Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...азобраться в отношениях, на которые мы
сейчас намекаем. Но будь он даже менее внимателен и более медлителен в
учете своих выгод и невыгод, - и тогда он мог бы весьма скоро, собственно
при первой же беседе с остальной челядью, получить кое-какие, и даже
довольно-таки существенные сведения на этот счет. Он делал при этом вид,
что все уже знает заранее и не хуже других разбирается во внутренних
тайнах и тонкостях здешней жизни. На своем еще немного смешном для слуха
этих людей, но очень осмотрительном и бойком в словоупотреблении
египетском языке, явно доставлявшем им удовольствие, отчего он не особенно
и спешил придать ему большую правильность, Иосиф рассказал им о
"смолоедах", - он щегольнул знанием этой излюбленной клички нубийских
мавров, - которых увидел, когда те переправлялись для аудиенция через
реку, и прибавил, что на первых порах наговоры завистников в утренних
покоях не смогут повредить наместнику Куша, поскольку тот догадался
обрадовать фараоново сердце неожиданной данью и подставить ножку своим
противникам. По этому поводу челядинцы смеялись больше, чем если бы Иосиф
стал рассказывать им какие-то новости, ибо именно эта старая,
общеизвестная сплетня была им по нраву; и то, как они наслаждались, а в
известной мере даже и восхищались его чужеземным говором, прислушиваясь к
кенанским словам, которые он вспомогательно нет-нет да вставлял в свою
речь, - это сразу открыло ему глаза на его выгоды и невыгоды.
Ведь и сами они, в меру своих возможностей, делали то же самое. Они
сами пытались пересыпать свою речь иностранными словечками, то
аккадско-вавилонскими, то из родной Иосифу стихии языка, и тот сразу, еще
не получив никаких подтверждений, почувствовал, что в этом они старались
уподобиться знати, каковая предавалась такому дурачеству тоже не по
собственному почину, а в подражание еще более высокой сфере - двору.
Иосиф, как было сказано, понял эти зависимости еще до того, как проверил
их на опыте. Да, так оно и было, и он установил это с тонкой усмешкой:
этот народец, безмерно кичившийся тем, что он вспоен нильской водой и
живет в стране людей, на единственно подлинной родине богов; народец,
который на любое сомнение в исконном и вообще само собой разумеющемся
превосходстве своей цивилизации надо всем окружающим миром ответил бы не
гневом, а только усмешкой, который помешался на воинской славе своих
царей, всех этих Ахмосов, Тутмосов и Аменхотепов, завоевавших всю землю
вплоть до попятного Евфрата и продвинувших вехи своих рубежей до самого
Ретену на севере и до лучников пустыни на юге, - этот весьма самоуверенный
народец был, значит, одновременно достаточно слаб и ребячлив, чтобы
открыто завидовать ему, Иосифу, в том, что канаанский язык был его родным
языком, и невольно, вопреки всякому здравому смыслу, ставить ему в
духовную заслугу его естественное владение этим языком.
Почему? Потому что канаанский язык был изысканным. А почему изысканным?
Потому что он был иностранным языком. Но ведь все иностранное было жалко и
неполноценно? Да, это так, но все-таки оно было изысканным, и основывалась
такая непоследовательная оценка, по ее собственному мнению, не на
ребяческой слабости, а на вольнодумстве - Иосиф это почувствовал. Он был
первым на свете, кто это почувствовал, ибо впервые на свете возникло такое
явление. То было вольнодумство людей, которые победили и покоряли жалкое
чужеземье не сами, а предоставили это своим предшественникам и теперь
позволяли себе находить в нем изысканность. Пример подавала верхушка - дом
носителя опахала отчетливо показал это Иосифу, ибо, приглядываясь к нему,
он все больше убеждался, что богатство этого дома составляют главным
образом заморские товары, то есть привозные иноземные изделия,
преимущественно с большой и малой родины Иосифа, из Сирии и Ханаана. Это
льстило ему, хотя одновременно и казалось довольно глупым; во время
неторопливого путешествия из области устья к дому Амуна Иосифу не раз
случалось наблюдать прекрасные и самобытные промыслы стран фараона. Лошади
Потифара, его покупателя, были сирийских кровей - ну, что ж, этих животных
удобней всего было ввозить оттуда или из Вавилона; в Египте коневодство
было плохо поставлено. Но и его повозки, в том числе и та, с игрой
драгоценных камней на спицах, тоже были из чужих краев, и если он получал
скот из страны амореев, то уж это при виде великолепных местных говяд с
лирообразными рогами, кроткоглазых коров Хатхор, могучих быков, из которых
выбирали Мервера и Хапи, никак нельзя было не признать чудачеством моды.
Друг фараона опирался на сирийскую трость с насечкой, пил сирийское вино и
пиво. "Заморскими" были и кувшины, в которых ему подавались эти напитки, а
также оружие и музыкальные инструменты, которыми были украшены его
комнаты. Золото высоких, почти с человеческий рост сосудов, стоявших в
северной и в западной колонных палатах дома в расписных нишах, а в
столовой - по обеим сторонам помоста, было добыто, несомненно, в нубийских
рудниках, но изготовлены были эти вазы в Дамаске и Сидоне; в
прекраснодверной гостиной, служившей также местом званых обедов и
расположенной перед семейной столовой, так что сюда входили прямо из
передней, Иосифу показали другие, довольно-таки странные по форме и
росписи кувшины, привезенные не откуда-нибудь, а из земли Едом, с Козьих
гор, и как бы передававшие ему привет от Исава, от его чужеземного дяди,
которого здесь тоже явно находили изысканным.
Весьма изысканными находили здесь также богов Емора и Канаана, Баала и
Астарту: Иосиф сразу же заметил это по тону, в каком Погифаровы слуги,
принявшие их за богов Иосифа, осведомлялись о них, и по тому, как они
хвалили ему этих богов. Слабовольным вольнодумством это казалось по той
причине, что отношения между странами и народами, как и соотношение сил
между ними воплощались по общему разумению в богах и были лишь выражением
их личной жизни. Однако что было в данном случае существом дела и что его
внешней стороной? Что было действительностью и что ее иносказанием? Было
ли только условным оборотом речи утверждение, что Амун победил и обложил
данью богов Азии, тогда как, в сущности, фараон подчинил себе царей
Канаана? Или же как раз второе было лишь земным и неточным выражением
первого? Иосиф прекрасно знал, что это неразличимо. Суть дела и его
внешняя сторона, точное и описательное его выражение сливались в
неразрывное тождество. Но именно поэтому люди Мицраима в какой-то мере
предавали Амуна не только тогда, когда они находили изысканными Баала и
Ашерат, но уже и тогда, когда уснащали язык своих богов искаженными
речениями детей Сима, говоря вместо "писец" - "сепер", а вместо "река" -
"негел", потому что в Канаане эти слова звучали "софер" и "нагал".
Фактически в основе этих обычаев, настроений и моды лежало вольнодумство,
направленное против египетского Амуна. Благодаря этому вольнодумству
отвращение ко всему семитско-азиатскому было не таким уж принципиальным; и
при учете своих выгод и невыгод Иосиф отнес это к выгодам.
Он взял на заметку приоткрывшиеся ему различия во взглядах и
противоположные течения, с которыми, как было сказано, он затем знакомился
ближе в той мере, в какой срастался с жизнью страны. Поскольку Потифар был
придворным, одним из друзей фараона, нетрудно было предположить, что
источник этой вольной, враждебной Амуну приверженности ко всему
иноземному, проглядывавшей в его привычках, находится на западе, по ту
сторону "негела", в Великом Доме. Не связано ли это как-то, думал Иосиф, с
воинством Амуна, с теми копьеблещущими храмовыми ратниками, что прижали
его к стене на "улице Сына"? С недовольством фараона, огорченного тем, что
Амун, этот слишком богатый державный бог, соревнуется с ним на его
собственном, воинском, поприще?
Удивительно далеко идущие связи! Досада фараона на дерзкую мощь Амуна
или его храмов была, возможно, конечной причиной того, что Иосиф не угодил
в попе, а был оставлен в доме своего господина и приобщился к полевым
работам лишь в более поздний час, да и то не как барщинник, а как
надсмотрщик и управляющий. Эта зависимость, позволившая ему втихомолку
пользоваться такими отдаленно-величественными побуждениями, обрадовала
молодого раба Озарсифа и связала его через голову высокого его господина с
самым высоким. Но еще сильнее обрадовало его то другое, более общее, чем
повеяло на него в этом мире, куда его пересадили, и что, принюхиваясь к
своим выгодам и невыгодам, он почуял своим красивым, хотя и немного
слишком ноздристым носиком - родная его стихия, в которой он чувствовал
себя как рыба в воде. Это была зрелость, то есть отдаленность общества
внуков и наследников от образцов и установлений предков, чьи победы они
привели уже в такое состояние, когда побежденное кажется изысканным. Она
была Иосифу по сердцу, потому что он и сам был человеком зрелого времени и
зрелой души - легкомысленным, остроумным, трудным и интересным образчиком
сына и внука. Потому-то он и чувствовал себя здесь как рыба в воде и был
полон доброй надежды, что с помощью бога и к вящей его славе он далеко
пойдет в фараоновой преисподней.
ЦАРЕДВОРЕЦ
Итак, Дуду, карлик-супруг, действовал в духе доброго старого времени и
прямо-таки от имени Амуна, когда глухим голосом, усердно жестикулируя
коротенькими ручками, убеждал Монт-кау отправить новоприобретенного
раба-хабира на барщину, поскольку на усадьбе, как представителю
враждебного богам племени, ему не место. Но управляющий поначалу сказал,
что вообще не понимает, о чем идет речь и кого имеет карлик в виду. Раба
аму? Купленного у минейцев? По имени Озарсиф? Ах, да! И, показав Дуду
своей забывчивостью, сколь равнодушного и пренебрежительного отношения это
дело заслуживает, он выразил свое удивление тем, что смотритель одежной
тратит на него не только мысли, но даже слова. Он заботится о приличиях,
отвечал Дуду. Людям усадьбы было бы омерзительно есть хлеб с таким
азиатом. Но управляющий сказал, что они вовсе не так уж чопорны, и
сослался на пример вавилонянки Иштарумми, служанки в доме замкнутых, с
которой отлично ладили наложницы и жены.
- Амун! - сказал начальник одежной. Он назвал имя бога-хранителя и
пристально, даже не без угрозы, снизу вверх поглядел на Монт-кау. Он
заботился об Амуне - вот, мол, в чем дело.
- Амун велик, - отвечал домоправитель, довольно заметно пожав плечами.
- Впрочем, - прибавил он, - вполне возможно, что я и отправлю его на
полевые работы. Может быть, отправлю, а может быть, нет, но если я это и
сделаю, то только тогда, когда сам об этом подумаю. Я не люблю, чтобы к
моим мыслям привязывали веревочку и вели их на поводке.
Одним словом, он осадил супруга Цесет - отчасти, конечно, потому, что
вообще не выносил его, не выносил по причинам явным и тайным. Явной
причиной этого отвращения был зливший его заносчивый педантизм карлика;
причиной же тайной была его, Монт-кау, большая и неподдельная преданность
своему хозяину Петепра, в силу которой его оскорбляла и злила такая
заносчивость. Мы поясним это ниже. Однако неприязнь к ядреному карлику
была не единственной причиной неподатливости Монт-кау. Ведь дурачка
Боголюба, к которому он вообще-то относился вполне терпимо, не столько,
впрочем, ради него самого, сколько в противоположность своему отношению к
Дуду, - ведь дурачка Боголюба он обрезал в точности так же, когда тот, еще
раньше, обратился к нему по поводу Иосифа с ходатайством противоположного
свойства. Этот молодой житель песков, - прострекотал Шепсес-Бес, - красив,
добр, умен и любим богами; он. Боголюб, который, однако, несмотря на свое
имя, богами отнюдь не любим, распознал это благодаря своей неутраченной
карличьей проницательности, и пусть управляющий позаботится о том, чтобы
Озарсифу, будь то внутри или вне дома, дали такое занятие, в котором
смогли бы проявиться его достоинства. Но и тогда управляющий тоже сначала
притворился, что не помнит, о ком идет речь, а потом, довольно сердито,
вообще отказался заниматься вопросом об использовании в доме какого-то
никому не нужного раба, купленного по случаю, да и то из любезности. Ведь
это же, право, не к спеху, а у него, Монт-кау, найдутся другие заботы.
Против этого трудно было что-либо возразить; для перегруженного
обязанностями человека, у которого к тому же порой побаливала почка, это
был вполне приличный ответ, и Боголюбу ничего не осталось, как замолчать.
В действительности же управляющий не хотел слышать об Иосифе и
притворялся, что забыл о нем, не только перед другими, но и перед самим
собой потому, что стыдился весьма странных мыслей и впечатлений, возникших
у него, человека рассудительного, при первом взгляде на этого юношу,
которого он тогда наполовину принял за бога, за властителя белой обезьяны.
Стыдясь этих своих впечатлений он не хотел, чтобы ему напоминали о них или
побуждали к действиям, походившим в его собственных глазах на какую-то
уступку. Он отказался и посылать новокупленного раба на барщину, и
заботиться о его использовании в доме, потому что вообще не желал думать о
нем и с ним связываться. Чудак, он не замечал, он скрывал от самого себя,
что своим невмешательством он как раз и отдавал дань первым своим
впечатлениям. Оно шло от робости; оно, между нами говоря, шло от чувства,
лежащего в основании мира, а следовательно, лежавшего и в основании души
Монт-кау: от ожидания.
Вот почему Иосиф, после того как его обкорнали и одели на египетский
лад, еще несколько недель и даже месяцев слонялся без дела или, что то же
самое, без определенного дела по усадьбе Пегепра, выполняя то там, то тут,
сегодня одни, а завтра другие, но всегда случайные, мелкие и весьма
нехитрые поручения, что, впрочем, не очень-то бросалось в глаза, ибо
благодаря богатству этого благословенного дома бездельников и
праздношатающихся здесь было хоть отбавляй. В известном смысле ему даже
нравилось, что на него не обращают внимания, то есть преждевременно, еще
без серьезного и почетного интереса к нему. Иосифу важно было не загубить
свою карьеру в самом начале, не оказаться, например, приставленным к
какому-нибудь из ремесел этого дома, рискуя, что его навеки замкнут в
такой убогой деятельности. Он остерегался этого и умел сделаться невидимым
в надлежащий момент. Он сиживал и болтал с привратниками на кирпичной
скамье, пересыпая свой речь смешившими их азиатскими словечками. Но он
избегал пекарни, где выпекали такие чудесные хлебцы, что его
необыкновенные лепешки не шли с ними ни в какое сравнение, и старался не
показываться ни у сапожников, изготовлявших сандалии, ни у клеильщиков
папируса, ни у тех, что сплетали из луба пальм пестрые циновки, ни у
столяров, ни у горшечников. Внутренний голос подсказывал ему, что, имея в
виду будущее, не следует выступать среди них неумелым, неопытным новичком.
Зато ему раз-другой случалось составлять списки и счета в прачечной и
хлебных амбарах, для чего его знания здешнего письма вскоре оказалось
вполне достал точно. Внизу он скорописью прибавлял: "Писано молодым
иноземным рабом Озарсифом для его великого господина Петепра - да пошлет
ему Сокрытый долгую жизнь! - и для Монт-кау, который всему голова и весьма
искусно исполняет свои обязанности - да осчастливит его Амун десятью
тысячами лет жизни после его кончины! - в такой-то день третьего месяца
времени года Ахет, то есть затопления". Столь отступнически приспособляя
перед лицом бога свои благословения к местным нравам, он надеялся, что,
снисходя к его положенью и понимая, как ему необходимо завоевать доверие,
бог не взыщет с него за такой способ выражаться. Монт-кау раз-другой видел
такие списки и подписи, но не сказал ни слова по этому поводу.
Хлеб Иосиф ел со слугами Потифара в людской и с ними же, слушая их
болтовню, пил пиво. По части болтовни он вскоре сравнялся с ними и даже
превзошел их, ибо способности у него были к словесному, а не к прикладному
творчеству. Слушая, он перенимал у них ходкие обороты речи, чтобы на
первых порах болтать с ними, а затем и приказывать им. Он научился
говорить: "Чтоб царь так жил!" и "Клянусь великим Хнумом, владыкой
Иабским!" Он научился говорить: "В меня вошла величайшая радость земли" и
"Он находится в комнатах под комнатами", то есть в подвале, а о злом
надсмотрщике: "Он уподобился верхнеегипетскому леопарду". Он привык,
повествуя о чем-либо, выказывать по местному обычаю большое пристрастие к
указательному местоимению и выражаться по такому способу; "И когда мы
подошли к этой непобедимой крепости, этот добрый старик сказал этому
начальнику: "Взгляни на это письмо!" Когда же этот молодой начальник
крепости взглянул на это письмо, он сказал: "Клянусь Амуном, эти чужеземцы
пройдут". И слушателям Иосифа это нравилось.
По праздникам, которых в каждом месяце, и по календарю, и по
действительному времени года, бывало несколько, например, когда фараон, в
знак начала жатвы, собственноручно срезал десяток-другой колосьев, или в
день восхождения на престол и объединения обеих стран, или в день, когда
под звуки систров и шум маскарадов воздвигали колонну Усира, не говоря уж
о лунных днях и великих днях троицы. Отца, Матери и Сына - по праздникам в
людской угощались жареными гусями и говяжьими кострецами; Иосифу же его
маленький покровитель Боголюб приносил, кроме того, всякие лакомства и
сладости, припасенные им для этой цели в гареме, - виноград, винные ягоды,
пироги в виде лежащих коров, фрукты в меду - и, принося, шептал:
- Возьми, молодой житель песков, это повкуснее, чем хлеб с луком, малыш
взял это для тебя со стола замкнутых после того, как они поели. Ведь от
чревоугодия они и так непомерно полнеют. Я пляшу перед стадом
раскормленных, гогочущих гусынь. Возьми угощение, которое принес тебе
карлик, и пусть оно придется тебе по вкусу, ибо у других этого нет.
- А Монт-кау еще не вспомнил обо мне и не собирается дать мне дело? -
спрашивал Иосиф, поблагодарив за гостинец.
- Нет еще, - качая головкой, отвечал Боголюб. - Он не любит, когда ему
напоминают о тебе, и становится в таких случаях глух и сонлив. Но малыш,
дай ему только срок, устроит твои дела! Он добьется того, чтобы Озарсиф
предстал перед Петепра, так и знай.
Ибо Иосиф настойчиво упрашивал его любым способом устроить так, чтобы
он, Иосиф, предстал перед Петепра; однако это было и в самом деле почти
неосуществимо, и лишь постепенно, лишь путем многих попыток, мог
справиться с этой задачей маленький доброхот. Должности, хотя бы и самым
отдаленным образом связанные с особой хозяина, а тем более должности его
личных слуг, находились в слишком крепких и ревнивых руках. Не могло быть
и речи о том, чтобы Иосифа допустили, например, ходить за лошадьми,
задавать сирийцам корм, чистить их скребницей, надевать на них сбрую. Если
бы это и удалось, ему все равно не разрешили бы подавать упряжку даже
возничему Нетернахту, не то что хозяину. Но все-таки это явилось бы
ступенькой к цели, а хода и к этой ступеньке не было. Нет, покамест ему
еще не приходилось говорить с господином, а приходилось только слушать,
что говорят о нем слуги, и расспрашивать слуг о нем и вообще о делах дома,
куда его, Иосифа, продали, а также при случае внимательно наблюдать за
ними, когда они по служебной надобности общались со своим повелителем, - и
в первую очередь, как сразу же в день продажи, за управляющим Монт-кау.
Всякий раз повторялось то же, что и тогда, Иосиф видел это и слышал:
Монт-кау льстил хозяину, он гладил его по шерстке, если только это
выражение применимо к человеку вообще и к знатному египетскому вельможе, в
частности, он заговаривал его, - вот пожалуй, более точное слово, -
облекая его жизнь в слова, восхваляя ее богатство и ее почетность,
напоминая ему с восхищеньем о его мужестве охотника и укротителя коней, за
которого все на свете так и дрожат - причем все это, как убеждался Иосиф,
он делал не для того, чтобы подольститься к хозяину, не ради себя, а ради
него, то есть отнюдь не из подхалимства и раболепия, - ибо Монт-кау
казался человеком порядочным, который не помыкает подчиненными и не
лебезит перед вышестоящими; в данном случае говорить следовало не об
угодничестве, а об угождении, да и то понимать это слово надо в самом
невинном его смысле, то есть попросту так, что управляющий любил своего
господина и как искренне преданный слуга хотел ублажить его душу этими
лестными уверениями. Впечатленье Иосифа подтверждалось той слабой,
одновременно и грустной и торжествующей улыбкой, с какой друг фараона,
этот высокий, как башня, и все же совсем не похожий на Рувима человек,
принимал подобного рода услуги; и чем больше Иосиф узнавал обстоятельства
этого дома, тем яснее становилось ему, что отношение Монткау к его
повелителю было лишь частным примером взаимоотношений между всеми
домашними. Они все держались с большим достоинством и относились друг к
Другу почтительно, с нежностью и предупредительной заботливостью, с
чуткой, несколько напряженной и тревожной вежливостью: Потифар к своей
супруге Мут-эмэнет, а она к нему; "священные родители с верхнего этажа" -
к своему сыну Петепра, а он к ним; они же к своей невестке Мут, а она, в
свою очередь, к ним. Похоже было на то, что их чувство собственного
достоинства, хотя ему очень благоприятствовали внешние обстоятельства и
хотя оно, укрепившись в их сознании, целиком определяло их поведение, - не
имело такой уж твердой опоры и было каким-то ненастоящим и пустым, отчего
все они всячески стремились утвердить друг друга в этом чувстве
щепетильнейшей вежливостью и нежнейшей почтительностью. Если что-либо в
этом благословенном доме было несуразно и неприятно, то корень был именно
здесь, и если в этом доме таилось какое-то горе, то сказывалось оно именно
здесь. Оно не называло своего имени, но Иосифу казалось, что он узнал это
имя. Это имя гласило, как слышалось Иосифу, Пустое Достоинство.
У Петепра было много чинов и званий; фараон высоко вознес его голову и
неоднократно, в присутствии царской семьи и всего двора, бросал ему из
окна своего появления золото славы, что сопровождалось громким ликованьем
и церемониальными подскоками слуг. В людской они рассказывали об этом
Иосифу. Хозяин именовался носителем опахала одесную и другом царя. Его
надежда стать некогда "Единственным Другом Царя" (каковых имелось очень
немного) была вполне обоснованной. Он был командующим дворцовой стражей,
главой палачей и начальником царских темниц - то есть так он именовался,
это были его придворные должности, пустые или почти пустые звания, которые
он носил. В действительности, как узнал Иосиф от слуг, командовал
телохранителями и распоряжался казнями один солдафон-военачальник по имени
Гаремхеб или Гор-эм-хеб, отчасти, правда, подчинявшийся придворному,
титулоносному коменданту и почетному смотрителю острога, но и то только
формально; и хотя этот жирный рувимоподобный великан с тонким голосом и
грустной улыбкой был счастлив, что ему не приходится собственноручно
кромсать людям спины пятьюстами ударами палкой и самолично, как
говорилось, "вводить их в Дом Пыток и Казни", чтобы "сделать их бледными
трупами", так как это не очень-то подходило к нему и определенно не
пришлось бы ему по вкусу, то все же Иосиф понимал, что такое положение
чревато для его господина частыми неприятностями и уготавливает ему много
позолоченных пилюль.
Да, военачальничество и комендантство Потифара, символически
воплощенное в изящной и тонкой, с оконечностью в виде сосновой шишки
палочке в его маленькой руке, было на самом деле почетной фикцией,
гордиться которой ему ежечасно помогал не только верный Монт-кау, но и
весь мир, все внешние обстоятельства, и которую он все-таки - пусть
втайне, пусть безотчетно, - считал тем, чем она являлась: обманом, пустой
видимостью. Но если изящная палочка была символом его пустых чинов, то -
так казалось Иосифу - это уподобление можно было продолжить и углубить,
отнеся его уже не к служебным, а к коренным, естественно-человеческим
качествам: мнимость должностей могла быть, в свою очередь, символом более,
так сказать, коренного ничтожества.
У Иосифа были внеличные воспоминания о том, сколь бессильны условные,
установленные обычаем, общественным соглашением понятия о чести против
глубинного, темного и безмолвного сознания чести, которого никогда не
обманут никакие светлые выдумки дня. Иосиф думал о своей матери - да, как
это ни странно, когда он разбирал обстоятельства египтянина Петепра,
своего покупателя и господина, мысли его уносились к миловидной Рахили и к
ее смятению, о котором он знал, потому что оно было главой его предания и
его предыстории и потому что Иаков не раз повествовал о той поре, когда по
воле бога Рахиль, несмотря на свою готовность, была бесплодна и должна
была заменить себя Валлой,
...Закладка в соц.сетях
