Жанр: Драма
Свет в окошке
...кими мечами, зажатыми
в кулаке. В самом центре этого
садика Илья Ильич, как и ожидалось, сыскал облако с резным креслом на верхушке и
восседающего на этом кресле господа.
Так же как и все окружающее, господь был бел и ненатурален.
Оскальзываясь и помогая себе рейкой, Илья Ильич вскарабкался на облако,
приблизился к макету вседержителя,
ухватил за ухо. На святотатство никто не отреагировал. Вернее, отреагировало
ухо, оно отломилось, вниз посыпался
сероватый порошок.
- Тьфу ты, пропасть! - огорчился Илья Ильич. - Не успел оглядеться, а
уже ломать начал, вандал... Я думал, он хотя
бы из папье-маше, а тут вообще какая-то труха. Вот как теперь чинить?
Наклонился, набрал в ладонь порошка, поплевал, стараясь замесить что-то
вроде теста, которым можно было бы
приклеить богу ухо. Ухо не приклеивалось. Господь смотрел на происходящее с
улыбкой всепрощения под грозно
нахмуренными бровями. Совершенно дурацкое сочетание, очевидно, того, кто строил
обветшалую декорацию, ничуть не
интересовала достоверность.
Илья Ильич положил испорченное ухо на колени богу и осторожно спустился
в сад. По дороге он заметил, что его
палка в нескольких местах пробила облачную поверхность и оттуда клочьями ваты
выпирает знакомое серое ничто.
- Ха! - громко сказал Илья Ильич. - Чует мое сердце, что здесь не
обошлось без презренного металла!
Достал копеечку, издали бросил на колени богу и приказал:
- Ну-ка, живо поправить, что я тут наломал!
Латки на облаке оказались совершенно незаметны, а вот возникшее ухо
получилось слишком новеньким, оно
кукольно-розовым пятном выделялось на меловой поверхности статуи, невольно
привлекая взгляд. Илья Ильич
поморщился, но больше ничего не стал исправлять. Он осторожно обходил райский
садик, разглядывал
коленопреклоненных ангелов, восторженно протянувших руки к престолу, ангелов,
неслышно поющих или трубящих в
горны, отнятые у гипсовых пионеров, воинственных архангелов, охраняющих с мечами
в руках периметр махонького рая...
"Райка", - припомнилось слово, и Илья Ильич подивился его уместности.
По самому краю эдемчика всхолмливался валик белой пыли, очевидно,
когда-то здесь поднималась стена,
ограждавшая благолепие от непрошеных гостей вроде недостойного Ильи Ильича. Но
теперь стена рухнула, и выцветшая
райская краса быстро разрушалась. Оглянувшись назад, Илья Ильич обнаружил, что
его босые ноги в нескольких местах
проломили полированный плитняк дорожки, выдавив наружу пыль и клубящееся ничто.
Заглаживать следы Илья Ильич не стал. И так понятно, что тут все в
забросе и разваливается само по себе. Выбрал
место, где камень казался попрочнее, сел в роденовской позе, обхватив голову
руками. Потом засмеялся. Горло, отвыкшее
за последние годы от смеха, издавало хриплые, нечеловеческие звуки, внутри все
замерло в ожидании приступа
скручивающей боли, но остановиться Илья Ильич не мог. Он хохотал все громче и
отчаянней, хохотал над собственной
бездарной смертью, над собой, голым и тощим, сидящим среди развалин кукольного
райка с мешком денег на шее. Всего
этого было слишком много для мозга, измученного многонедельной пыткой, и в то же
время слишком мало, поскольку
вокруг не было ничего настоящего, кроме сосновой жердочки в руках. Но даже сойти
с ума Илья Ильич не надеялся. Если
уж ты умер в здравом уме и твердой памяти, то безумие будет для тебя
непозволительной роскошью.
Хохотал со всхлипом, до слез, до икоты и судорог в натруженном животе.
Потом замолк и замер. Если бы умел, то
заплакал бы. Другие старики, бывает, частенько плачут, а он живет всухую. Даже
над заваренным цинковым гробом, в
котором привезли Илюшку, не сумел пролить ни слезинки. А говорят, кто плачет,
тому легче живется. А уж умирается и
того легче.
Илья Ильич потряс головой, зажмурился, не желая видеть окружающего
абсурда, застонал сквозь сжатые зубы. Не
спасала давняя привычка к иронии, да и на истерику сил больше не было. Прямо
хоть ложись да помирай.
- Иду! Иду!.. - раздался неподалеку призывный клич.
Илья Ильич вскинул голову и увидал, что к нему, вздымая клубы серой
дряни, бежит человек.
Он бежал, словно по хорошей дороге, ничуть не проваливаясь, и весь его
вид был донельзя старомоден и
кинематографичен. Такие наряды Илья Ильич видывал лишь в годы самого сопливого
детства, да и то исключительно у
престарелых щеголей, достающих по весне из гардероба пронафталиненные наряды
нэповской эпохи. И, конечно, на
киноэкране тоже приходилось видывать такое. У встречного была соломенная шляпа
канотье! Белая пикейная рубашка с
выворачивающимися манжетами и сменным воротничком на запонках! У него были штаны
со штрипками и полосатая
жилетка с кармашком для часов! Серебряная цепочка аксельбантом сбегала к
кармашку, и можно было не сомневаться, что
часы там тоже серебряные с откидной крышкой, украшенной гравированной надписью.
И на ногах, которые так легко
ступали по серому, красовались лаковые штиблеты.
- Опоздал! - причитал бегущий. - Как есть опоздал! Что ж он наделал,
дуралей!.. Иду, сударь! - Последнее он
прокричал в голос, хотя уже был в десяти шагах от Ильи Ильича.
Илья Ильич поднялся навстречу. Ему было неловко, и оттого он особенно
остро чувствовал свою наготу. Судя по
всему, явился хозяин раешника, в котором Илья Ильич так по-хамски нашкодил. И
ведь не скроешь ничего, вон они, следы,
заметные, оплывшие, словно отпечатанные на тающем снегу. Как теперь прикажешь
оправдываться? Эх, до смерти дожил, а
ума не нажил!
- А может, и успел!.. - пробормотал прибывший, останавливаясь и
окидывая взглядом обнаженную фигуру Ильи
Ильича. Затем он перевел дыхание и без перерыва выпалил: - Ду ю спик инглиш?
Джун хуа шо бу шо? Шпрехен зи дойч?
- Я, - ответил Илья Ильич, - абер зер шлехт.
- Абер шебихь, - поправил франт и добавил, обращаясь к самому себе: -
Кажется, договоримся...
- Я вообще-то русский, - сказал Илья Ильич.
- Ба, земеля! - искренне обрадовался франт. - Тогда совсем просто. А то
ведь никогда не знаешь, кого сюда занесет.
Каждый на своем языке бормочет, жуть, иной раз ни слова не понять...
- Я тут напортил вам... - виновато произнес Илья Ильич, указывая на
следы разрушения.
- А!.. Фигня все это... - отмахнулся щеголь. Он подошел к стражу, все
еще охраняющему осыпавшиеся ворота, и
пинком обратил его в прах.
- Во, не держится, через полгода и следа не останется. Тут одна
отработка осталась.
- А что это такое?
- Отработка-то? А пыль видишь? Это и есть отработка. А как совсем
рассыплется, то обратно в нихиль перейдет.
Илья Ильич молча кивнул, отметив про себя слово "нихиль". Очевидно, так
называли сероватое ничто,
расстилавшееся кругом. Ничего не скажешь, удачное слово, не иначе, придумал его
человек, не чуждый философии и
латинскому языку.
- Я не про пыль. Кому этот макет понадобился?
- Ай! - Незнакомец огорченно отмахнулся. - Лучше не вспоминать - одно
расстройство. Я потом все объясню. - Он
безо всякого перехода протянул руку и представился: - Афанасий. Можно Афоней
звать. Сыщик я.
- Илья, - назвался Илья Ильич. Хотел по отчеству, как привык за
последние годы, но вовремя сообразил, что
словоохотливый Афанасий, поди, старше его окажется, так что получится сплошной
конфуз.
- Так-то, Илья, - задумчиво проговорил Афоня, - ты хоть понимаешь, что
с тобой приключилось?
- Да уж как-нибудь. Я в полном сознании помирал, до последней секунды
все помню.
- Мне, значит, легче, не придется вокруг да около ходить. Человек ты,
вижу, толковый, рыдать и башкой биться не
собираешься. Хотя прямо тебе скажу, все здесь не так, как батюшка в церкви учил.
Это надо сразу уяснить, а то получится
вот этакое безобразие... - Афанасий шагнул и ловким ударом развалил еще одного
ангела.
- А я ничего этакого и не ждал, - осторожно произнес Илья Ильич, на
всякий случай умалчивая о своем упорном
безбожии. - Потому и удивился, когда встретил раек.
- Раек что надо, - протянул Афанасий, скучающим пинком обваливая
садовую беседку. - Я ведь испугался, что ты
его создал. А это какое-то старье, они тут попадаются время от времени. Сотворит
его какой-нибудь олух царя небесного,
все деньги расшвыряет, а потом мается.
- Я тут тоже кое-что создал, - сказал Илья Ильич, показывая палку.
- Это ничего... пустяки. Небось одну лямишку потратил?
- Монетку, что ли?
- Ну да, лямишку. Которая маленькая. Она как будто из ляминия сделана,
вот и зовется лямишкой.
- Тогда как раз лямишка и ушла. А костюм попросил - ничего не вышло.
- Костюм это дороже... Да ты не боись, я всему научу, раз уж я тебя
сыскал. Только это... я ведь тут брожу,
разыскиваю вас, потеряшек, время трачу, силы... ну, ты понимаешь?
- Сколько? - спросил догадливый Илья Ильич.
- Твердых расценок нет, - честно сказал Афанасий. - Кто сколько дает...
Иной в нихиле так намучается, что готов
все, что есть, высыпать. Но вообще-то десять мнемонов будет нормально. Сам
посуди, сдеру я с тебя сейчас лишку, так ты
же потом со мной и здороваться не будешь.
Илья Ильич развязал кошель, отсчитал десять монет покрупнее, протянул
сыщику.
- Так?
- Правильно! Я же говорил, что ты толковый мужик! - Афанасий вытянул
из-за пристяжного воротника кисет и
высыпал туда получку. Кисет был точно такой же, как у Ильи Ильича, только
заметно полегче.
- А все-таки как бы приодеться? - напомнил Илья Ильич, которого
начинало тяготить, что он стоит голый, словно
новобранец на медкомиссии.
- Это мы сейчас, живой рукой! Дай-ка мнемончик, покажу, как это
делается...
Илья Ильич покачал головой, но мнемончик достал беспрекословно.
Афанасий зажал монету в кулаке и спросил:
- Какой тебе костюм-то?
- А какой был за день до смерти, - сказал Илья Ильич, мимоходом
подивившись, как легко слова о собственной
кончине слетели с губ. - Хороший костюм был, почти новый.
- Значит, тот самый... так мы могем. Вот новое что выдумать, это к
портному надо.
В следующее мгновение Илья Ильич почувствовал на теле одежду. На нем и
впрямь был его старый, "почти
новый" костюм. Даже затертое пятно на лацкане, которое не сумела изничтожить
химчистка, оставалось на месте.
Афанасий разжал кулак. На ладони вместо одной крупной монеты лежало
несколько лямишек.
- Сдача! - возгласил Афанасий, протягивая ладонь. Очевидно, мимо его
внимания не прошло выражение лица
Ильи Ильича, когда у него потребовали монету.
- Оставьте себе, - сказал Илья Ильич. - Мне их и класть-то некуда.
- Для денег место всегда найдется, - возразил Афоня, но лямишки мигом
прибрал.
Илья Ильич огладил полы пиджака, сунул руку во внутренний карман, где
обычно лежал паспорт. Конечно,
никакого паспорта там не оказалось, да и вообще ничего не было. Карманы были
пустыми как после химчистки, которая
вопреки рекламе не сумела вывести пятна. Но теперь Илья Ильич знал, что, если
понадобится, он и паспорт себе сможет
сотворить. Вот только понадобится ли ему паспорт?
- А я монетку под ноги клал... - сказал Илья Ильич и, обкатывая новое
слово, добавил: - На нихиль.
- Это необязательно. Главное, достать деньги и захотеть. Если денег не
хватает, то ничего и не получится. Только
так сразу деньгами швыряться не надо, пока цены не узнаешь и все такое прочее.
Ну да я подскажу по первости. А теперь
пошли отсюда, я же тебя еще должен к людям вывести...
- И что... - решился спросить Илья Ильич, - те люди, которые раньше
умерли, друзья, родные, они все здесь?
- Не так сразу, - поморщился Афоня. - Тут подготовка нужна, ты уж мне
поверь. Ты, главное, за меня держись, а я
все справлю в лучшем виде.
Афанасий порылся в мошне, добыл какую-то мелочишку, ухватил Илью Ильича
за запястье и по-гагарински
звонко произнес:
- Поехали! За счет заведения!..
Маячок гудел с тупой неумолимостью телефонного сигнала. Он включился
вчера и с тех пор не умолкал ни на
мгновение. Бип-бип-бип... - телефон занят, но в трубке продолжает гудеть. Даже
ночью сквозь сон слышалась череда
коротких гудков. Людмила нехотя открыла глаза, невидящим взглядом уставилась в
низкий бревенчатый потолок.
"Ну что ему надо? Что он пикает? Знаю уже, знаю... не глухая, еще вчера
услышала и все поняла..." Можно было бы
выключить маячок, придавить, как надоевший будильник, но рука не поворачивалась
сделать это. И не потому, что жалко
пары лямишек, а просто не поворачивалась, и все.
И чем думала, дура, когда ставила маяк? Ведь дорого же, мнемонами
платила... А теперь не знаешь, как и
избавиться. Во сколько это обойдется? Ха!
Одна лямишка... ломать не строить. Выключить его и не вспоминать больше
никогда. А он пусть ищет... Или он
эту свою Любашу искать начнет? Приехал муж из командировки, а у жены... вы
думаете - любовник? Как бы не так! Жена
сама у любовника, а дома никого нет! Ну что он пикает?.. Слышу, знаю - скончался
любимый муж, прибыл... всего-то
тридцать лет ждать себя заставил... Зато кормилец... чуть не каждую неделю
вспоминал. И опять же не как другие, не с
новой пассией сравнивал, какова в постели, а больше по хозяйству. Сядет чай пить
с покупным джемом вместо домашнего
пирога, да и подумает, что при покойнице сытней жралось.
Зомбак заворочался во сне, по-младенчески зачмокал губами. Через
несколько минут он проснется, увидит ее
рядом и, как всегда, ужасно удивится. Потом улыбнется, обнажив все свои
почерневшие от времени и дурной пищи зубы, и
потянется к ней.
Тоже - работа. Другие завидуют. И она была довольна, пока вчера не
запикал проклятый маяк.
Зомбак вновь заворочался, неосознанным, полусонным движением облапил ее
за грудь. Впрочем, даже когда он
проснется окончательно, все его движения останутся чуть-чуть заторможенными.
Просто глаза будут открыты и звуки
начнет издавать. Человек, как-никак... тирольский...
Маячок гудел в ровном неумолимом ритме, напоминающем толчки, словно
зомбак уже приступил к утреннему
совокуплению. Лямишка из висящего на шее кошеля сама скользнула в руку. Маяк,
пискнув, умолк.
ГЛАВА 2
Илья Ильич открыл глаза. Как обычно бывает на новом месте,
потребовалась секунда, чтобы понять, где ты и как
сюда попал. Вспомнилось легко, просто, безо всякого надрыва. Собственная смерть
(вот уж с чем, кажется, трудно
примириться), равнина, залитая нихилем, топтание на месте, нелепый мешок, полный
мнемонов и лямишек, рейки, раек,
рассыпающийся отработанной пылью, щеголеватый сыщик Афоня, который сыскал его на
равнинах Лимбо, успокоил, одел
и привел сюда. Место, куда они попали, больше всего напоминало придорожную
гостиницу, старомодный мотель, таверну,
трактир - вот только ни дороги, ни тракта, ни вообще хоть какого-нибудь пути тут
не было. Почти сразу за забором
начиналось безвременье, заполненное тусклой хлябью нихиля. Но по эту сторону
зеленел скудный садик, стояли
вытащенные на улицу столики и пахло шашлыком.
Хозяин заведения встретил их как старых знакомых. Афанасию запросто
кивнул, а к Илье Ильичу подошел
персонально, поклонился, отрекомендовавшись как уйгур и не добавив никакого
имени. Хотя, возможно, он и в самом деле
был уйгуром. Об уйгурах Илья Ильич знал только, что они в родстве с китайцами и
считаются лучшими в Азии
кулинарами. Трактирщик и впрямь был невысок, желтолиц и косоглаз, хотя ни
сашими, ни ласточкиных гнезд в меню не
оказалось. Шашлык, впрочем, был хорош, равно как и овощи с острым соевым соусом.
Стоило все дешево, причем шашлык оказался дешевле, чем манты, а те, в
свою очередь, стоили меньше, чем салат
из зеленой маргеланской редьки, заправленный чем-то невообразимо острым и
пахучим. Во всяком случае, за ужин на
двоих и за комнаты себе и Афанасию Илья Ильич расплачивался лямишками, не тронув
основного капитала. Хотя кто
знает, много или мало пять лямишек за порцию фунчозы? И десять лямишек за
отдельную комнату и свежую постель?
Единственное, что покуда сумел узнать Илья Ильич, что в одном мнемоне ровно
триста шестьдесят лямишек, а мнемонов у
него в кошельке было много, уж никак не меньше сотни.
Как Афанасий доставил его сюда, Илья Ильич сказать не мог: они просто
очутились возле распахнутых ворот, а
навстречу уже выходил приветливо улыбающийся уйгур. Сложивши руки у груди,
церемонно поклонился Илье Ильичу, а
сыщику сказал со значением:
- С прибылью вас, Афанасий Нилыч!
- Да есть немного, - скромно отозвался Афоня. Он подвел Илью Ильича к
столику, усадил и, наклонившись, быстро
зашептал: - Это он намекает, чтобы я ему долги вернул... Видит, что новичка
привел, значит - при деньгах. А я ему много
должен. И кто только придумал этот обычай - долги отдавать?.. Погоди тут
моментик, я с хозяином рассчитаюсь и живой
ногой обратно...
Уйгур с Афоней скрылись в доме, но меньше через минуту явились вновь.
Видимо, расчеты здесь проводились
быстро и безо всяких расписок.
- Вот, теперь можно веселым пирком и за свадебку! - возгласил Афанасий,
усаживаясь за стол. - Хозяин, давай
сюда всего, на что у меня денег хватит. Достатки мои ты знаешь, а в долги я
сегодня залезать не намерен. Дай хоть день
побыть бедным, но гордым!
Уйгур поспешил на кухню, тут же появился оттуда с подносом, уставленным
кушаньями, выдававшими его
национальность. Был здесь сотейник с рыбным хе, огромнейший ляган, на котором
горой возвышался горячий плов,
блюдце с катыком, густым, как рыночная сметана, жгучая чимча, которую Илье
Ильичу впервые довелось попробовать в
Ташкенте, нарезанная аккуратными скибками дыня, шербет и прозрачные кристаллы
навата в расписной фаянсовой чашке.
- Жрачка здесь дешевая, - пояснил Афанасий, разрывая напополам лепешку
лаваша. - Но не вздумай ничего
заказывать. Всегда бери только то, что есть в меню. Заказные блюда вдесятеро
дороже...
Из-за дома появился еще один человек, бледный и длинноволосый, с
беспокойным темным взглядом. выдающим
фанатиков и душевнобольных людей. Афанасий сказал ему что-то по-английски,
незнакомец коротко ответил, присел на
краешек стула и принял кусок лепешки.
- Ты угощайся! - щедро предложил Афанасий Илье Ильичу. - Хе у уйгура
знаешь какое? Он карпа не признает, а
только три рыбы: чир, хариус и таймень. Попробуй, сразу почувствуешь.
За полвека вкус того блюда, каким угощали Илью Ильича узбеки,
подзабылся, но хе показалось удивительно
вкусным, тем более что Илья Ильич, измученный непрестанными болями, не ел
почитай уже неделю, и сейчас каждый
кусок доставлял ему настоящее блаженство. Афоня пировал вовсю, видно было, что
ему тоже пришлось немало
попоститься в последнее время. Приглашенный господин сидел на стуле,
выпрямившись и крепко сжимая поданный кусок,
к которому, кажется, не собирался притрагиваться.
- Это знаешь кто? - спросил Афанасий, утирая салфеткой жирные губы. -
Это знаменитый проповедник. Сам он из
Северо-Американских Штатов. Паствы у него там было - не пересчитать. Небось
прихожане думают, что он среди
праведников пирует, а он тут, с нами сидит. Он и сам верил, что в раю будет
жить, да и теперь от своего не отступается.
Дурака жизнь ничему не учит. Он сюда богатеем попал, аж жуть берет, ежели
представить. А как очутился среди нихиля и
деньги увидал, то решил, что это ему такое испытание от бога положено. Деньги
расшвырял и думал, что немедля в раю
очутится. Ну и очутился... сам понимаешь где.
- Так мы его произведение видали? - спросил Илья Ильич.
- Не. Его раек в другом месте, да и поновее будет. Туда и сейчас
постороннему соваться не стоит. Получишь от
архангела мечом по кумполу - мало не покажется. Квакерский рай суровый, туда
чужих не пускают.
Квакер сидел, неулыбчиво глядя на обедающих. По сухому лицу было
невозможно определить, понимает ли он, что
разговор идет о его особе.
- Ему и сейчас, - продолжал Афоня, - денег порой отваливается, хотя все
меньше и меньше. Но он их не бережет,
не-е!.. расшвыривает безо всякой пользы. Ни себе, ни людям. Сыщики его, бывает,
прикармливают из жалости, так ведь
изредка. У нас вроде как примета образовалась: повезло, нашел новичка - дай
квакеру кусок. Уйгур на задворках ночевать
позволяет, но в комнаты не пускает, там за деньги. Чем еще жив сердешный - не
знаю.
- Да бог с ним. - оборвал Илья Ильич, не привыкший жалеть сектантов. -
Ты лучше расскажи, как тут нормальные
люди живут?
- Значица, так. - Афанасий наклонился через стол. - Ты, главное,
запомни; презренный металл тут важнее всего. Ты
небось уже понял, с деньгами у нас все можно, а без денег, как в песне поется,
жизнь плохая, не годится никуда. Что
сколько стоит - поначалу меня спрашивай, а там разберешься. Но главное - в долг
никому ни лямишки. В рост будут
предлагать, под любые проценты - не давай! Тут так: выпустил из рук - пиши
пропало.
- А чего ж уйгур тебя ссужает? - поинтересовался Илья Ильич.
- Это я один такой блаженный... - отмахнулся Афоня. - Честный я, а
уйгур меня знает как облупленного. К тому же
сейчас долг зажму, так потом кто меня выручит, когда на мели окажусь? Опять же,
куда бы я тебя привел, если долги
отдавать не желаю? Дело наше сыщицкое - сегодня при мнемонах, завтра и лямишке
рад.
- Понятно. Но ты все-таки скажи, те люди, которых я при жизни знал, а
они прежде меня умерли, они тоже здесь?
Как увидеться-то с ними?
- Погоди, это вопрос не сегодняшний... Ты сначала должен научиться
всему, что тут потребно. Да хоть бы как с
людьми разговаривать? Ты учти, здесь живых нет, обычаи иные, а обиды старые.
Родных ты, поди, и не узнаешь, особенно
кто молодым преставился.
- Я Марка Твена читал, - хмуро сказал Илья Ильич.
- Ишь ты, - Афанасий прицокнул языком, - второй уже человек этого Марка
поминает. И что, он жив покуда?
- Сто лет как помер.
- Тогда не иначе он в Цитадели. Как-нибудь соберусь, почитаю твоего
Марка.
- И все-таки... - напомнил Илья Ильич.
- А что все-таки? Вот был у тебя при жизни заклятый враг. Так в том
мире ты его запросто мог со света сжить.
Хоть самому подкараулить, хоть... ну, в общем, были способы. А тут никуда никого
не сживешь, все и без того на том свете.
Да и вообще, никакой подлянки не сделать, разве тот совсем тупой окажется.
Только и можно, что не встречаться. Вот
земляки наши, особенно кто после войны сюда попал, все Гитлера ненавидят. А
Гитлер он тут, при больших деньгах, между
прочим, рукой не достанешь. И ничего ему не сделать, по второму разу на тот свет
не отправишь. Только и можно, что
забыть его поскорей.
- Вот оно как...
- А ты думал! Война меж мертвецами - последнее дело, а из-за живых дел,
так и вовсе глупо. Люди они разные, и
правды здесь скрывать не принято, все равно, кто захочет, тот все узнает. Но и
презирать людей за то, как они жили, тоже не
принято. Вот я, скажем, сыщик. Так я и на том свете сыщицким ремеслом кормился.
В ОГПУ работал, на хорошем счету
был. Вот только расстреляли меня в тридцать шестом. Как Ежов Ягоду скинул, так
меня и расстреляли. И за что,
спрашивается? Служил верой-правдой и впредь служить был готов... Добро бы еще
узнали, что я и до семнадцатого в
сыскном работал, так нет ведь, просто так в расход пустили, от излишнего рвения.
Илья Ильич молчал, пристально разглядывая собеседника, у которого
оказалась такая богатая биография.
- И вот, скажем, повстречаю я тут своего следователя - и что? А ничо,
привет, скажу, Антошка! Как ты, своим
ходом сюда, с теплой постельки или тоже добрые люди помогли? А больше ничего не
скажу, потому как теперь мы с ним на
равных, оба окочурились.
- Да-а... - наконец вымолвил Илья Ильич. - Занятно.
- А ты ничего мужик, - вдруг произнес Афанасий, - Это же я тебя
проверял, как ты мои уроки понял. Вот дал бы ты
мне сейчас в хрюкальце или в глаза плюнул, так сразу бы почувствовал, что не
надо было этого делать. А я бы заработал на
тебе побольше, чем честным трудом. У нас судей нет, расчеты сами собой ведутся.
За мордобой полагается три десятка
мнемонов штрафа, половина - битому, половина - в казну. Хрястнул по зубам, сразу
твоя мошна полегчала, а моя
наполнилась. А зубы новые вырастут, народ здеся здоровый, болеть незачем.
- Так ты придумал про службу в органах или правду сказал?
Афанасий раздвинул волосы, так что стали видны пролысинка и корявый
шрам чуть повыше виска.
- Видишь? Это от пули след, после контрольного выстрела. Специально
оставил, скептикам показывать вроде тебя.
Конечно, я не в расстрельной команде служил, а был филером, или, по-нынешнему,
топтунком, хотя служба есть служба и
случается на ней всякое. Так-то. Я врать не люблю. Правда всегда ядреней, у нее
привкус такой, что не спутаешь. Ты
готовься, тебе всякой правды узнать предстоит, так моя еще шуточкой покажется.
Да ты не дергайся, я ничего личного в
виду не имею. Я вообще о людях говорю. Ну вот, скис... а ведь поначалу молодцом
держался. Ладно, хватит о плохом, давай
лучше выпьем.
Афанасий, словно фокусник, выдергивающий из шляпы кролика, вытащил
откуда-то трехлитровую бутыль
мутновато-зеленого стекла. Бутыль была заткнута корковой пробкой и залита
сургучом. Афанасий привычным движением
крутанул бутылку, глядя на просвет, как вихрятся по кругу мелкие пузырьки.
- Монополька, - сказал он ласково. - Такой у вас, считай, уже сто лет
не делают.
- Куда столько?.. - тихо ужаснулся Илья Ильич.
- Пить, куда ж еще, чудак-человек? А что много, так сам посуди:
мерзавчик три лямишки стоит, и четверть - тоже
три лямишки. Это же дешевка! Вот я и беру, чтобы с запасом. Которые молодые, те
так не умеют, для них поллитру создать
- предел мечтаний. А мне - запросто.
- Спивается народ при таких ценах?
- Не, кто мог спиться, тот еще при жизни спился. А нам зачем? Хочешь, я
ее под куст вылью? А если не хочешь, то
давай по маленькой, для пищеварения и взаимопонимания...
Квакер осуждающе смотрел голодными глазами. К вечеру само собой
случилось, что за совместный ужин и
комнаты заплатил Илья Ильич.
- Ты гля, земеля... - заплетающимся языком твердил Афанасий, - у нас
тут все как у людей, вечер бывает, а завтра
утречко настанет, во как! А в нихиле ничего этого нет, не надейся... Там всегда
не то вечер, не то затмение. Плохо в нихиле
было, да? А я тебя оттуда вытащил
...Закладка в соц.сетях
