Жанр: Драма
Свет в окошке
... Общества нет, развлечений никаких, только со шлюхами
валяться. В город тебя еще долго не
пустят, а с господами из Цитадели разговаривать запрещено.
- Любая служба не сахар, - уклончиво ответил Илья. - А сам-то ты как
сюда попал?
- А так и попал... Стражника из ружья застрелил и встал на его место.
- Ты что-то путаешь. Не берет огнестрельное оружие тех, кто на стене.
Что я, не знаю? Лет пятнадцать назад мы
уже ходили на Цитадель штурмом.
- О!.. - уважительно протянул англичанин. - Я это помню. Меня тогда
первый раз на стену пустили. Весело было.
- Это кому как.
- В драке всегда так, одному тумаки, а другому весело. А я стражника не
просто застрелил, а всыпал в аркебузу
пригоршню мнемонов и выпалил как картечью. Это теперь, едва начинаешь целиться,
тебя в оборот возьмут, а прежде было
иначе - стреляй, если денег не жалко. Стражники даже подначивали, если кто с
луком или пищалью вздумает у стены
появиться. Если у стрелка в кошельке пусто, так он и не попадет, а если мошна
тугая, то деньги ваши будут наши. Рана
заживет, а прибыль от такого получается немалая. А я придумал не пулей стрелять,
а прямо деньгами. Был там один среди
стражи, очень он мне не нравился, вот его я и пристрелил, он только ногами
дрыгнуть успел.
- А на стене как закрепился?
- Так же, как и ты. Помощничка себе сыскал, виконта одного. Он же не
знал, кто я такой, думал, я тоже из
джентльменов, раз в камзоле и при оружии хожу. А я из железнобокой гвардии
Оливера Кромвеля! Кавалеры называли нас
круглоголовыми, и виконт не признал во мне иомена! - Бэрд хохотнул. - Его убили
в битве при Нейзби, застрелили из
аркебузы... может быть, я и застрелил, а он, как услышал, что я при Нейзби
сражался, такими ко мне чувствами проникся,
хоть плачь, хоть смейся. Даже не спросил, за короля я был или индепендантов. Вот
я его и уговорил, что буду стрелять в
стражника, а потом, ежели повезет попасть, то и виконт ко мне на стену заскочит.
Мы ж тогда не знали, что выстрел от
количества денег зависит, думали, стража заговоренная. Ну а у меня, кроме
аркебузы, еще и пистолет был, тоже монетой
заряженный. Виконт, как меня на стене увидел, ко мне полез, а я ему из пистолета
- промеж честных глаз. Ничего,
вылечился. Чжао, тут такой китаеза есть, говорил, что видал его у стены. Ох, как
он ругался, меня на дуэль вызывал! Меня
тогда в дозор не ставили, так я Чжао попросил, чтобы он сказал дураку, что я не
кавалер, а из железнобоких. Тот, бедняга,
как узнал, что я из простых, скуксился и прочь уплелся. Где он теперь - не знаю,
благородные редко до конца помирают,
должно быть, он и сейчас среди призраков бродит.
Рассказ кромвелевского солдата произвел на Илью двойственное
впечатление, но Илья за благо почел не давать
сослуживцу моральных оценок. Сам тоже не ангел... Поэтому, выслушав исповедь до
конца, Илья перевел разговор на более
спокойные рельсы.
- Все-таки ты как сюда попал? Не на стену, а вообще. При Нейзби ты
вроде уцелел...
- Меня через полгода в стычке с диггерами убили. Из лука...
представляешь? В наше время из лука стрелять... Но
попали хорошо, два дня подыхал. Под конец одного хотел, чтобы скорее.
- А меня сразу. Я и понять ничего не успел. Но все равно, дурацкая
смерть.
- Да уж, на войне умной смерти не бывает... Но виконту дважды дурацкая
досталась. Он-то себя полагал в
безопасности, думал, что если у меня ничего не получится, то он тут ни при чем,
просто на променад вышел, а ежели я
поднимусь на стену, то и он за мной. Службы он не хотел, он, дурак, представлял,
что командовать будет, по меньшей мере
в начальники гарнизона метил. И чистку заранее задумывал: добрых христиан в
Цитадели оставить, а Магомета и всех
остальных - в нихиль выгнать. Болван, одно слово, богаче Магомета здесь никого
нет, ему весь Восток в молитвах деньги
шлет. Захочет, так он нас всех в нихиль выгонит, а не мы его.
- Христос разве не богаче? - для порядка полюбопытствовал Илья.
- Христос - бог, - убежденно сказал Бэрд и перекрестился. - Он у себя в
раю, тут его никто не видал. А вот Понтия
Пилата я видел и даже заговорил, хотя запрещено разговаривать с жителями
Цитадели, если они сами тебя не подозвали.
Штраф начислили сто фунтов - заработок почти за два года! - а Пилат мне ничего
не ответил. Не помню, говорит, никакого
Христа. Бродяг всяких много повесил, а сына божьего не припомню... Да ну, он от
старости, наверное, в детство впал. Тут
много таких, дома их зачем-то помнят, а сами они хуже малых детей. Праздность
многих развращает. Вот среди солдат ни
один умом не тронулся, а все потому, что служба.
- Слушай, - сказал озаренный неожиданной мыслью Илья, - а мне этот ваш
Тиграт... в общем, Тигр Полосатый,
сказал, что триста лет нельзя живущим внизу вестей передавать...
- Так это разве весть? Гадость врагу сказать - дело святое. К тому же я
не сам, китайца попросил.
- Так, может, и ты крикнешь там одному... Парень, что на турнике возле
стены вертится, ну... тот, которому я
промеж глаз врезал. Крикни ему: "Илья, мол, просил передать, что дураком ты,
Серега, был, дураком и после смерти
остался!"
- Вери велл. - Лицо англичанина озарилось улыбкой. Он явно представлял,
как будет беситься незнакомый ему
Серега, получив такую весточку. - Он был твоим врагом?
- Он был дураком, а дураков надо учить.
- Вери велл. Я передам.
Бэрд извлек из-за пазухи трепаную колоду карт и гордо объявил:
- Во, видал вещь? Однополчане наши, блудники вавилонские, такого и не
знают, они только в кости умеют, да еще
в зернь. А христианину в такие игры грешно играть.
- А в карты что, не грешно? - искренне удивился Илья, который как
человек неверующий игрывал во всякие игры,
кроме разве что зерни, о каковой имел довольно смутное представление.
- Карты - самая христианская игра, - убежденно сказал Бэрд. - Тут
четыре масти, они символизируют добродетели
христианского воина. Это пики - храбрость в бою. Это бубны, или щиты, - упорство
в обороне. Это крести - они означают
веру в Иисуса Христа. А черви - это любовь к даме сердца. В прежние годы у
рыцаря обязательно дама сердца была, а мы
люди простые, нам и маркитантки довольно.
- Ясно, - протянул Илья, тасуя засаленные карты. - Это король, это
дама, это валет...
- Кавалергард, - поправил железнобокий революционер.
- А туз что означает?
- Туз - это воля небес. Видишь, карта чистая? Над королем только
господь бог.
- Тогда, конечно, игра безгрешная, - признал Илья. - А во что ты
играешь?
- Игра называется "Сражение". Делим колоду пополам. Открывай верхнюю
карту... видишь, твоя карта больше
моей. Значит, забираешь себе обе и кладешь под низ. А теперь у меня больше,
значит, я твою карту беру в плен. Можно
играть на деньги, можно на щелбаны.
- Так это же "Пьяница"! - разочарованно воскликнул Илья. никак не
думавший, что глупейшая из карточных игр
имеет столь почтенную историю.
- Это "Сражение"! - оскорбился англичанин.
- Хорошо, пусть "Сражение". Но все равно, лучше уж тогда в очко играть.
Тоже на щелбаны... тремя картами по
носу.
- Это как? - заинтересованно спросил Том. Между делом он успел
соорудить две кружки пива, одну из которых
щедрым жестом придвинул Илье. Прославленный английский эль оказался мутной
бурдой отвратительного вкуса. Впрочем,
в семнадцатом веке он, видимо, таким и был.
Илья на последние лямишки сотворил новую колоду и принялся объяснять
мудрые правила игры в очко.
Железнобокий оказался игроком страстным и неумелым, так что в самые короткие
сроки Илья выиграл больше двух сотен
щелбанов и через полчаса уже трепал карты о вспухший английский нос,
приговаривая при каждом щелчке:
- Не умеешь играть, так и не берись!
Служба начиналась плодотворно, содержательно, и конца ей не
предвиделось ни ныне, ни присно, ни во веки веков.
Оставшись один, Илья Ильич долго сидел, глядя себе в колени. Осмысливал
холодное понятие: "один". За
последние годы он привык к этому состоянию. После смерти Любаши так и жил
бобылем, благо что до крайнего предела
худо-бедно мог себя обслуживать и, даже согласившись на хоспис, сбежал оттуда за
день до кончины. И лишь после того,
как Русланова пророчески провизжала ему: "Ленты в узлы вяжутся!" - завязалось
бытие таким узелком, что никакому
Гордию не измыслить и никакому Александру не разрубить. Два месяца посмертная
жизнь неслась галопом и вдруг разом
остановилась. Сиди, как в недавнем прошлом, отдыхай, радуйся, что бок не болит.
Спрашивается, что теперь делать? Бежать за Людой, уговаривать,
возвращать, каяться неведомо в чем? А потом?
Налаживать эфемерный быт, который будет держаться исключительно за счет
непрочной памяти о нем. Людмила,
покончившая с собой тридцать лет назад, забыта основательно. Кому нужно
вспоминать давнюю трагедию? Покуда, быть
может, раз в год кто-то из былых знакомых и пошлет ей мнемон, а лет через десять
все знакомые тоже очутятся здесь, так
что ее уделом станет Отработка. И она это понимает. Обижена, оскорблена, но ушла
сама и по доброй воле не вернется.
Больше всего в прошлой жизни Люда ценила прочность, основательность,
надежность. Профессия мужа, связанная
с непрерывными разъездами, была ей что нож острый. И при жизни, и в посмертии ей
прежде всего нужен верный
заработок. Не для себя, для сына... но теперь Илюшка далеко и в копейках ее не
нуждается. Вот и вся простая трагедия.
Последние годы Илья Ильич умудрялся едва ли не сутками сидеть,
размышляя ни о чем, но сейчас уже через
полчаса тело потребовало движения, а мысли потихоньку перешли к насущным делам.
И все же, словно оправдываясь перед
самим собой за несуществующую вину, Илья Ильич упорно сидел, не ложась на диван
и не вставая, пока не умудрился
уснуть и не проснулся за полночь с затекшими ногами и шеей.
Нужно было чем-то заняться, и Илья Ильич решил пересчитать лямишки,
заработанные собственными боками и
битой физиономией. Высыпал на стол многотысячную кучу монеток и замер, увидав,
что поверх всего лежит новенький
блестящий мнемон. Неужто древний шумер, или кем там был неудачливый стражник,
мог тысячелетиями сохранять
неразмененную монету? И неужели в древней Мидии и Ассирии мнемоны были точно
такими же, что и сегодня?
Илья Ильич осторожно зажал монету между ладонями и облегченно вздохнул.
Мнемон был его собственный,
пришедший совсем недавно. Лика, жена двоюродного племянника, которую он и виделто
раза два на больших семейных
сборах, но которая теперь поселилась в его квартире, пытаясь со стула дотянуться
до высоко приколоченной кухонной
полки, подумала невзначай, как же восьмидесятилетний хозяин лазал на такую
верхотуру. "А так вот и лазал, пока ноги
держали, с табуретки... А потом перестал лазать. Не помню, что у меня там было
напихано..." Лямишки Илья Ильич
пересчитывать не стал, решив, что посмотрит, много ли ему будет прибывать
мнемонов, и последующую жизнь станет
планировать, исходя из полученной цифры. Сгреб лямишки в кошель и замер,
услышав, как в прихожей тренькнул звонок.
Поспешно вскочил, побежал открывать, ожидая всего: хорошего и дурного.
На площадке насупленный и злой стоял гимнаст Сергей. Вид у него был
неважнецкий, видать, он только что
выбрался из нихиля. Не иначе пешком шел, двое суток.
- Илья где? - хрипло спросил он, не узнавая Илью Ильича.
- Нет его. И впредь не будет.
- Это же его квартира, - недоумевающе произнес Серега. - Вы кто такой?
- Отец.
Сергей потряс головой, недоумевая, как умудрился так чудовищно
состариться мужчина, с которым его знакомили
в кафе, но решив, что обманывать смысла нет, произнес с чувством:
- Сука ваш сынок, ясно? Так ему и передайте, когда увидите. И пусть не
прячется, я его все равно найду!
- Его искать не надо, - миролюбиво произнес Илья Ильич. - Он теперь в
Цитадели, служит. Угодно - лезьте на
стену и говорите ему все, что думаете.
- Да вы хоть знаете, что эта падла сделала?! - закричал Серега. -
Против своих пошел!.. За такие дела брюхо
вспарывать надо, а не разговоры разговаривать!
Еще во время беседы с умницей Афанасием Илья Ильич решил, что никому и
ни при каких условиях не станет
выдавать несложной тайны взятия Цитадели, и потому на выкрик Сереги отвечал
спокойно, хотя и покривив слегка душой:
- А вас, милостивый государь, никто не просил туда лезть. Возможно, вы
позапамятовали, так я напомню, что,
кинувшись на стену, вы сбили с ног одного пожилого человека. Меня сбили. В
результате я остался здесь да еще в таком
непрезентабельном виде. И вы надеялись, что мой сын встретит вас с
распростертыми объятиями?
Было неловко врать простодушному Сереге, притворяться, будто тоже
надеялся попасть в Цитадель, но другого
пути Илья Ильич не видел. Если тайна Цитадели станет общей, стража на стенах
начнет меняться с удивительной
быстротой, а значит, в скором времени кто-то скинет вниз и Илюшку. И самое
главное, что в общем положении вещей это
ничего не изменит. Так что пусть на стенах стоят рыжебородые, а среди них один
аркебузир и один десантник с "акаэмом" -
дразнящее доказательство, будто Цитадель можно взять штурмом.
- Так он что, прорвался?! - отчаянным шепотом прокричал Серега.
- Ну, - по-скабарски ответил Илья Ильич, приготовившись к долгому и
выматывающему допросу.
- Так, значит, можно снова... - немедленно загорелся Серега. - Давайте
вместе! Я вас выведу первым...
- Не получится. Эта дырка в обороне уже законопачена, я проверял.
Старику теперь тоже не дадут подойти
вплотную.
Полсотни лет Илье Ильичу не приходилось врать, и он сам восхищался той
легкостью, с какой вспомнилось
забытое искусство пудрить мозги. Ясно ведь, что и прежде ни старику, ни девушке,
ни мальцу не позволили бы напасть
врасплох, но теперь этого уже не проверишь. Пусть гимнаст Серега думает что
угодно, лишь бы на стену не лез.
- Черт... - огорчился Серега. - Ну, лопухнулся я, но ведь и он мог бы
предупредить. Вдвоем бы вас легче на стену
подняли...
"Не успели бы, - прикинул про себя Илья Ильич. - А если бы и успели, то
немедля были бы скинуты вниз. Чтобы
закрепиться на стене, нужно принять участие в ее обороне, а не в нападении.
Такая вот маленькая хитрость: обязательное
условие победы - бить своего. Потому и стоит твердыня несокрушимо, что может
быть взята только с помощью подлости.
Но тебе, мой горячий друг, этого знать вовсе не обязательно. Да и всем остальным
- тоже; незачем умножать в мире
подлость".
- Что теперь переживать, - смиренно сказал он.
- Ничего, - упрямо сказал Серега, - зато теперь у нас есть там свой
человек. Заступит на пост, перемигнемся, и
пусть рыжебородые молятся своему рыжебородому богу.
- Ежели увидите его на стене - мне свистните, - попросил Илья Ильич.
- Не маленький, понимаю как-нибудь, - разумно сказал Серега.
"Ничего ты не понимаешь, - продолжил молчаливую полемику Илья Ильич. -
Первая же попытка предательства
вышвырнет "нашего человека" из рядов защитников. Да и не увидишь ты его на
стене, уж не знаю, учебка у них там или
просто карантин, но думаю, что Илюха лет триста на караул заступать не будет. А
через триста лет если и останутся у него
знакомые в нижнем городе, то такие, что обладают прочным положением и на стену
переть не станут. Уж до такой простой
вещи можно додуматься".
- А заранее договориться? Вы способ связи предусмотрели?
- Цитадель, - нахмурившись напомнил Илья Ильич. - Все блокировано.
Придется ждать, когда он на пост заступит.
А там у нас разработана система условных знаков.
"Пилите, Шура, пилите..." Разговор окончился за полночь, Серега убежал
окрыленный, забыв и о впустую
растраченных мнемонах, и о том, как получил прикладом в лоб от того самого Ильи,
на которого теперь возлагал все свои
надежды. А Илья Ильич долго мылся холодной водой, не думая об утекающих в нихиль
лямишках. Про себя он твердо
положил остаток жизни провести по-старчески, ни во что не вмешиваясь и не
занимаясь ничем, кроме собственного
хрупкого здоровья. А наутро, обнаружив в активе еще десяток мнемонов (Лика с
мужем обсуждали перепланировку
квартиры, и Илья Ильич несколько раз пришелся к слову), омолодился, истратив
прорву ассирийских лямишек, и
отправился в город искать хоть кого-нибудь знакомого.
Вообще-то, по совести, нужно было бы повидаться с матерью и хотя бы
после смерти поглядеть на отца... Оба они
должны дождаться его, ведь он вспоминал их, хотя и не так часто, как полагалось
бы любящему сыну, но именно это и
мучило Илью Ильича всего более. Не мог он представить, что скажет этим людям,
одного из которых в жизни не видал, а о
второй, если и вспоминал, то безо всякой любви и сыновней почтительности. И вот
теперь предстояло поглядеть им в глаза,
и это новое испытание и без того помятой совести мучило Илью Ильича хуже
парадонтозного зуба.
Именно поэтому и нужно идти, покуда совесть не замолчала успокоенно. А
то ведь бывают люди, в самодовольный
разум которых и тени сомнения не закрадывается - а правильно ли я живу? Совесть
у таких то ли скончалась во
младенчестве, то ли не родилась вовсе, пав жертвой аборта. В загробном мире
такие люди тоже чувствуют себя комфортней
других, но Илье Ильичу очень не хотелось походить на этих кадавров. Пока совесть
болит, мы живы, а замолкла навеки - то
и человек умер, хотя ходит среди людей, даже не в посмертии, а в настоящем мире,
смотрит, разговаривает и внешне вполне
благополучен.
Поставить маяк обошлось бы в полновесный мнемон, а этого обнищавший
Илья Ильич позволить себе не мог. По
счастью, в Городе существовала адресная служба, где за три лямишки можно было
узнать место проживания любого еще не
истаявшего гражданина.
Адрес у отца с матерью оказался разный, что уже не удивило Илью Ильича.
Так или иначе, мама пережила отца
почти на девятнадцать лет, а проведя столько времени в разлуке, почти невозможно
заново начать совместную жизнь.
Илья Ильич опасался, что мать окажется в Отработке, но адрес указывал
вполне благопристойный квартал. А вот
отец... Илья Ильич так и не понял, что за странный адресок выдала ему справочная
служба. Во всяком случае, никаких
улицы и дома там не было, а лишь исполненный цифири и латинских букв индекс.
Адрес - это не маяк, он не показывает, где находится адресат в данную
минуту, да и действует всего одни сутки, но,
зная адрес, дорогу спрашивать не надо, иди и придешь прямиком куда надо.
Мать жила в обветшавшем, сталинского ампира доме. Илья Ильич поднялся
на третий этаж, повертел медную
ручку механического звонка. В квартире долго стояла тишина, потом раздались
шаркающие шаги и давно позабытый голос
спросил встревоженно:
- Кто там?
Не повернулся язык произнести слово "мама", Илья Ильич судорожно
глотнул и выдавил сквозь перехваченное
горло:
- Мне Елену Ивановну...
- Я никому не открываю, - донеслось из-за двери.
- Это я, - произнес Илья Ильич.
Живо вдруг вспомнилось, как в далекие предвоенные годы он прибегал из
ФЗУ и тоже не мог попасть домой,
потому что мать не открывала, покуда не убеждалась, что сын пришел один и за
спиной у него не стоит грабитель,
желающий прирезать ее ради скудного вдовьего барахла. Бывало, что выведенный из
себя Илья принимался трезвонить,
призывая на выручку соседей по коммуналке, за что ему потом порядком влетало. А
тут, где жилищный вопрос разрешен и
у всякого имеется отдельная квартира, надеяться не на что. Вот возьмет и не
откроет...
- Какой еще - я? - ворчливо спросили из квартиры.
Спрашивается, чего ей бояться? Или за семьдесят лет, что она ютится
здесь, мать окончательно рехнулась и уже не
понимает, на каком она свете?
- Я это, - возвысил голос Илья Ильич. - Илья!
- Ты ври да не завирайся, - упорствовал голос за запертой дверью. -
Илья еще в Гражданскую помер.
Так и есть, маманя искренне полагала себя живой.
- Сын я ваш! - выкрикнул Илья Ильич, отметив, что обратился к матери на
"вы", как только с чужими людьми
говорят.
- Какой еще сын? Нет у меня никакого сына! Убирайся давай, пока милицию
не вызвала.
- До свидания, мама, - сказал Илья Ильич обшарпанному дермантину и
сбежал вниз по лестнице. Если за закрытой
дверью и бормотали еще что-то, он этого не слышал.
Второй адрес привел его в места, о которых он много слыхал, но так и не
удосужился побывать. Больше всего оно
напоминало помойку, а вернее, свалку какого-то промышленного предприятия. Только
предприятие это было столь
ядовитым, что даже неистребимый бурьян не мог прижиться на белесых отвалах. Все
вокруг, словно дустом, было засыпано
тончайшим порошком отработки. От Лимбо эти места разительно отличались
отсутствием ровности, на каждом шагу из
белой почвы торчали какие-то обломки, выпирали руины старой кладки,
металлические конструкции, груды слипшихся
книг и чуть ли не присыпанные пылью человеческие кости. Все было хрупким и
эфемерным, лишь в стороне незыблемо
прочно поднимались глинобитные стены Цитадели. Здесь их не украшали изразцы и
скульптуры крылатых быков,
невысокие стены красовались во всем своем глиняном убожестве, мертвые и
мертвящие, лишь фигуры стражников,
маячившие через каждые шестьдесят локтей, оживляли ландшафт.
При виде молчаливых фигур с мечами и копьями Илья Ильич невольно
поежился. Легко говорить, что, пока он не
напал, никто его не тронет, а не избавиться от ощущения, что сейчас его узнают и
сторицей отплатят за погибшего
сослуживца. И почему-то особенно страшно было заметить среди стражи знакомую
фигуру сына. Вроде бы все сделал,
чтобы Илюшка попал на службу, а теперь самому неловко. Хотя кому тут смотреть,
узнавать, обсуждать... не то место.
Район назывался "Призраки", и обитали здесь тени тех, кто по
несчастному стечению обстоятельств не мог ни
жить, ни сгинуть окончательно. Вот, скажем, жил в полузабытом семнадцатом веке
воровской казак Игнат Заворуй, и всей
памяти о нем осталось челобитная княжеского приказчика с жалобой, как стянул
негодный Игнат с клети жареного гуся.
Лежит та челобитная в уездном архиве и не дает истереться памяти об Игнате
Заворуе. То архивариус, перекладывая бумаги,
заглянет в папку, то дотошный историк, глотая пыль, извлечет на свет
полуистлевший документ и тиснет статеечку в
малотиражном журнале, что, мол, триста лет назад нравы столь повредились, что и
жареного гуся с клети слямзить могли
запросто. Коллеги прочтут, покачают головами, и от каждого капнет воровскому
казаку малая лямишка. Жить с тех доходов
нельзя, но и окончательно исчезнуть они не дают. Вот и шатается вблизи стен
неприкаянный призрак, почти ничего о
прежней жизни не помнящий. И только гуся никак не может забыть... скусный гусь
был, право слово, жирнюшший! А то
вдруг какой ни на есть литератор, беллетрист-дивнописец, наковыривая фактуру для
романа, споткнется о сочное имя и
выведет Игната Заворуя малым мазком всеохватного исторического полотна. И тогда
закапают лямишки бодрым ручейком,
облечется Заворуй плотью, заговорит в голос, приоденется и, покуда у романа
читатели есть, гуся жареного всякий день
будет на стол ставить.
Многие полагают, что оживший призрак ничем от зомбака не отличается, но
это неверно. Конечно, склеротик он
преужасный, а в остальном - человек как человек. И не важно, что он забыл чуть
не всю прежнюю жизнь, себя он помнит и
ощущает живущим, а это главное.
Но и среди призраков таких аристократов, которые имеют надежду на
воскрешение, меньшинство. Основную массу
составляют призраки, которые в скором времени исчезнут навсегда.
Поняв, куда он попал, Илья Ильич ничуть не удивился. И в самом деле,
где ютиться незнакомому отцу, как не
среди призраков? Илья Ильич вспоминал о покойном родителе нечасто, а если
учесть, что в настоящей жизни они не
виделись, то от единственного сына Илье-самому-старшему доставался не мнемон, а
лямишечка. Прочим же, по
прошествии восьмидесяти с лишним лет, помнить об этом человеке и вовсе было без
надобности. Разве что, знакомясь с
Ильей Ильичом, кто-нибудь подумает мельком, что и папаша у старика был Илья...
Значит, получит покойник лямишкой
больше - а толку с той лямишки? Так что, по всему видать, уже полста лет, как
живет отец среди призраков и со дня на день
растворится вовсе. Жив покуда только тем, что в последние земные дни Илья Ильич
много думал о смысле жизни и как-то
само собой мысли обращались к прошлому.
Одна беда, как среди этого развала искать человека, по сути
незнакомого? Блюдце вертеть, вызываю, мол, тень отца
Гамлета?.. Явится папаша, сообщит, зачем жил, за кого воевал, порадует, что не
на то сынок растратил все свои восемьдесят
четыре года.
Илья Ильич усмехнулся и, не испытывая никакого священного трепета,
отправился через развалины города
призраков. Приведет однодневный компас куда нужно - замечательно. Не приведет -
тоже беда невелика. Все равно, ни
помочь здесь живущим он не может, ни огорчить их своим появлением. Разница
невелика, все мы умерли, только кое-кого
не успели позабыть окончательно.
Кругом было спокойно, то ли призраки народ не любопытный, то ли Илья
Ильич показался им неинтересен. А
потом из ниоткуда сконденсировалась бледная фигура в длиннополой шинели,
спокойно, без ожидания и надежды глянула
в лицо пришедшему. Был явившийся удивительно похож на Илюшку, только лицо тоньше
и злее, а возможно, такие черты
неосознанно придал ему сам Илья Ильич.
Все-таки одно хорошо в царстве призраков: лишившись плоти и не имея за
душой ничего материального, видение
не смущает свидетелей кажущейся наготой, а является таким, как помнится или
может помниться в покинутом мире.
Пехотная шинель начала прошлого века, без знаков различия: ни красных нашивок,
ни белогвардейских погон, ни вообще
ничего.
- Здравствуй, отец, - сказал Илья Ильич. - Я сын твой, Илья.
- Иль я, иль не я, - знакомо пошутил призрак, и Илья Ильич подумал, что
и этот семейный каламбур пришел из
глубины веков от рассыпавшихся пылью предков. Маленький Илюшка тоже любил
распевать его на варварский мотивчик,
и если бы не пресекся род, то так и пошла бы шутка от дедов к внукам. Потому и
призрак не забыл ее и произнес как пароль,
п
...Закладка в соц.сетях
