Жанр: Драма
Свет в окошке
...словно и не выключался
никогда. Илья был где-то совсем рядом, через
мгновение Людмила поняла, что он идет сюда. Подавив мгновенное желание выскочить
навстречу, Людмила опустилась в
кресло и не встала, даже когда хлопнула входная дверь.
В комнату вошел старик, и это неприятно резануло Людмилу. Конечно,
тридцать лет со счетов не спишешь и со
счетов не сбросишь, но тут, где за не слишком большую цену можно не стариться,
было тяжело видеть морщинистое лицо и
пергаментные руки когда-то близкого человека. Плюс еще страшные черные круги под
глазами, какие, говорят, бывают при
сердечной недостаточности, но больше всего напоминают следы побоев.
- Ну, здравствуй, Илюша, - произнесла Людмила.
Илья не удивился, не вознегодовал и не обрадовался. Словно и не
увиделись они впервые после тридцати лет
разлуки и двух смертей. Прежде всего он сел на край дивана - кресло в комнате
было всего одно - и лишь затем проговорил:
- Здравствуй, Люда. Что скажешь?
Людмила встретила его взгляд. Все восемьдесят прожитых лет смотрели на
нее... из них последние тридцать лет в
разлуке. Все-таки правильно мечтают влюбленные - умереть в один день. А если не
довелось, то уже ничем не склеишь
того, что расколото временем.
Мгновение Людмила молчала, осознавая, что не будет ни семейных сцен, ни
шагов к примирению. Она боялась и
того, и другого, но сейчас ей показалась обидной понимающая мудрость,
светившаяся в глазах старика. И потребовалось
еще мгновение, чтобы проглотить эту обиду и заговорить о главном:
- Где Илюшка? Он куда-то пропал, я его не слышу.
Илья Ильич развел руками и сказал примиряюще:
- Я его тоже не слышу. Скорее всего он в Цитадели.
- Как?..
- Да вот, - Илья Ильич снова развел руки, - мы вчера на Цитадель
штурмом ходили, и вроде бы Илюшка сумел на
стену подняться. Во всяком случае, с тех пор я его и не слышу. Возможно, это
обязательное у них условие, чтобы не
следили за ними...
- Нет там никакого условия, - сказала Людмила не то мужу, не то самой
себе.
Она прямо из воздуха выдернула газету - Илья Ильич так и не удосужился
узнать, как это делается и сколько стоит
местная пресса, - и зашуршала страницами.
- Вон оно, на первой странице, - сказал Илья Ильич, сразу углядевший
жирный заголовок: "Попытка штурма".
- Тут сказано "неудачная попытка". - Казалось, Людмила не говорит, а
стонет. - Во что ты его втянул?
- Если бы была неудачная, - напомнил Илья Ильич, - то компас бы
работал. Он даже на призраков работает. А
совсем погибнуть Илюшка не может, ты же сама знаешь.
- Что я знаю?! - Людмила наконец перешла на крик. - Пока тебя не было,
все было нормально, а как ты появился -
нате вам!
Илья Ильич хотел съязвить, что, мол, не по своей воле он тут, но сказал
только:
- Извини.
- Что извини, что?.. Где теперь его искать?
- В Цитадели. Компас не работает, но должны быть и другие способы... -
Илья Ильич коротко глянул на Людмилу,
и та поняла несказанное: "Ведь у тебя же есть там знакомства..." Опять намек
показался ей оскорбительней прямого
обвинения, потому что намек пришлось молча глотать.
- Хорошо, - сказала она, - я поспрошаю кой-кого.
- Как узнаешь - мне скажи, а то я тоже волнуюсь.
- Хорошо, я позвоню.
- У меня телефона нет, - чуть виновато сказал он.
- Тут можно без телефона, если компас поставлен. - Людмиле было
неприятно признаваться, что компас на мужа у
нее поставлен давным-давно и молчал все эти пустые годы, поэтому она выпрямилась
в кресле и спросила язвительно: -
Чего ж ты не спрашиваешь, как я тут жила самостоятельно?
- Мне Илюшка рассказывал.
- И что он тебе рассказывал, позволь поинтересоваться?
- Что же я, не понимаю?.. - Илья Ильич говорил, уставившись себе в
колени, не глядя на Людмилу, так что глухой
старческий голос казался совсем чужим. - Я ведь тоже эти годы монахом не жил,
что ж я теперь буду пенять, что ты другую
семью нашла?
- Нет у меня семьи, - отчетливо произнесла Людмила. - Работа у меня
такая - шлюхой!
- Перестань, - тихо произнес Илья Ильич.
- А чего скрывать? Шлюха она шлюха и есть. - Людмила с особым
удовольствием повторяла оскорбительное слово,
которого не дождалась от мужа. - Добро бы еще с нормальным человеком жила, тут
еще можно было бы про любовь
соврать, а то ведь зомбак - он вроде животного, с ним только за деньги и можно.
А это знаешь как называется? Тебе шлюхи
мало, на "б" слова ждешь?
- Я вчера человека убил. - Илья Ильич вскинул прозрачные глаза, в упор
глянув на Людмилу. - Совсем убил, так
что он на моих глазах рассыпался. А между прочим, он мне ничего не сделал, я его
вообще первый раз увидел. Я знал, что
охранник, если его со стены скинуть, долго не живет, но все-таки убил. И тоже
ради Илюшки, чтобы он мог на свободное
место встать. Что же я теперь тебя осуждать буду?
Людмила встретила его взгляд и лишь теперь поняла, что круги под
глазами не от старческих немощей, а таки от
побоев. Слегка подлечено, но, если приглядеться, видно, что и губы расквашены, и
скула рассечена. Ногами его били, что
ли? Видать, изрядно досталось под стенами Цитадели.
- Да-а... - медленно выдохнула Людмила. - С какой стороны ни глянь,
всюду ты хороший, а я в дерьме. Я без сына
жить не смогла, грех на душу взяла - и что? А ты - разумник, тридцать лет его
кормил. Тут всякий скажет: ты отец, а я
дрянь себялюбивая. И теперь я как последняя сука в грязи валяюсь, чтобы сыну
помочь, хоть немножко исправить, что сама
же натворила, а ты пришел и снова устроил все так, что лучше не бывает. Одна я
осталась как цветок в проруби. И при
жизни ты меня перешагнул, и после смерти...
- Не надо, - попросил Илья Ильич.
- Отчего же не надо? - Видимо, Людмила вздумала до конца пройти
крестный путь и, начав с самобичевания, уже
не могла остановиться: - Я-то про тебя все знаю. Не часто вспоминал, но все-таки
бывало. А я монетку в ладонях зажму и
узнаю, при каких обстоятельствах этакое чудо случилось. А ты про меня ничего не
знал, думал, я давно сгнила и лопух
вырос. А я - вот она. Сначала не знала, куда себя приткнуть, Илюшке я, мертвая,
не больно нужна, у него тут свои приятели,
дела какие-то... Я, дура, все пристаю: сыночек, малыш... А ему, если посчитать
те года вместе со здешними, уже под
шестьдесят, просто смотрится парнем, стареть не хочет. Так и я, видишь, не
постарела... один ты правде в глаза глядишь.
- Я тоже омолаживался. А это... в общем, нужно это было, чтобы Цитадель
взять.
- Они и на Цитадель ходили, давно уж. Я тогда чуть со страху второй раз
концы не отдала. Выхаживала потом
Илюшку. Единственный раз, когда он у меня деньги брал. А у меня самой денег шиш
да маленько, ты меня уже почти не
вспоминал, а другим я и вовсе была без надобности. Вот потому, когда объявили
конкурс этот поганый, я минуты не
колебалась. Шла и знала, что место получу. А что в постель с этой чуркой
ложиться, так ты как раз в ту пору свою Любашу
завел, так что мне сам бог велел.
- Не надо...
- Почему же не надо? Ты муж, имеешь право знать. А мне ведь и
рассказать больше некому. Живу я с ним,
мужчина видный, только зубы гнилые, изо рта у него воняет. Опять же, содержит
меня за свой счет, так что, если тебе слово
"шлюха" нежный слух режет, можешь звать меня содержанкой. А что, содержанка и
есть, вот только содержание скудное,
словно родной жене. В этом мужики все схожи, и этот тупее полена, а денежки
держит крепко, зомбак чертов!
- При твоей жизни и слова этого в русском языке не было.
- При жизни - не было, а сейчас - есть. Мертвецкое это слово, тут без
него не обойтись.
- Перестань. - Илья Ильич наконец сумел придать голосу достаточно
твердости. - Что я, тебя не знаю?.. Зачем ты
юродствуешь?
- А что мне осталось делать? Раньше хоть надежда была, что не зря все,
а теперь - куда я?
- Бросай эту свою работу, Илюшка теперь пристроен, а нам с тобой много
ли надо? Будем просто жить, как будто и
не умирали...
- Нет уж. Не знаю, как ты, а я давно умерла. И реанимировать меня не
надо. Не нужно мне твоего благородства и
всепрощения не нужно. Знаешь, как немцы говорят: "Где себе постелила, там и
спи". Так что пойду я. Прощай, муженек. Не
половинка ты, а ломоть отрезанный...
- Куда ты пойдешь?
- А вот это тебя вовсе не касается. Полжизни ты без меня жил и ни разу
не задался вопросом, куда я пошла... Живи
еще сто лет, или сколько у тебя получится. И я тоже буду жить, как получится.
Домой я пойду. Есть у человека такое
понятие - дом. Это не крыша над головой, а место, где ты у себя. Вот туда и
пойду.
С прошлой жизни знакомая дверь захлопнулась, щелкнув замком, Людмила
торопливо сбежала вниз, словно
боялась, что Илья догонит ее, но Илья не стал ее догонять, замок не щелкнул
вторично, наверху было тихо.
Городской транспорт в Городе существует больше для порядка и в угоду
ностальгии. Кому торопиться некуда -
ходят пешком, благо что ноги не болят. Остальные - тоже ходят пешком, но за
деньги, пользуясь тем, что в нихиле нет ни
пространства, ни расстояний и откуда куда угодно можно дойти за десять минут,
если, конечно, не станет поперек пути
забор, созданный чужими мнемонами. Забор называется изысканно-красиво: Цитадель.
Туда и направилась Людмила.
Дурни полагают, что Цитадель - это бесконечная вереница дворцов, где в
неге и праздности великие покойники
вкушают заработанное блаженство.
А там куда больше обычных домов, ибо каждый старается продлить ту
жизнь, к которой привык и где чувствовал
себя если не счастливо, то хотя бы комфортно. Конечно, есть и дворцы: череда
однообразных Людовиков, различаемых
лишь стилями мебели, проживает среди потрепанной пышности, содержа остатки
двора, министров и прочую шушеру,
которые без сюзерена давно стали бы полуразвоплотившимися призраками. Да и сами
короли существуют большей частью
благодаря неунывающему гению Александра Дюма. Вот папаша Дюма тот и впрямь живет
во дворце, ибо любил и любит
роскошь и хотя бы после смерти может позволить себе исполнение чуть ли не любой
прихоти.
Но порой встречаются в Цитадели такие норы, что оторопь берет: как
могут люди жить в подобном хлеву? И
больше всего таких нор в стороне от основных поселений, там, где обитают
зомбаки.
Полуземлянка-полуизба из небрежно отесанных бревен, низкая и
закопченная внутри: именно в такой согласился
жить альпийский предок и за право слезить глаза возле открытого очага щедро
отсыпал строителям мелких
поминальничков, которые рекой потекли ему, когда восторженные газеты всех стран
завопили о сенсационной находке в
глубине ледника. Сейчас, когда шума в прессе уже нет, лямишки капали
неторопливо, лишь от посетителей музея, где были
выставлены вещи найденного покойника. Но и этих копеечек хватало на поддержание
дома, на еду. за которую приходилось
платить втридорога, ибо сам альпийский предок ни приготовить ничего не мог, ни
поесть толком. Хватало и на женщину.
На нее...
Людмила солгала, сказав, что зомбак крепко держится за свои копейки.
Другим и впрямь не давалось ничего, но
перед ней альпиец с кретиническим радушием развязывал кошель, позволяя брать
сколько угодно. Видимо, так было при
жизни, с давно сгинувшей супругой, которую напоминала Людмила, так стало и
теперь, когда злой случай воскресил
бледную пародию на человека.
Шестьдесят лямишек Людмила ежедневно отдавала охранникам, прочее
оставалось ей. Не так это было и много, в
иные дни десяток монеток, не больше, так что не хватало даже на содержание
кормильца. Зато в сезон, когда наезжали в
Швейцарию туристы, порой набегало и по мнемону.
На себя Людмила почти ничего не тратила, иной раз неделями крошки не
брала в рот, благо что голодная смерть тут
никому не грозит, только от ванны не могла отказаться, бегала туда дважды в
день, словно отмыться от чего-то старалась.
Смешно, конечно, что рядом с первобытным жилищем приткнулась облицованная
кафелем ванная комната, но Людмилу
подобная эклектика не возмущала. Имеет она право хоть на что-то? И без того всю
жизнь положила на других. И все зря...
Те деньги, что оставались, небольшие, но все-таки деньги, она никуда не
тратила, сохраняя на черный день. Для
сына, которому теперь ничего не нужно, ему свои копейки капают. Кап, кап,
копейка за копейкой... И здесь она оказалась
ненужной... никому.
Илья-то не попенял, деликатным прикинулся. Но и доброго человеческого
слова от него не дождаться. Ничего,
выветрится из него жилой дух, начнут забывать, развоплощение замаячит - придет,
будет лямишку вымаливать, подумала
она и тут же поняла: не придет. Гибнуть будет, а о ней не вспомнит и помощи
станет искать где угодно, но не у нее.
Зомбак привычно ходил из угла в угол, широко размахивая рукой, гордо
оглядывал самого себя. Был он в кожаных,
подбитых мохом штанах и таких же сапогах. Видать, и в древние времена пушнина не
всякому была по карману и беднота
утеплялась мохом. Не помогла моховая подкладка альпийцу, замерз в горах...
Шубейка, которая не уберегла от ледяной
могилы, валялась поперек постели, а иной одежды у альпийца не водилось, так что
целыми днями он расхаживал,
демонстрируя мускулистый и совершенно неволосатый торс. Странно, вроде бы
дикарь, должен быть в шерсти, а он человек
как человек, только ноги кривые от детского рахита и зубов, считай, почти нет.
По здешним местам подобные недостатки
легкоисправимы, но ему ничего такого не нужно, и без того сам себе он нравится
необычайно. Особенно татуировка на
правом боку: скачущая лошадь. У лошади этой шесть ног, но две лишние непременно
прикрыты рукой. И если идти
размахивая руками, то кажется, что лошадь и впрямь скачет. Этакий кинематограф
каменного века. Время от времени нечто
подобное входит в моду среди живых, тогда люди вспоминают про альпийскую мумию,
и Людмиле перепадает чуть больше
деньжат.
При виде Людмилы зомбак заулыбался невразумительно, загукал, энергичнее
замахал рукой, демонстрируя вечно и
бесцельно скачущую кобылу, с которой Людмила порой сравнивала саму себя.
- Что, Федя, проголодался? - спросила она. - Сейчас покормлю.
Она и сама не могла бы сказать, почему называет сожителя Федей. Какаято
давняя ассоциация, не то слышанное
что-то, не то читанное. Дикий человек, обитающий во льдах, должен носить такое
имя.
Зомбак налопался просяной каши с вареным салом, и его разморило. Вместо
того чтобы возобновить беготню, он
притулился к Людмилиному боку и затих.
- Так-то, Феденька, - тихо произнесла Людмила. - Один ты меня не
бросил. Да и то потому, что дурак.
Двое охранников с непроницаемыми лицами привели Илью в низкий зал с
прямыми давящими потолками. Здесь
царил полумрак, на стенах дымились курильницы с ладаном, пахло, как в церкви.
Все это очень напоминало исторический
фильм, и не будь Илья старожилом, давно привыкшим к странностям потустороннего
мира, он мог бы перепугаться или,
напротив, воспринять происходящее не всерьез. Но покуда все шло как следует, а
во что одеты окружающие и что
пованивает со стен - его не касается.
Честно говоря, он ожидал, что к его появлению на стене отнесутся более
эмоционально, все-таки лет триста сюда
никто не мог пробиться, а триста лет - срок приличный даже для бессмертных
воинов. К тому же способ, каким он проник
сюда, вряд ли мог оставить безразличными защитников Цитадели. Илья ждал угроз,
готов был и к репрессиям. Вместо
этого подошедший воин коснулся его плеча и коротко бросил:
- Идем, Тигли хочет видеть тебя.
"Тигли-Мигли, - подумал Илья. - Неужели тот самый Тиглатплассар Третий,
который, по преданию, основал
Цитадель? Эх, надо было, прежде чем на штурм идти, историю подучить покрепче.
Хотя бы знал, с кем разговоры
разговаривать буду".
И вот теперь он стоял перед древним царем, которого солдаты меж собой
по-простецки звали Тигли.
Все было словно в учебнике истории для пятого класса: завитая крашеная
борода, не своя, а явно искусственная,
прямые складки одежды, чадное пламя масляных светильников, хотя уж здесь-то
можно было бы провести электричество...
Впрочем, здесь как раз и нельзя - тронный зал, не хухры-мухры, тут все должно
быть торжественно и по старинке. Не
верилось, что вот эта дремучая древность правит бурлящим городом, расположенным
за стенами. Хотя кто там правит? Вот
захочет он сейчас развернуться и уйти - и никто не посмеет остановить его.
Только вновь сюда попасть уже не получится ни
при каком раскладе. Поэтому надо стоять и ждать, что ему скажут.
Честно говоря, Илья не очень представлял, что ему скажут. Ведь он враг,
напавший на Цитадель и сумевший войти
в нее с боем. С такими обычно разговоры бывают недобрыми.
- Служил? - коротко, почти не разжимая губ, спросил царь.
- Да. - Илья не знал, как следует титуловать царя, и не собирался этого
делать. То есть военная дисциплина есть
военная дисциплина и обращение должно быть уставным: к одному - товарищ генерал,
к другому - ваше величество. Но о
таких вещах следует предупреждать заранее.
- Погиб в бою? - Очевидно, титулы за почти три тысячи лет приелись
царю. Куда больше его интересовали ответы.
- Да.
- И снова пошел в бой... это хорошо. Мне трусы не нужны.
Илья промолчал, понимая, что здесь ответа не требуется.
- Ты знаешь, кого ты убил, взойдя на стену?
- Нет.
- Этот воин служил мне, еще когда я ходил на Аскалон и царь Митини
сошел с ума от страха, услышав мою
поступь. Это был хороший воин, и у меня нет причин любить тебя.
Илья молчал, понимая, что любые оправдания усугубят неловкость
положения.
- Служба будет трудна, - продолжил царь.
- Я солдат.
- Жалованье - шестьдесят монет в день и еда из общего котла. Илья
молчал.
- Это вовсе не так много, как болтают в городе. Ты, наверное,
рассчитывал, что тебя осыплют золотом за все, что ты
сделал нам?
- Я рассчитываю, что мне за службу будут платить так же, как всем
остальным.
- Всем остальным платят шестьдесят монет в день. Если тебе не
понравится солдатская еда - можешь есть свое.
Тебя никто не ждал, и никто не горит желанием делить с тобой пищу.
Это Илья сам понимал и потому оставил царские слова без ответа. На
мгновение перед внутренним взором
мелькнули картинки, какова может быть дедовщина в воинском подразделении, где
старослужащие тянут лямку уже
третью тысячу лет, но тут же Илья отбросил эту мысль как ни с чем не сообразную.
Каким ни будь новичком, а сделать тебе
ничего не смогут, разве что условием приема на службу поставят согласие, чтобы
над тобой мог свободно издеваться всякий
желающий. Вот только воевать такой салажонок с трехсотлетним стажем не будет. И
военачальник это, конечно, понимает.
Солдат есть солдат, и ему дозволено многое, в частности называть промеж себя
владыку определяющей судьбы попросту
Тигли и исповедовать принцип талиона, платя ударом за удар. Солдат, который не
уважает сам себя, не сможет как следует
воевать.
- У тебя есть внизу родные или друзья?
- Есть. - Илья не счел нужным лгать, тем более что ложь так легко
проверяется.
- Ты их больше не увидишь.
Илья вновь промолчал. Вступать в пререкания не имеет никакого смысла.
- Непременное условие для всех новичков, поступающих на нашу службу:
пока не пройдет установленный срок, не
подавать о себе никаких вестей живущим внизу. Срок установлен - шесть раз по
шестьдесят лет. За это время ничтожные
рассыплются в прах, а достойные уже не будут нуждаться в твоих монетах. Таким
образом я забочусь о своих солдатах.
Воин должен думать о службе, а не о голодной родне. Если ты не согласен с этим
решением, можешь уходить прямо сейчас.
Разумеется, Илья был не согласен с таким решением, но возражать было бы
верхом глупости, и он промолчал уже в
который раз. Тигли усмехнулся, показывая, что видит новобранца насквозь, и
странно выглядела живая усмешка над
подвязанным футляром накладной бороды.
- При казармах достаточно челяди, женщин и мужчин, пиати и бел-пиати,
все они получают меньше, чем будешь
получать ты, и с радостью станут служить тебе. Не пытайся их подкупать, все, у
кого в душе обитала неблагодарность, уже
не живут, и прах этих людей давно остыл. Я не стал вешать их на колья, я просто
отпустил их, лишив своего
покровительства, как отпускают тех, с кого палач содрал кожу. Они плакали, стоя
под стенами, а когда пришел срок, они
умерли без моей опеки, как умирает человек, лишенный кожи. Я давно никого не
казню и не наказываю болью. За малые
прегрешения накладывается пеня, за большие - виновный изгоняется. Напшану
расскажет тебе, что является большим
прегрешением, а что малым.
Илья не понял, кто именно будет вводить его в курс дела: Напшану -
должность или имя собственное, но уточнять
не стал, решив, что разберется по ходу дела. Он лишь спросил, с каким оружием
ему придется иметь дело, и услышал в
ответ правильную мысль, что воин должен быть с оружием, но не должен пускать его
в ход, поэтому, что именно он будет
держать в руках, никого не касается. Главное, чтобы внизу видели, что стража
вооружена.
На этом аудиенция закончилась и началась служба.
Черноволосый Напшану, по виду типичный армянин, хотя, кто знает, быть
может, ассирийцы как раз и звали этим
словом предков армян, показал Илье его комнату (Илья ожидал общей казармы и был
приятно разочарован при виде
убогой, но все-таки отдельной каморки). Затем Напшану объяснил, что служить Илья
будет в дворцовой охране, стоять на
воротах и не должен пускать во дворец никого, кроме сут-рези и рабани. Кто эти
счастливчики, Илья не знал, но поверил,
что очень быстро научится определять их. К стене Цитадели он не смеет
приближаться на сто локтей, разговаривать можно
только со слугами и сослуживцами; за разговоры с обитателями Цитадели полагается
штраф, а за появление на стене -
изгнание. Жалованье выплачивается первого, одиннадцатого и двадцать второго
числа каждого месяца, как было заведено
еще при жизни Тиглатплассара. Воинские занятия начнутся завтра, а сейчас он
может отдыхать.
Оставшись один, Илья перевел дыхание и достал письмо, которое дал ему
отец перед тем, как они отправились к
Цитадели.
"Илюха, - писал отец, - ты помнишь, что мушкетера, при виде которого ты
так удивился, никто не видел на стене
больше трехсот лет? Почему-то мне кажется, что это у них там такая учебка. Пока
солдат не станет той самой крутью
немереной, о какой ты рассказывал, и примерной службой не докажет своей
верности, на боевое дежурство его не допустят.
И еще мне кажется, что тебе не позволят послать мне весточку. Скромный жизненный
опыт подсказывает, что именно так и
получится. Твое новое начальство поначалу будет не слишком жаловать тебя, а
других способов досадить тебе у него нет.
Так что не дергайся зря, я не буду беспокоиться, что с тобой. Убить или швырнуть
в тюрьму тебя невозможно, так что
отсутствие вестей будет означать, что все в порядке. А я постараюсь протянуть
триста лет только для того, чтобы еще раз
увидеться с тобой. Так что не вешай носа, как-нибудь до понедельника доживем.
Папа".
Илюшка горестно покачал головой. Как всегда, отец оказался прав и все
предвидел заранее. Вот только об одном не
подумал: а стоило ли рваться сюда? Ту сумму, что они потратили, он заработает
здесь за двести лет. Новая жизнь вряд ли
обещает быть очень интересной, а отцу теперь придется сидеть на голодном пайке,
но и в этом случае проживет ли он эти
три столетия? И даже - три с половиной, ведь срок карантина назначен: шесть раз
по шестьдесят лет, черт бы побрал этих
шумеров с их шестидесятеричной системой счисления!
Вот и получается, что он рвался сюда просто потому, что не пускают.
Что-то вроде альпинизма: лез, лез и если
сумел победить самого себя, то залез. А что дальше? Покричал "Ура!" - и
спускайся в долину. А вот он даже в долину
спуститься не может, потому что это значило бы, что все было зря. Как напророчил
друг Серега: "Решил отцовские денежки
на ветер пустить?" Как-то там Серега? Фингал под глазом небось на пол-лица...
Дверь отворилась без стука, на пороге возник мушкетер, тот самый,
появление которого на стене так поразило
Илью. Был он невысок ростом и гладко выбрит. Длинное, породистое, как у артиста
Филиппова, лицо выражало живейший
интерес.
- О, так это ты нокаутировал старину Шамашкара? - спросил он поанглийски
и, не дожидаясь ответа, продолжил: -
Изрядная была скотина, между нами говоря. Все время норовил выдуть чужое пиво, и
кости у него были фальшивые.
Илья кивнул, соглашаясь.
- Меня зовут Том Бэрд, - представился гость. Повернувшись спиной, он
постучал себя по кирасе. - Развяжи-ка
ремни у этой железяки, а то устал, сил нет.
Илья встал и принялся управляться с ремнями.
- А я почему-то решил, что ты француз, - сказал он. - Вроде бы
мушкетеры были французами.
- Вот еще, - фыркнул Том Бэрд. - За лягушатника приняли... Дурной
народишко, мы их и прежде били, и впредь
будем бить.
Освободившись от доспеха, Том уселся и вытянул ноги в проход. Набил
крохотную трубочку с длинным прямым
чубуком. Илья щелкнул зажигалкой.
- О, забавная штука! - Англичанин протянул руку, повертел колесико,
изучая несложный механизм. Лошадиная
физиономия озарилась улыбкой. - Меняем, - сказал он и, не дожидаясь согласия,
придвинул Илье истертые за столетие
кремень и кресало, а зажигалку пихнул куда-то под камзол, где, видимо, скрывался
карман.
Илья повертел допотопное приспособление и сказал:
- Вери велл. Только зажигалка недели через полторы выдохнется и уже не
будет работать. Том пожал плечами.
- Обмен есть обмен, - сказал он. - Кто-то всегда проигрывает.
Потом он кивнул на поставленный в угол автомат.
- Это твое ружье?
- Да, но меняться не буду.
- У солдата, - произнес Том, наставительно подняв палец, - есть бог,
командир и ружье. Оружием меняться нельзя.
Том оглядел пустую каморку и спросил:
- У тебя пиво есть? Портер или эль... поляки пиво пьют?
- Поляки пьют пиво. И я тоже пью, но пива у меня нет. - Илья похлопал
рукой по пустому кисету.
- Понимаю... я тоже попал сюда нищим. А жалованье выдают трижды в месяц
по два фунта, да и то неполных. И
вообще служба паскудная.
...Закладка в соц.сетях
