Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... Зато глупость твоя
полноразмерна, и ничего не стоят твои сужденья о товарах и людях и о
товаре в виде людей...
Трудно представить себе, как взбесили Дуду эти упреки и в какую ярость
привела его такая характеристика его умственных способностей. Лицо его
позеленело, крыша верхней губы задрожала, и он разразился ядовитыми речами
о ветрености и неполноценности Боголюба, на которые тот незамедлительно
отвечал ехидными замечаниями о напыщенности, из-за которой утрачивается
всякая тонкость ума; так ссорились и бранились эти человечки, уперев руки
в колени, по обе стороны от Иосифа; иногда в пылу спора они обегали его,
словно дерево, которое отделяло и защищало их друг от друга; и все
собравшиеся, и египтяне и измаильтяне, в том числе и управляющий, от души
смеялись над этой междоусобицей, разыгравшейся у их ног; но вдруг все
прекратилось.
ПОТИФАР
С улицы, издалека и нарастая, донесся шум - цокот копыт, грохот колес,
топот семенящих человеческих ног, а также разноголосые призывы к вниманию;
все это приблизилось с большой скоростью, было уже у ворот.
- Ну вот, - сказал Монт-кау. - Господин. А порядок в столовой? Великая
фиванская троица, я истратил время на сущие пустяки! Тише, слуги, не то
отведаете ремня! Ха'ма'т, ты закончишь торговлю, а я пойду с хозяином в
дом! Возьми эти товары по сходной цене! Будь здоров, старик! Приходи к
нашему дому снова лет через пять или через семь!
И он поспешно повернулся. Сторожа кирпичной скамьи что-то кричали во
двор. Со всех сторон сбежались слуги, желавшие упасть ниц при въезде
своего повелителя. И вот уже загремела повозка, и топот рысаков гулко
отдался в каменной арке: в ворота въезжал Петепра; впереди, задыхаясь,
бежали скороходы, предостерегавшие прохожих, сбоку и сзади, тоже
задыхаясь, скороходы с опахалами; пара лоснящихся, в красивой сбруе,
украшенных страусовыми перьями, резвых на вид гнедых была запряжена в
маленькую двуколку - изящный экипаж со слегка изогнутыми поручнями, в
котором можно было стоять лишь вдвоем с возничим; но возничий стоял без
дела, присутствуя, видимо, только почета ради, ибо друг фараона правил
сам: по лицу и по наряду того, кто держал вожжи и бич, видно было, что
хозяин именно он; это, как в общих чертах разглядел Иосиф, был чрезвычайно
большой и толстый человек с маленьким ртом; но внимание Иосифа было занято
главным образом переливавшимися на солнце цветными камнями на спицах
повозки - игрой красочно кружащихся отблесков, которой Иосиф охотно
позабавил бы маленького Вениамина и которая, хотя и без такого мелькания,
повторялась во внешности самого Петепра, а именно на его прекрасном
воротнике, подлинном произведении искусства, состоявшем из множества
продолговатых, скрепленных в ряды узкими сторонами финифтевых и
самоцветных пластинок всех оттенков, что также полыхали всеми цветами
радуги на том ярком свету, которым залил и всю Уазет и это место достигший
своей вершины бог.
Ребра скороходов так и ходили. Сверкающие кони остановившись, били
копытами, вращали глазами и фыркали, и слуга, взяв лошадей под уздцы, с
ласковыми словами похлопывал их по взмыленным холкам. Повозка остановилась
как раз между торговцами и обводной стеной главного здания, у пальм, и
Монт-кау, приветственно замерший было перед воротами, теперь, улыбаясь,
кланяясь, приняв самый счастливый вид и даже качая головой от восторга,
подошел к хозяину, чтобы помочь ему выйти из экипажа. Петепра передал
возничему вожжи и бич, оставив в своей маленькой руке только короткий,
сделанный из тростника и золоченой кожи с раструбом спереди жезл,
облагороженное подобие палицы. "Вымыть вином, хорошенько укрыть, поводить
по двору!" - сказал он тонким голосом, указывая на лошадей этим изящным
видоизменением дикарского оружия, превратившимся в легкий знак
начальственной власти, и, отстранив предупредительно протянутую руку
управляющего, ловко для своего сложения спрыгнул с повозки, хотя мог бы и
спокойно с нее сойти.
Иосиф отлично видел его и слышал, особенно когда повозка медленно
покатилась к конюшням, целиком открыв взглядам измаильтян хозяина и
домоправителя, провожавших глазами упряжку. Этому сановнику было лет
тридцать пять - сорок, и роста он был действительно саженного - Иосиф
невольно вспомнил о Рувиме при виде этих столпообразных ног,
вырисовывавшихся под царским полотном его не достававшей до щиколоток
одежды, сквозь которую просвечивали также складки и свисающие
тесемки-набедренника; но эта громада плоти была совсем иной, чем у
богатыря брата: она была сплошь очень жирной, и особенно жирной была
грудь, которая под тонким батистом верхней одежды выдавалась двумя холмами
и во время ненужного прыжка с повозки прямо-таки затряслась. Совсем
маленькой по сравнению с таким ростом и такой полнотой была у него голова,
благородно вылепленная, с короткими волосами, коротким, нежно изогнутым
носом, изящным ртом, приятно выступающим подбородком и подернутыми
поволокой глазами, гордо глядевшими из-под длинных ресниц.
Стоя с управляющим в тени пальм, он с удовольствием проводил взглядом
удалявшихся шагом жеребцов.
- Очень горячие кони, - донеслись его слова. - Уисер-Мин еще резвее,
чем Уэпуавет. Они не слушались, хотели понести. Но я с ними справился.
- Только ты с ними и можешь справиться, - отвечал Монт-кау. - Это
поразительно. Твой возничий Нетернахт не отважился бы с ними тягаться.
Никто в доме не отважился бы, до того отчаянны эти сирийцы. У них в жилах
огонь, а не кровь. Это не лошади, это демоны. А ты их обуздываешь. Они
чувствуют руку хозяина - и воля их сломлена, и они покорно бегут в
упряжке. А ты, господин мой, даже не устал от победоносной борьбы с их
дикостью и спрыгиваешь с повозки, как смелый юноша.
Петепра усмехнулся углубленными уголками своего маленького рта.
- Я собираюсь, - сказал он, - еще до вечера почтить Себека и
поохотиться на воде. Приготовь все необходимое и разбуди меня вовремя,
если я усну. В челноке должны быть копья и дротики для рыбной ловли. Но
позаботься и о гарпунах, ибо мне доложили, что в проток, где я обычно
охочусь, забрел огромный гиппопотам, а он-то и нужен мне в первую очередь;
я хочу его уложить.
- Повелительница, - отвечал управляющий с опущенными глазами, -
Мут-эм-энет, задрожит от страха, когда об этом услышит. Будь так добр, не
убивай гиппопотама, по крайней мере, собственноручно, а предоставь это
опасное дело слугам! Госпожа...
- Нет, что мне за радость, - возразил Петепра. - Я сам.
- Но госпожа будет дрожать от страха!
- Пускай дрожит! А в доме, - спросил он, повернувшись к управляющему
резким движением, - надеюсь, все благополучно? Никаких неприятностей или
происшествий не было? Нет? Что это за люди? Ах, странствующие купцы.
Весела ли госпожа? А высокие родители с верхнего этажа - здоровы ли?
- Порядок и благополучие не оставляют желать лучшего, - отвечал
Монт-кау. - На исходе утра прелестная госпожа велела отнести себя в гости
к Рененутет, супруге главного смотрителя говяд Амуна, чтобы поупражняться
с нею в пении. Возвратившись, она велела Тепем'анху, писцу Дома Замкнутых,
почитать ей сказки и соблаговолила поцеловать сладости, которые приказал
подать ей твой слуга. Что же касается достопочтенных родителей с верхнего
этажа, то они соизволили переправиться через реку и принести жертву в
погребальном-храме Тутмоса, слившегося с Солнцем отца богов. Вернувшись с
запада, высокие брат и сестра Гуий и Туий чинно и благолепно, рука об
руку, сидели в беседке у пруда твоего сада и коротали время в ожидании
часа, когда ты вернешься и будет подан обед.
- Им тоже, - сказал хозяин дома, - можешь невзначай сообщить, что я еще
сегодня пойду на гиппопотама: пусть знают.
- Но это, - возразил управляющий, - приведет их, увы, в великий страх.
- Неважно, - отвечал Петепра. - Здесь, я вижу, - добавил он, - жили
сегодня утром в свое удовольствие, а у меня были при дворе и во дворце
Мерима'т всякие неприятности.
- У тебя? - сокрушенно спросил Монт-кау. - Возможно ли это? Ведь добрый
бог во дворце...
- Одно из двух, - донеслись слова хозяина, который уже отворачивался от
управляющего; при этом он пожимал своими огромными плечами, - одно из
двух: либо ты военачальник и глава палачей, либо нет. Если да... а тут
какой-то...
Его слов уже не было слышно. Вместе с управляющим, который держался
немного позади и, склонившись к хозяину, слушал и отвечал, он прошел между
рядами поднимавших руки рабов через ворота к своему дому. А Иосиф увидел
"Потифара", как выговаривал он про себя это имя, египетского вельможу,
которому его продали.
ИОСИФА ОПЯТЬ ПРОДАЮТ, И ОН ПАДАЕТ НИЦ
Ибо теперь это случилось. Долговязый писец Хамат, в присутствии
карликов, совершил от имени управляющего сделку со стариком. Но Иосиф
почти не обращал внимания на то, как проходили эти переговоры и за какую
цену его наконец продали, настолько был он поглощен своими мыслями и
первыми впечатлениями от нового своего владельца. Его сверкающий воротник
с золотыми регалиями и его заплывший жиром, но гордый стан; его прыжок с
повозки и льстивые слова, сказанные ему Монт-кау о его силе и смелости в
объезжании лошадей; его намерение собственноручно сразить дикого бегемота,
беспечно пренебрегая тревогой своей супруги Мут-эм-энет и своих родителей
Гуия и Туий (причем слово "беспечность" отнюдь не исчерпывающе определяло
его отношение к ним); с другой стороны, его внезапный вопрос о том, все ли
в доме благополучно и весела ли госпожа; даже отрывочные намеки на
какую-то неудачу во дворце, оброненные им уже на ходу, - все это дало сыну
Иакова пищу для самых усердных раздумий, сопоставлений, догадок; он молча
старался все это объяснить, истолковать и дополнить, как всякий, кто
стремится как можно скорее стать в душе хозяином положения, в которое его
ненароком поставили и с которым он обязан считаться.
Будет ли он - так шли мысли Иосифа - некогда стоять возле "Потифара" в
двуколке его возничим? Или ездить с ним на охоту в нильском протоке? Да,
верьте или не верьте, уже тогда, едва оказавшись перед этим домом и при
первом же внимательно-беглом взгляде на свое новое окружение, уже тогда он
думал о том, что должен будет раньше или позже непременно приблизиться к
своему господину, самому высокому в этом кругу, хотя и не самому высокому
в земле Египетской, - а из такого уступительного добавления явствует, что
бесконечные трудности, лежавшие на пути к этой первой, еще очень и очень
далекой цели уже тогда не мешали ему заглядывать дальше, представляя себе
близость к еще более окончательным воплощениям самого высокого.
Так было; мы его знаем. Разве при меньших притязаниях он достиг бы в
этой стране того, чего достиг? Он находился в преисподней, входом в
которую оказался колодец, он был уже не Иосифом - Озарсифом; и оставаться
последним из обитателей преисподней он долго не мог. Он быстро учел
благоприятные и неблагоприятные обстоятельства. Монт-кау был добрый
человек. Он прослезился, услыхав ласковое пожелание приятного сна, потому
что порой чувствовал себя не совсем здоровым. Дурачок Боголюб был тоже
доброго нрава и явно горел желанием ему помочь. Дуду был враг - доколе он
им оставался; но, возможно, существовал способ его обезвредить. Писцы
выказали ревность, потому что и он был писцом, - с этим неприязненным
чувством следовало снисходительно считаться. Так взвешивал он ближайшие
свои возможности, - и неверно было бы осудить его за это и назвать
своекорыстным пронырой Им Иосиф не был, и не так надлежит оценивать его
мысли. Он думал, он помышлял о высшем долге. Бог положил конец его
безрассудной жизни и воскресил его, чтобы он начал новую жизнь. Через
посредство измаильтян он привел его в эту страну. Привел, несомненно, с
великим, как всегда, замыслом. Он не делал ничего, что не имело бы великих
последствий, и нужно было преданно помогать ему в полную силу отпущенного
тебе ума, а не сковывать его намерений своей косной бездеятельностью. Бог
послал ему сны, которые тот, кому они приснились, обязан был помнить: о
снопах, о звездах; такие сны были не столько обетованием, сколько
указанием. Они должны были так или иначе исполниться; каким образом - было
ведомо одному только богу, но удаление в эту страну было тому началом.
Однако сами собой они не могли исполниться - надо было помочь. Жить
соответственно своей молчаливой догадке или даже убежденности, что бог
назначил тебе какую-то неповторимую долю, - это не своекорыстная
пронырливость, и честолюбием это тоже нельзя назвать; ибо если честолюбие
относится к богу, оно заслуживает более почтительного названия.
Итак, Иосиф не обращал внимания на то, как именно и за какую цену его
во второй раз продают, - настолько он был поглощен разбором своих
впечатлений и желанием стать в душе хозяином положения. Долговязый Хамат с
тростинками за ухом - этими тростинками он поразительно балансировал, они
держались, как приклеенные, и сколько он ни вертелся, торгуясь, ни одна не
упала - долговязый Хамат, чтобы сбавить цену, упрямо стоял на различии
между "нужен" и "может понадобиться", а старик выдвигал свой старый и
убедительный довод: стоимость ответного подарка должна быть достаточно
велика, чтобы он мог жить, дабы и впредь служить этому дому; и ему удалось
представить эту необходимость такой очевидной, что писец, к своей
невыгоде, даже не попытался ее оспаривать. Одного поддерживал смотритель
одежной Дуду, который ссылался на разницу между "нужен" и "может
понадобиться" применительно ко всем трем товарам: и к луку, и к вину, и к
рабу; а другого Шепсес-Бес, который стрекотал насчет своей карличьей
прозорливости и советовал приобрести Озарсифа без мелочных проволочек,
заплатив первую же спрошенную цену. И лишь под конец, да и то ненадолго, в
эти споры вмешался сам их виновник, сказав, что сто пятьдесят дебенов, по
его мнению, слишком дешевая плата за него и что сойтись можно было бы, по
крайней мере, на ста шестидесяти. Он сделал это из честолюбия в отношении
бога, и писец Хамат резко заметил ему, что предмету купли-продажи никак не
пристало вмешиваться в переговоры о своей цене; тогда он снова умолк и
предоставил делу идти своим чередом.
Наконец он увидел чубарого бычка, которого велел вывести из стойла
Хамат; было странно увидеть выражение собственной стоимости в стоящем
напротив тебя животном - странно, хотя и не обидно в этой стране, где
большинство богов узнавало себя в животных и где в таком почете была идея
соединимости тождественного и сходного.
Кстати, бычком дело не ограничилось; его стоимость еще не была
тождественна стоимости Иосифа, ибо старик отказался оценить его выше ста
двадцати дебенов, и к бычку пришлось приложить еще много всякого добра -
латы из воловьей шкуры, несколько штук папируса и грубого полотна,
несколько бурдюков из барсовой шкуры, большое количество натра для
засаливания мертвецов, связку рыболовных крючков и несколько метелок, -
чтобы весы павиана пришли в священное равновесие, пришли, впрочем, скорее
по договоренности и на глазок, чем чисто математическим путем; ибо посла
долгих споров о каждом отдельном предмете обе стороны в конце концов
отказались от числовых расчетов, удовлетворившись ощущением, что в общем
они не так уж и прогадали. Обе стороны оценивали совершенную сделку в
пределах от ста пятидесяти до ста шестидесяти дебенов меди, и за эту цену
сын Рахили вместе с назначенной стариком придачей перешел в собственность
Петепра, египетского вельможи.
Свершилось. Измаильтяне из Мидиана выполнили свое назначение в жизни,
они сбыли то, что им суждено было доставить в Египет, теперь они могли
продолжить свой путь и исчезнуть в мире - в них не было больше нужды.
Впрочем, такое положение дел нисколько не уязвляло их самолюбия, они были
о себе такого же высокого мнения, как прежде, и отнюдь не казались себе
лишними и ненужными. И разве отеческие побуждения доброго старика, разве
его желание позаботиться о найденыше и устроить юношу в самом лучшем из
имевшихся на примете домов, разве они не были нравственно полновесны, даже
если, с другой стороны, его настроение было только орудием, только
вспомогательным средством достижения каких-то неведомых ему целей?
Достаточно удивительно, что он вообще перепродал Иосифа, словно иначе и
быть не могло, - с барышом, который, по его словам, "позволял ему не
умереть" и лишь с грехом пополам успокаивал его совесть купца. Ведь он же
сделал это явно не барыша ради и, в общем-то с удовольствием оставил бы у
себя сына колодца, чтобы тот прощался с ним на сои грядущий и пек ему
вкусные лепешки. Он действовал не из своекорыстия, как ни старался он
добиться для себя хотя бы чисто торговой выгоды. Да и что значит
"своекорыстие"? Ему хотелось позаботиться об Иосифе; устроить его в жизни
получше, и, удовлетворяя это желание, он попутно служил своей корысти,
откуда бы это преимущественное желание ни шло.
Иосиф тоже умел соблюдать то свободное достоинство, которое придает
необходимости какую-то человечность; и когда после заключения сделки
старик сказал ему: "Ну, вот, Эй-Как-Тебя, или, по-твоему, Узарсиф, теперь
ты принадлежишь уже не мне, а этому дому, и я сделал то, что задумал", -
Иосиф выказал ему всяческую признательность, поцеловал несколько раз край
его платья и назвал его своим спасителем.
- Прощай, сын мой, - сказал старик, - и веди себя достойно благодеянья,
тебе оказанного! Будь умен и предупредителен в обращенье с людьми и держи
язык за зубами, если ему вдруг захочется позлословить и пуститься в такие
неприятные тонкости, как различие между достопочтенным и старым, иначе ты
доведешь себя до ямы! Твоим устам дарована сладость, ты умеешь приятно
прощаться на ночь и вообще быть приятным в речах - на том и стой. Радуй
людей, вместо того чтобы раздражать их своим злословием, ибо от него не
дождешься добра. Одним словом, прощай! Не стоит, пожалуй, напоминать тебе,
чтобы ты избегал ошибок, которые и довели твою жизнь до ямы, - преступного
доверия и слепой требовательности, ибо уж в этом-то отношении ты, я
надеюсь, достаточно умудрен. Я не допытывался до подробностей дела и не
пытался проникнуть в твои обстоятельства, ибо знаю, что в многошумном мире
скрывается множество тайн. Этим знанием я и довольствуюсь, и мой опыт учит
меня считать возможным все, что угодно. Если, как порой говорили мне твои
способности и манеры, твои обстоятельства были прекрасны и ты умащался
елеем радости, до того как вошел в чрево колодца, то, продав тебя в этот
дом, я бросил тебе спасительный канат и предоставил счастливую возможность
снова подняться на подобающую тебе высоту. Прощай в третий раз! Ибо я уже
сказал это дважды, а чтобы слово имело силу, его нужно произнести трижды.
Я стар и не знаю, увижу ли я тебя снова. Пусть бог твой Адон,
тождественный, насколько мне известно, заходящему солнцу, хранит каждый
твой шаг и не даст тебе оступиться. Будь же благословен!
Иосиф стал на колени перед этим отцом и еще раз поцеловал край его
платья, а старик положил руку ему на голову. Попрощался он и со стариковым
зятем Мибсамом, поблагодарив его за то, что тот вытащил его из колодца;
затем с Нефером, племянником старика, и с его сыновьями Недаром и Кедмой;
а также, хотя и более небрежно, с погонщиком Ба'алмахаром и с Иупой,
толстогубым мальчишкой, который теперь держал за веревку бычка, это
равноценное Иосифу животное. А потом измаильтяне прошли через двор и через
гулкие ворота, точно так же, как они явились сюда, только без Иосифа,
который теперь стоял и глядел им вслед, не без уныния и боли думая об этой
разлуке и обо всем том новом и неизвестном, что его ожидало.
Когда они скрылись из виду, он оглянулся и увидел, что все египтяне
разбрелись по своим делам и что он оказался в одиночестве или почти в
одиночестве; ибо единственным, кто остался с ним рядом, был
Зе'энх-Уэн-нофре-Нетерухотпе-эм-пер-Амун, Боголюб, потешный визирь; он
держал на плече рыжую свою мартышку и глядел вверх на Иосифа, сморщив лицо
в улыбку.
- Что мне теперь делать и к кому обратиться? - спросил Иосиф.
Карлик не ответил. Он только кивнул ему, продолжая радоваться. Но вдруг
он повернул голову и в испуге прострекотал:
- Пади ниц!
Одновременно он сделал это и сам и, прижавшись лбом к земле, скрючился
в крошечный, с обезьянкой сверху, комок; ибо, ловко справившись с резким
движением своего хозяина, мартышка только перебралась с его плеча на его
спинку, где, подняв хвост, и уселась, и теперь широко раскрытыми от страха
глазами глядела туда, куда не преминул поглядеть и Иосиф; он хоть и
последовал примеру Боголюба, но, застыв в поклоне, уперся локтями в землю
и охватил ладонями лоб, чтобы увидеть, к кому или к чему относится
выказанное им благоговение.
От гарема к господскому дому, пересекая наискось двор, двигалась
небольшая процессия: пять слуг в набедренниках и обтягивающих голову
колпаках спереди, пять служанок с непокрытыми волосами сзади, а между
ними, плывя на обнаженных плечах рабов-нубийцев, скрестив ноги и
откинувшись на подушки золоченых носилок, украшенных звериными мордами с
разинутой пастью, - египетская дама, весьма ухоженная, с блестящими
драгоценностями в кудрях, с золотом на шее, с кольцами на пальцах и с
браслетами на руках, одну из которых - это была очень белая и красивая
рука - она небрежно свесила с облокотника качалки, и под диадемой,
увенчивавшей ее голову, Иосиф увидел ее особенный, несмотря на печать
моды, единично-своеобразный и неповторимый профиль - с подведенными, так
что они удлинялись к вискам, глазами, с приплюснутым носом, с тенистыми
выемками щек, с узким и одновременно пухлым, змеящимся между ямками своих
уголков ртом.
Это была Мут-эм-энет, хозяйка дома, которая следовала в столовую,
супруга Петепра, женщина роковая.
РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ. САМЫЙ ВЫСОКИЙ
СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ ПРОЖИЛ ИОСИФ У ПОТИФАРА
Жил-был один человек, у него была строптивая корова. Она не хотела
носить ярмо и всегда, когда нужно было пахать поле, сбрасывала ярмо с шеи.
Вот он и забери у нее теленка и отведи его в поле, которое нужно было
вспахать. Корова услыхала мычанье своего детеныша и с ярмом на шее
послушно пошла туда, где был теленок.
Теленок в поле, человек отвел его туда, но теленок не мычит, он не
издает ни звука, он осматривается в чужом поле, которое кажется ему
мертвым. Он чувствует, что еще не пришло время подавать голос; но он
определенно представляет себе цели и дальние замыслы своего хозяина, этот
телец Иегосиф или Озарсиф. Зная хозяина, он сразу догадывайся и в мечтах
своих не сомневается, что его увод в это поле, к которому так строптиво
относятся дома, не простая, ни с чем не связанная случайность, а часть
некоего замысла, где одно влечет за собой другое. Тема "переселения и
продолжения рода" - одна из тех, которые музыкально сочетаются друг с
другом в его разумной и вместе мечтательной душе, где, так сказать, солнце
и луна, как то и бывает, стоят на небе одновременно, и где мотив луны,
которая, мерцая, прокладывает путь своим братьям, звездным богам, тоже
присутствует. Иосиф, телец, - разве не размышлял он уже и по собственному
почину и на собственный лад, хотя и в соответствии с замыслами хозяина,
при виде тучных лугов земли Госем? Преждевременные, слишком далеко - он
сам это понимал - забегающие вперед мысли, и покамест им лучше
умолкнуть... Ибо многое должно осуществиться, прежде чем они станут
осуществимы, и одного увода для этого мало; должно прибавиться и нечто
другое, чего он втайне ждал с сокровенной детской уверенностью, но
покамест даже и предположить нельзя, как тут пойдет дело. Это зависит от
бога...
Нет, Иосиф не забыл оцепеневшего на родине старца; его молчание,
молчание стольких лет, ни на миг не должно быть поводом к такому
укоризненному мнению - и, уж во всяком случае, не в момент, о котором идет
речь и о котором мы повествуем с чувствами, как нельзя более похожими на
его собственные, - да это и есть его чувства. Если нам кажется, что мы уже
однажды доходили до этого места нашей истории и все это уже когда-то
рассказывали, если нами повелительно овладевает какое-то особое ощущение
узнаванья увиденного уже наяву или в мечтах, - то в точности это же
ощущение испытывал теперь наш герой; и такое соответствие, по-видимому,
закономерно. Именно теперь чрезвычайно сильно сказалось в Иосифе то, что
нам так и хочется назвать на своем языке слитностью с отцом, слитностью
тем более неразрывной и полной, что благодаря широкому отождествлению и
смешению понятий она была одновременно и слитностью с богом, - да и как
могла она в нем не сказаться, если сказалась применительно к нему, на нем
и вне его"? То, что он сейчас переживал, было подражанием и
преемничеством; в слегка измененном виде все это уже некогда пережил отец.
Есть что-то таинственное в феномене преемственности, где субъективная воля
настоль
...Закладка в соц.сетях
