляется в Египет, в страну обнаженного
Хама, как Иаков ее величал, потому что она называлась "Кеме" из-за черной
плодородной земли, которую даровал ей ее бог! Такая путаница понятий ясно
свидетельствовала о благочестивой предвзятости его суждений, - подумал
Иосиф и усмехнулся.
Но его сыновняя близость к Иакову сказалась не только в таком
неповиновении. Конечно, в этом путешествии в совершенно запретные края
были и плутовская радость, и мальчишеское ликованье, и игривый интерес к
ужасным нравам подземного царства. Однако ко всему этому примешивалась еще
и некая молчаливая, кровная убежденность, которой бы так порадовался отец,
- решимость потомка Аврама не обольщаться чудесами, расписанными
измаильтянином, и не очень-то восторгаться ожидающей его, Иосифа, пышной
цивилизацией. Духовная, издалека идущая насмешливость заставила его
ухмыльнуться по поводу изысканного быта, который якобы его ждет, и заранее
избавила его от ненужной робости, являющейся следствием чрезмерного
восхищенья.
- Находится ли дом, куда ты меня хочешь доставить, - спросил он, подняв
глаза, - в доме Птаха, в Мемпи?
- О нет, - ответил старик, - нам придется подняться дальше, то есть я
хочу сказать - спуститься дальше, вверх по реке из Страны Змеи в Страну
Коршуна. Вопрос твой нелеп, ибо раз я сказал тебе, что хозяин дома зовется
носителем опахала одесную царя, то, значит, он должен быть там же, где его
величество добрый бог, и этот дом находится в городе Амуна, в Уазе.
Многое узнал Иосиф в тот вечер на берегу моря, много оказалось у него
пищи для размышлений! Значит, его везут в самый Но, Но-Амун, всемирно
известный город городов, о котором ведут беседы отдаленнейшие народы,
утверждая, что в этом городе сто ворот и больше ста тысяч жителей. А вдруг
Иосиф все-таки восхитится, увидев столицу мира? Он понимал, что должен
заранее укрепиться в своем решении не предаваться обескураживающим
восторгам. Он довольно равнодушно выпятил губы, но как ни старался он,
радея о боге, принять невозмутимый вид, ему не вполне удалось подавить
смущение. Как-никак он побаивался Но, и главной причиной тому было имя
Амуна, могущественное имя, способное испугать кого угодно, властно
звучавшее и там, где этот бог был чужой. Известие, что ему предстоит
вступить в подведомственные этому богу пределы, не на шутку встревожило
Иосифа. Амун, как Иосиф знал, был владыкой Египта, державным богом стран,
царем богов. Он был величайшим богом - правда, только в глазах сыновей
Египта. Но ведь среди сыновей Египта и предстояло жить Иосифу. Поэтому ему
показалось полезным заговорить об Амуне, примериться к нему словом, и он
сказал:
- Владыка Уазе, пребывающий в своем капище и на своем струге, - это,
вероятно, один из самых величественных богов на свете?
- Один из самых величественных? - возмутился старик. - Ты говоришь,
право, не лучше, чем соображаешь. Известно ли тебе, сколько хлебов,
пирогов, пива, гусей и вина выставляет ему фараон? Это, да будет тебе
известно, бог, не имеющий себе равных. У меня бы просто сил не хватило
перечесть все богатства, движимые и недвижимые, которые он считает своей
собственностью, а число его писцов, в чьем ведении все это и находится,
равно числу звезд.
- Чудеса! - сказал Иосиф. - Судя по твоим словам, это очень богатый
бог. Но спросил я тебя, строго говоря, не о его богатстве, а о его
величии.
- Склонись перед ним, - посоветовал голос старика, - поскольку тебе
предстоит жить в Египте, и не очень-то докапывайся до разницы между
богатством и величием, как будто это не одно и то же, Амуну принадлежат
все суда на морях и на реках, да и сами моря и реки. Он и море и суша. Он
также и Тор-нутер, то есть Кедровые горы, где растет лес для его струга,
называющегося "Могучее чело Амуна". В образе фараона он входит к Великой
Супруге и зачинает во дворце Гора. Он - баал каждым своим членом, это тебе
понятно? Он солнце, и имя ему - Амун-Ра, - это удовлетворяет твоим
условиям величия или, может быть, не совсем?
- Я слыхал, однако, - сказал Иосиф, - будто в темноте самой задней
палаты он делается бараном?
- Слыхал, слыхал... Ты говоришь в точности так же, как соображаешь,
ничуть не лучше. Амун - овн, подобно тому как Бастет в Стране Устий -
кошка, а Великий Писец в Шмуне - то ибис, то обезьяна. Ибо они священны в
своих животных, а животные - в них. Тебе придется многому научиться, если
ты хочешь жить в этой стране и существовать в ней хотя бы на правах
последнего из ее молодых рабов. Как ты увидишь бога, ежели не в животном?
Существует триединство бога, человека и животного. При совокуплении
божественного и животного начал получается человек, что видно на примере
фараона, когда он на празднике, по старинному обычаю, нацепляет на себя
хвост. А если животное совокупится с человеком, получится бог, и только в
таком сочетанье и можно увидеть и понять божественное начало. Поэтому
Гекет, Великую Повитуху, ты видишь на стенах с головой жабы, а Анупа,
Открывателя Дорог, с собачьей головой. В животном, в свою очередь,
соединены бог и человек, и животное, будучи священным местом их
соприкосновения и союза, по природе своей празднично и достопочтенно.
Недаром среди праздников большим почетом пользуется тот, на котором в
городе Джедете козел совокупляется с девственницей.
- Об этом я слышал, - сказал Иосиф. - Но одобряет ли господин мой такой
обычай?
- Я? - спросил ма'онит. - Оставь старика в покое. Мы - странствующие
купцы, посредники, наш дом везде и нигде, мы живем по правилу: "Чей хлеб
едим, того и богу кадим". Запомни это мирское правило, тебе оно тоже
пригодится.
- В Египте и в доме носителя опахала, - отвечал Иосиф, - я и слова не
пророню против праздника покрытия. Но, говоря между нами, в слове
"достопочтенный" есть некий подвох, некая западня. Ведь старое люди часто
считают достопочтенным только из-за его старости, отождествляя, таким
образом, разные вещи. Но достопочтенность старого иной раз обманчива,
старое - это подчас просто-напросто пережиток давних времен, и тогда оно
только кажется достопочтенным, будучи на самом деле мерзостью перед
господом и гнусностью. Обряд, совершаемый над девушками в Джедете,
представляется мне, по правде говоря, довольно гнусным.
- Как же это определишь? И вообще до чего мы дойдем, если каждый
молокосос объявит себя средоточием мира и станет судить, что в мире
священно, а что просто старо, что еще достопочтенно и что уже мерзко? Так,
пожалуй, скоро и не осталось бы ничего святого! Не думаю, что ты будешь
держать язык за зубами, скрывая свои неблагочестивые мысли. Ведь таким
мыслям, как у тебя, свойственно слетать с языка - уж я это знаю.
- Находясь близ тебя, господин мой, легко научиться отождествлять
достопочтенность и старость.
- Тра-та-та-та! Не рассыпайся передо мной мелким бесом, ибо я
всего-навсего странствующий купец. Лучше намотай на ус мои советы, чтобы
не попасть впросак у сынов Египта и не погубить себя своей болтовней. Ты
явно не умеешь держать про себя свои мысли; так позаботься же, чтобы и
самые мысли твои были правильны, а не только речи. Нет ничего
благочестивее, чем единство бога, человека и животного в жертве. Размышляя
о жертве, прими в соображение эти три начала, и они взаимно уничтожатся в
ней, ибо в жертве присутствуют все три, и каждое становится на место
другого. Вот почему в темноте самой задней палаты Амун оказывается
жертвенным овном.
- Не пойму, что со мной творится, господин мой и покупатель,
достопочтенный купец. Покуда я слушал твои наставления, совсем стемнело, и
звезды сочатся рассеянным светом, похожим на алмазную пыль. Я должен
протереть глаза, - прости, что я это делаю, - ибо передо мной все
расплывается, и мне, хотя ты и сидишь вот здесь, на циновке, кажется, что
у тебя голова квакши, да и вся твоя дородная осанистость совсем как у
жабы!
- Теперь ты видишь, что не умеешь держать про себя своих мыслей, как бы
предосудительны они ни были? С чего бы это ты вдруг пожелал принять меня
за жабу?
- Мои глаза не спрашивают, желаю я этого или нет. При свете звезд ты
показался мне поразительно похожим на сидящую жабу. Ибо ты был Гекет,
Великой Повитухой, когда меня родил колодец, а ты принял меня из чрева
матери.
- Ну и болтун же ты! Тебе помогла появиться на свет отнюдь не великая
повитуха. Лягушка Гекет зовется великой потому, что она помогала при
втором рождении и воскресении Растерзанного, когда ему, как верят сыны
Египта, достался в удел низ, а Гору - верх, и принесенный в жертву Усир
стал первым правителем Запада, царем и судьей мертвых.
- Это мне нравится. Уж если уходишь на Запад, то надо, по крайней мере,
стать _первым_ среди тамошних жителей. Ответь мне, однако, господин мой:
неужели принесенный в жертву Усир столь велик в глазах сыновей Кеме, что
Гекет стала Великой Лягушкой, потому что была родовспомогательницей его
воскресения?
- Он необычайно велик.
- Более велик, чем Амун?
- Амун велик державностью, его слава устрашает чужеземные народы, и они
валят для него свои кедры. Усир же. Растерзанный, велик любовью народа,
всего народа от Джанета в устьях до острова слонов Иаба. Нет ни одного
человека, начиная от чахоточного раба, таскающего тяжести среди болот и
живущего миллионами жизней, и кончая фараоном, который живет в одиночестве
одной-единственной жизнью и молится самому себе в своем храме, - так вот,
нет никого, кто не знал бы его, не любил и не хотел бы, будь это только
возможно, найти свою могилу в Аботе, у могилы Растерзанного. Но хоть это и
невозможно, они все любят его от души и твердо надеются, когда настанет их
час, стать равными с ним и обрести вечную жизнь.
- Стать как бог?
- Стать как бог и равными ему, то есть слиться с ним полностью. Умерший
делается Усиром и получает имя Усир.
- Подумать только! Пощади меня, однако, господин мой, и, поучая меня,
помоги моему бедному разуму, как ты помог мне выйти из лона колодца! Не
так-то просто понять то, что ты рассказываешь мне здесь, среди ночи, возле
уснувшего моря, о взглядах сынов Египта. Верно ли я понял, что, по их
убеждению, смерть все видоизменяет и мертвец становится богом с бородой
бога?
- Да, таково твердое убеждение всех жителей стран, от Зо'ана до
Элефантины, они потому любят его так горячо и так дружно, что добыли его в
долгой борьбе.
- Они завоевали это убеждение в тяжкой борьбе и терпели ради него до
рассвета?
- Они добились, чтобы оно утвердилось. Ведь на первых порах один только
фараон, один только Гор во дворце, приходил после смерти к Усири и,
слившись с ним воедино, уподоблялся богу и обретал вечную жизнь. Но все
эти чахоточные рабы, таскавшие тяжелые статуи, все эти кирпичники,
горшечники, пахари, рудокопы не сидели сложа руки, а боролись до тех пор,
пока не утвердилось и не узаконилось убеждение, что и они, когда наступит
их час, сделаются Усиром, будут называться Усир Хнемхотпе, Усир Рехмера и
обретут вечную жизнь после смерти.
- Мне опять нравятся твои слова. Ты бранил меня за мое убеждение, что у
каждого земного существа есть свой мир, средоточием которого оно и
является. Но мне все-таки кажется, что сыны Египта разделяли это мнение,
поскольку каждый пожелал стать после смерти Усиром, как на первых порах
один фараон, и добились, чтобы оно утвердилось.
- Нет, глупость глупостью и осталась. Ведь у них средоточие мира - это
не земное существо, не Хнемхотпе или Рехмера, а твердая надежда и вера,
единая у всех, кто живет у Потока, будь то в верховье или в низовье, от
устий и до шестого порога, вера в Усира и его воскресение. Да будет тебе
известно, что этот величайший бог умирал и воскресал не один раз; в
равномерном чередовании времен он умирает и воскресает для сынов Кеме
снова и снова; он спускается в преисподнюю, а затем опять вырывается
наверх, ниспосылая стране свою благодать, Хапи, могучий бык, священный
поток. Если сосчитать дни зимы, когда поток этот мал, а земля суха, то их
окажется семьдесят два, ровно столько, сколько было у злобного осла Сета
сподвижников, составивших заговор и заключивших царя в ковчег. Но в
назначенный час Поток выходит из преисподней, он растет, набухает,
разливается, множится, владыка хлеба, родоначальник всех благ, зачинатель
всего живого, носящий имя "Кормилец страны". Ему приносят в жертву быков,
из чего и видно, что бог и жертва едины; ведь на земле и в своем доме он
сам предстает сыновьям Египта быком, черным быком Хапи со знаком луны на
боку. А когда он умрет, его для сохранности начинят снадобьями и укутают
пеленами, и он получит имя Усир-Хапи.
- Скажи на милость! - воскликнул Иосиф. - Значит, он, так же как
Хнемхотпе и Рехмера, добился посмертного превращения в Усира?
- Ты что, насмешничаешь? - спросил старик. - Я плохо вижу тебя в
мерцающем свете ночи, но на слух мне сдается, что ты насмешничаешь. Смотри
же, не насмешничай в стране, куда я тебя, так и быть, отвезу, коль скоро
уж я все равно туда еду, не глумись над убеждениями ее сыновей, и не
воображай, будто ты со своим Аденом умнее всех. Научись уважать тамошние
обычаи, если не хочешь попасть впросак. Я дал тебе кое-какие советы и
указания, поболтав с тобой просто рассеяния ради, чтобы скоротать вечер,
ибо я уже стар и сон зачастую бежит от меня. Никаких других причин
говорить с тобой у меня не было. Теперь можешь попрощаться со мной, чтобы
я попытался заснуть. Однако будь внимателен, выбирая обороты речи!
- Если приказано, то считай: сделано, - ответил Иосиф. - Но неужели же
я позволил бы себе насмешничать, слушая любезные наставления моего
господина, который сегодня вечером многому меня научил, чтобы я не попал
впросак в земле Египетской? Он посвятил этого провинившегося негодяя в
такие вещи, какие мне, неотесанному чурбану, никогда и не снились, -
настолько они новы и не общепонятны. Я не преминул бы тебя отблагодарить,
если бы знал - как. Но поскольку я этого не знаю, я еще сегодня сделаю для
тебя, моего благодетеля, то, чего не хотел делать, и отвечу, на вопрос, от
которого я уклонился, когда ты задал его. Я назову тебе свое имя.
- Назовешь свое имя? - спросил старик. - Сделай это, а лучше, пожалуй,
не делай этого; я ничего у тебя не допытывался, потому что я стар и
осторожен, и мне лучше вовсе не знать твоих обстоятельств, чтобы не
запутаться в них ненароком и не оказаться виновным из-за своего знания в
неправом деле.
- Не бойся, - отвечал Иосиф. - Такая опасность тебе не грозит. Ведь
должен ты хоть как-то именовать раба, передавая его этому благословенному
дому в Амуновом городе.
- Ну, так как же тебя зовут?
- Узарсиф, - ответил Иосиф.
Старик промолчал. Хотя разделяло их только то малое расстояние, какого
требовала простейшая вежливость, они видели друг друга смутными тенями.
- Хорошо, Узарсиф, - сказал через некоторое время старик. - Ты назвал
мне свое имя. А теперь ступай, ибо с восходом солнца мы тронемся дальше.
- Прощай, - сказал в темноте Иосиф. - Пусть ночь ласково убаюкает тебя
в своих объятьях и пусть голова твоя почиет у нее на груди, как некогда
твоя детская головка у материнского сердца!
СОБЛАЗН
После того как Иосиф, сказав измаильтянину свое посмертное имя, открыл
ему, как он хочет называться в земле Египетской, эти люди ехали вниз
сначала еще несколько, потом еще много, а потом и совсем много дней, ехали
с неописуемой невозмутимостью и полным равнодушием ко времени, которое -
знали они - раньше или позже, если ему хоть как-то в этом содействовать,
одолеет пространство, и особенно успешно при условии, что о нем, о
времени, вообще не будут заботиться, предоставляя ему незаметно складывать
пройденные отрезки пути, ничтожные по отдельности, и составлять из них
большие расстояния, и продолжая жить как живется, почти независимо от
того, куда ведет дорога.
Дорога их определялась морем, которое, справа от их песчаной тропы,
вечно лежало под небом, спускавшимся в священную даль, то спокойное в
своей серебрящейся синеве, то накатывая на привычный берег пенящиеся,
могучие, как быки, волны. Туда и садилось солнце, глаз божий,
изменчиво-неизменное, иногда в одиночестве чистоты, раскаленным шаром,
проводя к берегу и к молящимся путникам сверкающую полосу по бескрайней
воде, а иногда в торжественной пышности золотых и розовых красок, с
чудесной наглядностью укреплявшей душу в небесных ее упованьях, или же в
сумрачном пламени туч, тягостно свидетельствовавшем о грозном унынии
божества. Зато восходило солнце не на виду, а за теми холмами и
возвышавшимися над ними горами, что сокращали обзор с другой стороны,
слева от путников; и туда, в глубь страны, где стелились возделанные поля,
где волнистая местность была изрыта колодцами, а по ступенчатым склонам
раскинулись сады, - туда тоже, в сторону от моря и локтей на полсотни выше
его зеркала, они сворачивали не раз, держа путь между деревень, плативших
оброк городам-крепостям, которые были объединены союзом князей - а главой
этого союза была Газа, Хазати, могучая крепость на юге.
Они лежали на вершинах холмов, белые, опоясанные стенами и осененные
пальмами, оплот и прибежище сельских жителей, крепости сарним, и так же,
как на деревенских околицах, мидианиты устраивали торжища у ворот этих
богатых людьми и храмами городов, предлагая жителям Экрона, Иабне, Асдода
привезенные из-за Иордана товары. Иосиф исполнял в таких случаях
обязанности писца. Он сидел и записывал кисточкой каждую сделку, которую
удавалось заключить с неуступчивыми сынами Дагона, рыбаками, лодочниками,
ремесленниками и княжескими наемными воинами в медных поножах, - Узарсиф,
грамотный молодой раб, старающийся угодить своему господину. С каждым днем
сердце этого раба тревожилось все сильней и сильнее, легко догадаться -
почему. Не таким он был человеком, чтобы отдаваться потоку впечатлений
слепо, бездумно, не уяснив, где он находится и как расположено это место
относительно других мест. Он знал, что ему предстоит со многими
остановками и неторопливо-мешкотными привалами, по другой стране,
несколько западнее, снова, но уже в обратном направлении, в сторону
родины, проехать такой же путь, какой он проделал, едучи к братьям верхом
на несчастной Хульде, и что скоро, проехав этот путь вторично, он окажется
в точке, отстоящей от отцовского очага не больше, чем на половину дороги к
братьям. Случиться же это должно было, по-видимому, в Асдоде, доме
рыбообразного бога Дагона, здесь почитаемого, в бойком поселке в двух
часах езды от моря и гавани, к которой вела шумная от непрестанных криков
дорога, забитая людьми, повозками, волами и лошадьми; Иосиф знал, что по
мере приближения к Газе линия берега все больше и больше отклоняется к
западу, а следовательно, расстояние до нагорья внутренней, восточной части
страны будет с каждым днем возрастать, не говоря уж о том, что скоро они
начнут удаляться от Хевронской возвышенности на юг.
Вот почему сердце его было полно такого страха, таких искушений в этих
местах и позднее, когда путники исподволь приближались к крепости
Аскалуне. Он знал, что это за места: они ехали по Сефеле, низменности,
тянувшейся вдоль взморья; а цепи гор, видневшихся на востоке, куда
задумчиво глядели сейчас пытливые, такие же, как у Рахили, глаза,
составляли вторую, более высокую, изрезанную долинами ступень страны
филистимлян, и все круче поднималась к востоку земля, становясь все
грубей, все суровей, расстилаясь глубинными пажитями, которых избегала
пальма приморских равнин, и дыбясь душистыми высокогорными выгонами, где
паслись овцы, овцы Иакова... Ах, как все складывалось! Там, наверху, сидел
Иаков, отчаявшийся, изошедший слезами, одержимый ужасной скорбью о боге, с
кровавым знаком смерти Иосифа в бедных руках, - а здесь, внизу, у его ног,
от одного города филистимлян к другому, мимо отцовского дома, молча, как
ни в чем не бывало, с чужими людьми, в Шеол, в служилище смерти, спускался
Иосиф! Как тут напрашивалась мысль о побеге! Как томило, как пронизывало
его это желание, кружа ему голову половинчатыми, а в буйном воображении
уже и выполненными решеньями - особенно вечерами, после того, как он
прощался на ночь с купившим его стариком; а делал он это ежевечерне, ему
было уже вменено в обязанность в конце каждого дня желать старому
измаильтянину спокойной ночи - причем в самых изысканных оборотах речи и
каждый раз новых, ибо иначе старик заявлял, что это он уже слышал. И
особенно в темноте, когда они устраивали привал у какого-нибудь
филистимского города или деревни и спутников Иосифа сковывал сон, его так
и тянуло, так и влекло: сначала к этим вот ночным склонам, затем по
лесистым ущельям и кручам, всего каких-нибудь восемь переходов, не больше,
а уж дорогу-то, карабкаясь, Иосиф найдет - и выше в горы, в объятия
Иакова, чтобы, сказав "вот я", осушить слезы отца и стать снова его
любимцем.
Но исполнил ли он свое желанье и убежал ли? Да нет, ведь известно, что
этого он не сделал. Призадумавшись, иной раз уже в самый последний миг, он
все-таки преодолевал соблазн, отказывался от своего намерения и оставался
на месте. Это бывало, кстати сказать, и всего удобнее, ибо бегство на свой
страх сулило немало опасностей: он мог умереть с голоду, попасть в руки к
разбойникам и убийцам, оказаться в когтях у диких зверей. И все же мы
умалили бы его самоотречение, объяснив таковое лишь общим правилом, что
бездействие, в силу свойственной людям косности, легко одерживает в их
решениях победу над действием. Бывали случаи, когда Иосиф отказывался от
физических действий, куда более приятных, чем скитания по горам. Нет,
отказ, которым теперь, как и в том случае, что мы предусмотрительно имеем
в виду, закончилось столь жгучее искушение, коренился в совершенно особом,
свойственном именно Иосифу ходе мыслей, выразить который можно примерно
так: "Ужели совершу я такую глупость и согрешу перед богом?" Иными
словами, за этим отказом крылось сознание глупости и греховности мысли о
бегстве, твердая убежденность, что он, Иосиф, совершил бы непростительную
ошибку, если бы нарушил замыслы бога своим неповиновением. Иосиф был
уверен, что его не напрасно отторгли от дома, что у бога, который вырвал
его из старой и теперь уводит в новую жизнь, есть на него, Иосифа,
какие-то виды; и что проявить тут строптивость, уклониться от
предначертанного, значило бы совершить грех и великую ошибку, а это, в
глазах Иосифа, было одно и то же. Представление о грехе как об ошибке и
роковом промахе, как о непростительном неповиновении мудрости божьей было
в самой природе Иосифа, и опыт необычайно утвердил его в таком взгляде на
грех. Он совершил достаточно много ошибок - в яме он понял это. Но
поскольку из ямы его вывели и теперь, явно в согласии с неким замыслом,
уводили все дальше и дальше, то, значит, и ошибки, совершенные им дотоле,
тоже входили в этот замысел, а значит, они тоже целесообразны и при всей
их слепоте намечены богом. Дальнейшие же ошибки, как, например, бегство
домой, будут, несомненно, от лукавого; они будут буквально означать, что
он, Иосиф, хочет быть умнее самого бога, а такое желание, по его разумному
суждению, было просто-напросто верхом глупости.
Стать снова любимцем отца? Нет, по-прежнему быть им, - но в новом,
издавна желанном, издавна вожделенном смысле. Теперь, после ямы, жить надо
было под знаком новой, более высокой избранности и предпочтенности, в
горьком венце отторгнутости, хранимом для хранимых и отбереженном для
отбереженных. Изорванный венок, украшение жертвы - он, Иосиф, нес его
теперь на себе по-новому - уже не в предвосхищающей игре, а воистину, то
есть в душе, - так неужели же он откажется от него из-за дурацкого зова
плоти? Нет, Иосиф вовсе не был так пошл, настолько лишен мудрости божьей,
а в последний миг настолько глуп, чтобы пренебречь преимуществами своего
положения. Знал он праздник по всем его частям или не знал? Был он, Иосиф,
олицетворением праздника и
...Закладка в соц.сетях
