Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... все богаче и богаче, ибо кроме того,
что как царедворец он получал высокое жалованье и щедрые подарки царя, его
хозяйство, которое было его наследством лишь в малой своей части, а в
большей, особенно в отношении земельной собственности, являлось также
милостивым подарком бога и к тому же постоянно пополнялось и питалось
такими доходами, - его хозяйство приносило ему большую прибыль; он,
однако, в него совершенно не вмешивался, заботясь исключительно о
подкреплении своего огромного тела едой, своего мужского достоинства -
охотой в болотах, а своего ума - книгами и отдав все остальное на руки
управляющего, в чьи отчеты, когда тот почтительно заставлял его их
проверить, он лишь равнодушно заглядывал, говоря:
- Ладно, ладно, мой старый Монт-кау, все хорошо. Я знаю, ты любишь меня
и делаешь свое дело в меру своего умения, а этого уже вполне достаточно,
ибо умение твое велико. Верны ли сведения о пшенице и о мякине? Конечно,
верны, я уже вижу. Я убежден, что ты надежен, как золото, и предан мне
душою и телом. Да и может ли быть иначе? Иначе и быть не может, по самой
природе твоей, ибо тебе было бы омерзительно меня обмануть. Из любви ко
мне ты заботишься о моих делах, как о своих собственных, и я доверяюсь
тебе, зная твою любовь и понимая, что ты не станешь вредить самому себе
нерадивостью или каким-либо худшим пороком. Кроме того, это увидел бы
Сокрытый, и позднее тебе достались бы только муки. Твой отчет верен.
Возьми его, я благодарю тебя от души. У тебя нет уже ни жены, ни детей -
ради кого же ты станешь причинять мне убытки? Ради себя самого? Но ведь ты
не вполне здоров - правда, тело твое сильно и волосато, но внутри оно с
червоточинкой. Недаром ты часто желтеешь и у тебя увеличиваются мешки под
глазами. Едва ли тебе придется сильно состариться. Так зачем же тебе
подавлять свою любовь ко мне и меня надувать? Вообще-то я от души желаю,
чтобы ты состарился у меня на службе, ибо не знаю, кому же еще я смогу
доверять так, как тебе? Доволен ли твоим самочувствием лекарь Хун-Ануп?
Дает ли он тебе надлежащие коренья и травы? Я в этом решительно ничего не
смыслю, я здоров, хотя и не так волосат. Если он не сможет тебе помочь и
тебе станет хуже, мы пошлем за лекарем в храм. Ибо хотя ты принадлежишь к
сословию слуг и вообще-то тебя полагалось бы пользовать Краснопузому, ты
мне достаточно дорог, чтобы я пригласил к тебе ученого врача из
книгохранилища, если этого потребует твое тело. Не благодари меня, друг
мой, я сделаю это ради твоей любви и потому, что твои счета столь явно
верны. Забери же их и впредь делай все в точности так же, как и доселе!
Вот что говорил в таких случаях Потифар управляющему. Ведь сам он не
брался ни за какие дела - по барственной своей нежности, по ложности
своего положения, заставлявшей его бояться практической жизни, а также
из-за своей уверенности в том, что другие полны заботливой любви к нему,
священному великану. Что тут он был прав, что управляющий действительно
служил ему верой и правдой, непрестанно умножая его богатство своей
рачительностью и бескорыстнейшей добросовестностью, это дело другое. Ну, а
если бы все было иначе и самовластный домоправитель, наоборот, обирал его
и довел его и всю семью до нищеты? Тогда Потифару пришлось бы пенять на
самого себя, и его никак нельзя было бы не упрекнуть в ленивой
доверчивости. Слишком уж полагался Потифар на бережную и умиленную
преданность, которую все должны были выказывать такой священной и нежной
особе, как царедворец Солнца, - от этой оценки мы не можем удержаться уже
и сейчас.
Итак, он не брался ни за какие дела, а только и знал, что ел и пил;
зато у Монт-кау было тем больше забот, что его собственные дела шли
попутно и даже сплетались с делами его повелителя. Ибо то, что он получал
в качестве платы за свою службу - зерно, хлебы, пиво, гусей, холсты и
кожу, - он один, разумеется, не мог съесть или потребить и должен был
доставлять все это на рынок и обменивать на прочные ценности, умножая тем
самым свое состояние. То же самое, только в большем объеме, происходило и
с хозяйским добром - как собственного производства, так и прибывавшим
извне.
Носитель опахала был одним из наиболее щедро одаряемых слуг фараона, и
обильно сыпались на него сверхутешительные вознаграждения за его ложное,
основанное на одних званьях бытие. Добрый бог ежегодно платил ему большими
количествами золота, серебра и меди, одежды, пряжи, курений, воска, меда,
масла, вина, овощей, зерна и льна, пойманных птицеловами птиц, крупного
скота и гусей и даже кресел, носилок, зеркал, повозок и целых деревянных
судов. Все это шло на нужды дома только частично - как, впрочем, и
продукты собственного хозяйства, - изделия ремесленников и плоды поля и
сада. Большая часть всего этого продавалась, отвозилась на судах вверх или
вниз по реке на рынки и обменивалась у купцов на другие товары, а также на
чеканный и нечеканный металл, наполнявший хозяйское казнохранилище. Эта
торговля, столь неразрывно связанная с хозяйством в собственном смысле
слова, то есть с производством и потреблением, нуждалась во всяческом
учете и требовала обобщающего надзора.
Нужно было приготовить и распределить на суточные пайки довольствие
работников и слуг: хлеб, пиво, овсяную и чечевичную похлебку в будни,
гусей в праздники. Изо дня в день ставило свои требования в части
снабжения и расчетов особое хозяйство гарема. Ремесленникам - пекарям,
сандальщикам, клейщикам папируса, пивоварам, вязальщикам циновок, столярам
и горшечникам, ткачихам и прядильщицам - нужно было отмеривать сырье, а их
изделия, так же как и плоды деревьев и овощных гряд, частью распределять
для насущных нужд, частью же отправлять в кладовые или на рынок. Ухода и
пополнения требовали и животные Потифарова дома - лошади, которые возили
хозяина, собаки и кошки, с которыми он охотился, - большие, дикие собаки
для охоты в пустыне и тоже очень большие, похожие больше на ягуаров кошки,
ходившие с ним на болотную птицу. Было на самой усадьбе и некоторое
количество крупного рогатого скота; но большая часть Потифарова стада
находилась в поле, на острове посреди реки, чуть ниже в сторону Дендеры и
храма Хатхор; этот остров, подаренный ему в знак любви фараоном, имел
пятьсот саженей пахотной земли, приносивших ему по двадцати мешков пшеницы
и ячменя и по сорока корзин луку, чеснока, дынь, артишоков и бутылочных
тыкв каждая, - прикиньте же, сколько добра давали пятьсот саженей и с
какими заботами были сопряжены такие доходы! Имелся там, правда, и свой
распорядитель, работник весьма умелый, писец урожая и начальник ячменя,
переполняющий четверики и отмеривающий пшеницу своему господину, - так
самодовольно, в стиле надгробных надписей, именовал себя этот человек; но
это отнюдь не значило, что на него можно было целиком положиться; все
оставалось на плечах Монт-кау: в конце концов счета, относившиеся к посеву
и урожаю, проходили через его руки, точно так же как счета, относившиеся к
маслобойням, виноградным давильням, крупному и мелкому скоту - словом, ко
всему, что производит, поглощает, вывозит и ввозит такой благословенный
дом, и в конечном счете ему еще приходилось самому и присматривать за
полевыми работами, так как тот, кому все это принадлежало, царедворец
Потифар, по своей изнеженности и в силу ложного своего положенья, не
привык во что-либо вникать и за что-либо браться.
Вот как получилось, что в надлежащее время и при надлежащих
обстоятельствах Иосиф все-таки попал в поле - и слава богу, что не в
другое время и не при других обстоятельствах. Ибо попал он туда не в
качестве барщинника, как то случилось бы, если бы победило консервативное
мировоззрение карлика-супруга Дуду и молодого жителя песков тотчас же
отправили бы туда, не дав ему поговорить с Потифаром, - нет, он появился
там, как провожатый и подручный Монт-кау, как его ученик, постигающий
мастерство обобщения, - он появился там с тростинками и писчей дощечкой;
на парусном струге с гребцами, среди окольных Монт-кау, спустился он по
реке к островной житнице Потифара, и в пути управляющий сидел среди ковров
своего шалаша так же торжественно-неподвижно, как те знатные
путешественники, что скользили мимо Иосифа во время первого его плаванья,
а сам он сидел позади управляющего с другими писцами. И все встречные
узнавали этот струг и говорили друг другу:
- Это едет Монт-кау, домоправитель Петепра, и едет, как видно, с
ревизией. Но кто же этот юноша, выделяющийся среди его провожатых
чужеземной своей красотой?
Затем они вышли на берег и пошли по плодородному острову, проверяя
посевы и урожай, осматривая скот и пугая того, кто "переполнял четверики",
своим проницательным видом; и тот, удивляясь юноше, которому управляющий
все показывал и перед которым как бы даже, в свою очередь, отчитывался,
предусмотрительно сгибался перед незнакомцем. А Иосиф, представив себе,
как легко мог бы тот сделаться его начальником и надсмотрщиком, попади он
в поле в неподходящее время, тихонько говорил распорядителю острова:
- Смотри, не переполняй четвериков так, чтобы самому поживиться! Мы это
сразу заметим, и тогда тебя обратят в пепел!
Выражение "обратить в пепел" было в ходу на родине Иосифа, а здесь его
вообще не употребляли. Но тем более испугало оно писца урожая...
А дома, обходя с Монт-кау столы ремесленников, глядя на их работу и
внимательно слушая отчеты, принимаемые управляющим у нарядчиков и
учетчиков, а также объяснения, которые тот давал ему по этому поводу,
Иосиф мог поздравить себя с тем, что ему удалось сберечь уважение
работников и утаить от них свое невежество; иначе им было бы труднее
увидеть в нем всеобъемлющий ум, созданный для начальственного надзора. Но
до чего же трудно сделать из себя то, для чего ты создан, и подняться до
уровня намерений, связываемых с тобой богом, даже если эти намерения
довольно скромны; намерения же, связанные у бога с Иосифом, были очень
даже значительны, и Иосифу ничего не оставалось, как поднатужиться. Он
подолгу сидел тогда над счетами домашнего хозяйства и промыслов и, глядя
на цифры и выкладки, обращал свой внутренний взор к той действительности,
из которой они были извлечены. Работал он и вместе с Монт-кау, своим
отцом, в Особом Покое Доверия, и тот удивлялся быстроте и проницательности
его ума, способности этой красивой головки не только схватывать и
связывать любые дела, но и по собственному почину предлагать всякие
улучшения. Так как большие количества собранной в саду смоквы сбывались в
город, вернее, в западный город мертвых, где эти плоды, заполнявшие
жертвенники храмов смерти и приносимые на могилы для подкрепления умерших,
хорошо раскупались, Иосифу пришла в голову мысль заказать гончарам дома
глиняные, окрашенные в естественные цвета модели этого плода, которые
выполняли бы свое назначение на могилах ничуть не хуже настоящих плодов. А
поскольку назначение это было магическим, то как магические символы они
выполняли его даже еще лучше, и вскоре в городе появился большой спрос на
волшебную смокву, которая поставщику почти ничего не стоила и могла быть
изготовлена в любом количестве, вследствие чего этот промысел Потифара
вскоре расцвел и, заняв множество рабочих рук, способствовал обогащению
господина хоть и не в такой уж значительной по сравнению с прочим, но
все-таки в достойной внимания мере.
Управляющий Монт-кау был благодарен своему помощнику за то, что он так
добросовестно выполнял договор, заключенный ими однажды ради их
благородного господина, и когда он видел ясную целеустремленность этого
юноши и находчивость, с какой тот подчинял своему уму любое сложное дело,
в нем часто вновь оживали те странные и смутные чувства, которые в свое
время, едва тот предстал перед ним со свитком в руках, так двусмысленно
разволновали его.
Вскоре, чтобы снять с себя часть трудов, он стал посылать своего
молодого ученика и в деловые поездки, и на рынки с товарами - как вниз по
реке, в сторону Абоду, усыпальницы Растерзанного, вплоть до Менфе, так и
вверх, на юг, к острову Слонов, так что Иосиф бывал хозяином струга или
даже многих стругов, нагруженных добром Петепра: пивом, вином, овощами,
мехами, холстами, глиняной посудой и касторовым маслом, как светильным,
так и очищенным - для внутреннего лощения. Поэтому через короткое время
встречные уже говорили:
- Это идет под парусом помощник Монт-кау, что живет в доме Петепра,
юноша-азиат, прекрасный лицом и ловкий в поступках. Он везет товары на
рынок, ибо управляющий доверяет ему, и доверяет по праву, ибо в глазах у
него есть что-то волшебное, а на человеческом языке он говорит лучше, чем
мы с тобой. Он располагает людей к своему товару, расположив их к себе, и
сбывает его по хорошей цене, чрезвычайно отрадной для фараонова друга.
Вот что говорили корабельщики Нехела, встречаясь с Иосифом. И все так и
было, как они говорили; благословение сопутствовало Иосифу, он умел
очаровывать покупателей в деревнях и городах, его речь была блаженством
для каждого, и поэтому всех так и тянуло к нему и к его товарам, и он
привозил управляющему выручку, какой ни тот, ни любой другой поверенный
никогда не добились бы. И все-таки Монт-кау не часто посылал Иосифа в
деловые поездки, а посылая, наказывал поскорей воротиться; ибо Петепра
бывал весьма недоволен, если этого слуги не оказывалось в столовом покое,
если кто-то другой сливал ему на руки воду и подавал кубок и кушанья и
если он был лишен общества Иосифа в часы послеобеденного чтенья на сон
грядущий. Да, только если учесть, что, справляясь с такой многосложной
задачей, как изучение хозяйства, Иосиф не переставал быть личным слугой и
чтецом Потифара, только если это учесть, можно вполне измерить тяжесть
требований, предъявленных в ту пору голове Иосифа и его энергии. Но он был
молод и полон готовности и решимости подняться на уровень намерений бога.
Последним из тех, кто жил здесь внизу, он больше не был; гнуть перед ним
спину начали уже многие. Но все должно было еще пойти совсем по-другому, -
по воле божьей. Он проникся этим сознанием, и гнуть перед ним спину должны
были не только некоторые, а все, все, кроме одного, самого высокого,
единственного, кому он имел право служить, - таково было твердое,
беспрекословно определившее его жизнь убеждение Аврамова отпрыска. Как это
произойдет, как случится, он не знал и не мог представить себе; но нужно
было послушно и мужественно идти указанной богом дорогой, заглядывая
вперед ровно настолько, насколько это дано человеку, когда он идет по
дороге, и не унывать на крутых подъемах, ибо они-то как раз и указывали на
высокую цель.
Поэтому он всячески подчинял своему уму хозяйственные и торговые дела,
стараясь стать для Монт-кау с каждым днем все более незаменимым
помощником, а кроме того, соблюдал договор, заключенный с управляющим
относительно Потифара, доброго господина, самого высокого в ближайшем
кругу лица, прислуживая телу его и душе и укрепляясь в его доверии по тому
же способу, что в беседе у пальм, и в разговоре о саде птичницы. Нужно
было не жалеть ни ума, ни искусства, чтобы так поддерживать господина в
глубине его души, подогревая в нем чувство собственного достоинства
успешнее, чем это могло бы сделать вино за столом. И добро бы этим
исчерпывались заботы Иосифа! Чтобы составить себе полную картину
обязанностей, которые должен был выполнять сын Иакова, будучи одновременно
помощником управляющего и помощником господина, нужно иметь в виду, что
ему еще ежевечерне приходилось прощаться на ночь с Монт-кау, причем
добывая каждый раз новые обороты в словарной сокровищнице; ведь ради
этого-то сначала его и купили, и слишком приятно был тронут Монт-кау
первым, еще чисто проверочным опытом такого прощания, чтобы отказывать
себе в этом удовольствии впоследствии. К тому же, как свидетельствовали
мешки, висевшие у него под глазами и уменьшавшие их, спал он довольно
плохо. Натруженная его голова никак не могла успокоиться после
хлопотливого дня; да и почка, с которой дело у него обстояло не совсем
хорошо, тоже не способствовала быстрому успокоению, и в конце дня он,
конечно, бывал рад этим ласковым пожеланьям и благозвучным внушеньям.
Поэтому Иосиф обязан был неукоснительно являться к нему перед наступлением
ночи и нашептывать ему на ухо какие-нибудь успокоительные слова, которые
тоже, помимо всех прочих дел, нужно было днем продумать и подготовить; ибо
выразиться надлежало изысканно.
- Прими, отец мой, прощальный ночной привел - говаривал он, подняв
руки. - Гляди, день отжил свое, он сомкнул вежды, устав от самого себя, и
на весь мир снизошла тишина. Прислушайся, что за диво! Разве что в стойле
топнет копыто, да еще вдруг где-то залает собака, но от этого безмолвие
становится только глубже; несет оно мир и душе человека, его клонит ко
сну, и над двором и над городом, над плодородными полями и над пустыней
загораются неусыпные светильники бога. Люди радуются, что вовремя, как раз
когда они устали, наступил вечер и что завтра, когда они подкрепятся
отдыхом, день снова откроет свои глаза. Поистине достойна благодарности
премудрость божия! Пусть только представит себе человек, что ночи не
существует и пылающая дорога трудов безраздельно и бесконечно простирается
перед ним в гнетущем однообразии. Разве это было бы не ужасно, разве он не
отчаялся бы? Но бог сотворил дни и назначил каждому из них свою цель,
которой мы уверенно и достигаем в положенный час: роща ночи манит нас
священным отдохновением, и с раскинутыми руками, с запрокинутой головой, с
открытыми губами и блаженно угасшим взором вступаем мы под ее милую сень.
Не думай же, дорогой господин мой, на ложе своем, что ты _должен_ уснуть!
Нет, думай, что ты _волен_ уснуть, и усмотри в этом великую милость, и
тогда мир пребудет с тобой! Вытяни же члены свои, отец мой, и да ниспадет
на тебя, да окутает тебя, да наполнит всю душу твою блаженным покоем
сладостный сон, и да почиешь ты, избавленный от забот и волнений, у его
священной груди!
- Спасибо, Озарсиф, - отвечал управляющий, и как в тот раз, когда Иосиф
среди бела дня впервые пожелал ему доброй ночи, у него немного увлажнялись
глаза. - Отдохни же и ты! Вчера ты говорил, может быть, чуть складнее, но
и сегодня речь твоя была отрадна и родственна опию, и я надеюсь, что она
поможет мне от бессонницы. Мне особенно понравилось твое утверждение, что
я волен спать, а не должен; я буду об этом думать, это будет моей опорой.
И как только получается, что слова складываются у тебя в волшебное
заклинание: "Да ниспадет на тебя, да окутает тебя, да наполнит всю душу
твою..."? Этого ты, пожалуй, и сам не знаешь. Итак, спокойной ночи, мой
сын!
АМУН КОСИТСЯ НА ИОСИФА
Вот сколько всяких требований предъявлялось в ту пору Иосифу, и мало
того, что он их выполнял, он еще должен был заботиться о том, чтобы ему
простили его счастье; ибо улыбки и опущенные взоры, которыми сопровождают
люди подобное возвышение, таят в себе много злости, и всех приходится и
так и этак задабривать, задабривать с умом, осторожностью и тонким
искусством: еще одним требованием больше предъявляется в этом случае к
бдительности и собранности. Совершенно невозможно, чтобы тот, кто, подобно
Иосифу, растет словно у родника, не перебил кому-то дорогу и не вторгся в
чью-либо область; он не может этого избежать, потому что ущемленье других
неотвратимо связано с его бытием, и добрая часть его умственных сил всегда
должна быть направлена на то, чтобы примирять с фактом своего
существования оставленных в тени и придавленных. До ямы Иосиф не понимал
таких истин и не был к ним чуток; невосприимчивым к ним сделала его
убежденность, что все люди любят его больше, чем самих себя. По смерти и
стаз Озарсифом, он сделался смышленее или, если угодно, умнее, ибо
смышленость, как и показывает пример юного Иосифа, не защищает от
глупости; и щепетильность, проявленная им в беседе с Монт-кау по отношению
к Аменемуйе, своему предшественнику по должности чтеца, была рассчитана в
первую очередь на самого управляющего, в уверенности, что она приятно
тронет его, даже если он и склоняется к добровольной отставке. Но и на
самого Аменемуйе он тоже не пожалел сил, сходил к нему и поговорил с ним
так вежливо и так скромно, что этот писец был совершенно задобрен и с
искренней охотой поступился своей должностью ради такого обворожительного
преемника. Прижав руки к груди, в самых трогательных словах, Иосиф
объяснил, сколь тягостна ему священная воля господина, изъявлению которой
он сознательно ничем не способствовал, будучи - и это лучшее
доказательство - убежден, что воспитанник книгохранилища Аменемуйе читает
куда лучше, чем он, Озарсиф, хотя бы уже потому, что тот - сын Черной
Земли, а он, Озарсиф, коверкающий слова азиат. Но так уж случилось, что,
когда ему однажды пришлось говорить в саду с господином, он от смущения
стал выкладывать все, что случайно знал о деревьях, о пчелах и птицах, и
это вдруг почему-то, совершенно не по достоинству, настолько понравилось
господину, что тот со свойственной великим мира сего быстротой принял свое
решение, - и принял, как он, Иосиф, должен признать, не на пользу себе.
Ибо господин то и дело ставит ему в пример Аменемуйе и говорит: "Вот как и
вот с каким ударением читал это Аменемуйе, прежний мой чтец; если хочешь
снискать мою милость, читай так же, как он, ибо я избалован хорошим
чтением". И тогда Иосиф пытается читать так же, а значит, живет он,
собственно, только за счет своего предшественника. И если господин не
отменяет этого своего приказа, то только потому, что великие мира сего
никогда не хотят, да и не могут признать, что отдали приказ опрометчиво и
себе во вред. Поэтому он, Иосиф, пытается утешить его в его тайном
раскаянье, ежедневно говоря ему такие слова: "Ты должен, о господин,
подарить Аменемуйе два праздничных платья, а кроме того, назначить его на
хорошую должность - писцом сладостей и увеселений в Доме Замкнутых, и
тогда тебе, да и мне тоже, будет легче при мысли о нем".
Все это было, разумеется, истинным бальзамом для Аменемуйе. Он и не
подозревал, что он такой хороший чтец, ибо обычно господин засыпал, стоило
ему, Аменемуйе, только раскрыть рот; и, говоря себе, что если бы не
отставка, он этого так и не узнал бы, он должен был радоваться своему
отстранению от должности. Согревали ему также душу угрызения совести
преемника и непризнанное раскаянье господина; и так как он в самом деле
получил два праздничных платья и прекрасную должность смотрителя
увеселений в гареме, из чего явствовало, что Иосиф действительно замолвил
за него слово у господина, то он не питал ни малейшей злобы к этому
кенанитянину, относился к нему с приязнью и считал, что тот обошелся с
ним, Аменемуйе, чрезвычайно любезно.
А для Иосифа ничего не значило выхлопотать другому хорошую должность,
так как сам он вместе с богом не довольствовался малым и при поддержке
Монт-кау готовился, пусть еще исподволь, к общенаправляющей деятельности.
Точно так же поступил он с работником, обычно сопровождавшим господина во
время охоты на птицу и рыбной ловли, с неким Мерабом. На эти мужские
развлечения Потифар тоже брал теперь с собой подручным Озарсифа, а не
Мераба, что вообще-то, конечно, было для Мераба что нож под ребра, и нож
отравленный. Однако Иосиф лишил этот нож отравы и остроты, поговорив с
Мерабом так нее, как с Аменемуйе, и равным образом выхлопотав ему взамен
почетный подарок и хорошую должность смотрителя пивоварни, после чего
Мераб стал Иосифу другом, а не врагом и говорил о нем всем и каждому такие
слова:
- Хотя он родом из горемычного Ретену и кочевник пустыни, а малый он
все-таки, ничего не скажешь, изящный и ведет себя очень мило. Клянусь
всеми тремя божествами, он делает еще ошибки в человеческом языке, и
все-таки, если приходится уступать ему место, то уступаешь его с радостью
и у тебя при этом еще и глаза светятся. Не объясняйте мне, почему это так,
ведь словами тут все равно ничего не объяснишь, - а глаза светятся.
Так говорил этот Мераб, обыкновенный египтянин; и не кто иной, как
Зе'энх-Уэн-нофре и так далее, то есть карлик Боголюб, шепотом уведомил
Иосифа, что отставной ловчий ведет на людях подобные речи. "Ну, что ж, это
хорошо", - ответил Иосиф. Но он отлично знал, что не каждый так скажет; от
детского заблуждения, что все должны любить его больше, чем самих себя, он
давно избавился и отлично понимал, что его возвышение в Потифаровом доме,
неприятное для многих уже само по себе, вызывает из-за его чужеземности,
из-за его принадлежности к "жителям песков", к иврим, еще и особое,
требующее от него величайшей тактичности недовольство. Мы снова подходим к
той борьбе партий и к тем внутренним противоречиям, которые владели
страной внуков и среди которых протекала там карьера Иосифа; к неким
религиозным и патриотическим началам, против
...Закладка в соц.сетях
