Жанр: Драма
Свет в окошке
...и сводят
этой же универсальной валютой. Серебристые мнемоны звенящей струйкой потекли в
ладонь. Сколько их там могло
поместиться? Десятка два, но для людей, давно умерших и прочно забытых, это было
целое состояние. Илья Ильич зажал
монеты в кулаке, словно свинчатку, и занес руку для удара.
- Так кто здесь козел?
Противник, недавно такой грозный, посерел от ужаса и метнулся к
дверному проему. В этот момент в дверях
возник еще один человек, и беглец врезался в него со всего маху. Оба упали, негр
вскочил первым и исчез среди нихиля
быстрее, чем это мог заметить взгляд.
- Что здесь, собственно, происходит? - громко спросил вошедший,
поднимаясь и отряхивая костюм. В голосе его
перекатывались нотки неудовольствия, что вполне можно было объяснить пинком,
полученным при входе. У Ильи Ильича
не было и тени сомнения, что вошедший имеет отношение к той же мошеннической
банде, что и сбежавший негр, однако
формального повода для расправы с вальяжным господином не было, да и самый его
вид не предполагал кулачной над ним
расправы. В конце концов, вид человека, который в подобной ситуации прежде всего
заботится о чистоте костюма, способен
остановить даже занесенный для удара кулак.
- Ваши люди? - спросил Илья Ильич, указывая на пятерых жавшихся по
углам бригадников.
- Первый раз вижу, - словно на очной ставке, отозвался приличный. - Я,
собственно говоря, представитель
федеральных властей, а вы, насколько я понимаю, совсем недавно появились в...
как бы это сказать... короче, появились
здесь и еще не прошли регистрации.
- Свидетельство о смерти, что ли, получать? - язвительно спросил Илья
Ильич. - Так его там выдают,
родственникам, а мне как бы и ни к чему.
- Ошибаетесь, глубоко ошибаетесь... - проникновенно пропел самозваный
чиновник.
Илья Ильич краем глаза заметил, что недавние погромщики, пытавшиеся
разыграть, казалось бы, беспроигрышную
карту Страшного суда, один за другим по стеночке прокрались к вышибленной двери
и немедля расплылись в полутьме.
Мешать им Илья Ильич не стал, не сюда же они рвутся, а отсюда... Илья Ильич
продолжал разглядывать главаря, который
уже привычно вещал, то нравоучительно, то с легкой укоризной, то переходя на
стиль рекламного слогана:
- Люди живут везде и всегда, даже, как видим, неживые люди тоже живут,
а жить в обществе и быть свободным от
общества - нельзя. Это не я придумал, а один мудрый человек...
Случилось так, что в молодые годы Илья Ильич жил исключительно среди
честных людей. В коммунальной
квартире, где проходило его детство, можно было оставить на кухонном столе
кошелек и быть уверенным, что не пропадет
ни единой копейки. Мошенниками считались цыганки и безнадзорные мальчишки,
шаставшие по рынку. И тех, и других
можно было легко определить по внешнему виду, суетливым движениям и воровато
бегающим глазам. Мошенник на
доверии был редкой птицей, какую впору в "Красную книгу" заносить. И когда с
приходом нового времени появились
благообразные распространители фальшивых лотерей, респектабельные деятели
финансовых пирамид, милые девушки,
работающие на подхвате у уличных кидал, и прочий преступный люд, искренне
считающий себя хорошими людьми,
многие, и Илья Ильич в том числе, не могли этого понять. Везение - или чутье -
не дало Илье Ильичу вляпаться в
мошеннические соблазны, он обходил стороной игроков в шарик и три листика, не
брал билетов бесплатных лотерей и не
вкладывал денег, которых у него и не было, в проекты, обещавшие слишком большие
доходы. Но одно мучило его и не
давало покоя. Мошенники почему-то были слишком похожи на людей. Это невозможно
представить: стоит человек,
смотрит на тебя честными глазами, а сам...
- Скажите, - перебил Илья Ильич монолог федерального чиновника, - вот
вы мошенник, и, насколько я понимаю,
мошенник-профессионал. А когда вы решили стать мошенником? Когда поняли, что
обманывать хорошо и ни капли не
стыдно?
- По-вашему, я похож на мошенника? - оскорбился чиновник.
- Ничуть, - заверил Илья Ильич. - Вы удивительно похожи на честного
человека. Поэтому я и спрашиваю: вы
нашли себя в этом ремесле? Получаете ли вы моральное удовлетворение, когда вам
удается облапошить встречного? И
еще... вы потомственный мерзавец, или вас воспитывали как человека и ваша мама,
которая, вероятно, тоже находится
здесь, была бы огорчена, если бы узнала о вашем промысле?
- Знаете, - оскорбился благообразный, - в таком тоне я разговаривать
отказываюсь!
- А вас сюда никто и не звал, - напомнил Илья Ильич.
- У меня дело! Я официальное лицо. Или вы предпочитаете, чтобы вас
вызвали повесткой и заставили платить
штраф за отсутствие регистрации?
- Идите отсюда, - ласково предложил Илья Ильич, - а повестку можете
прислать по почте. Кстати, коммунальных
сборов я тоже платить не собираюсь. Лямишка в день, насколько мне известно,
взимается автоматически, а все остальное -
ваши придумки. Так что вы с вашей командой опоздали. Можете быть свободны. Жаль,
что здесь нет тюрем и милиции, а
то засадить бы вас лет эдак на пятьсот. А еще лучше - повесить. В прежние годы
умерших, случалось, выкапывали из
могилы и вешали. Лично я повесил бы вас с большим удовольствием.
- Мнемон в день, и я согласен сидеть в тюрьме, покуда у вас не кончатся
деньги, - деловито предложило
официальное лицо.
- Оботрешься, - вспомнив молодые годы, ответил Илья Ильич. - Катись
колбасой вместе со своей гопой, а то ведь я
не пожалею денег и узнаю, что тебе полагается за то, что ты сюда вломился.
- За отработку-то?.. Ничего не полагается.
- Вот теперь ты и заговорил как урка, - с удовлетворением констатировал
Илья Ильич. - Сколько себя не лакируй, а
гнилое нутро покажется.
- Послушайте, - возмутился самозваный чиновник, - в конце концов, я вам
не тыкал!
- А я тебе сейчас так тыкну, что насквозь проткну, - пообещал Илья
Ильич, продолжая сжимать в кулаке
отсыпанные деньги.
- Илюшенька! - воззвала из угла тетя Саша. - Успокойся. А вы, -
повернулась она к бригаднику, - уходите,
пожалуйста.
- Минуты здесь не останусь! - продолжая разыгрывать оскорбленную
невинность, бросило псевдоофициальное
лицо и кануло в дверном проеме, бросив на прощание: - Ну, каков хам!
- Забавные люди эти мертвяки, - заметил Илья Ильич, возвращаясь к
прерванному чаепитию. - Вор на воре сидит и
вором погоняет. Одно непонятно, где же честные-то люди?
- Есть честные люди, есть... Только они в нихиль без дела не ходят,
нечего тут честному человеку делать.
Нормальные люди в городе живут, кто побогаче - в центре, кто похуже - на
окраинах, в трущобах. Окраины так и
называются - Отработка. Там - такие, как я, убогие, развоплощения ждут.
- Честные люди, значит, в городе, а новичков этим шакалам на
растерзание?
- А ты что предлагаешь?
- Организовать настоящие бригады для поиска новичков и не грабить их
подчистую, а действительно помогать
устроиться в новой жизни. Встречать, вот как ты меня встретила...
- У нынешних бригадников с этого все и начиналось, Илюшенька, но ведь
дорого это, новичков встречать, а
работникам тоже жить надо, только опыт приобретешь, научишься новому ремеслу,
как тебя дома забывать начинают,
развоплощение замаячит... Значит, нужно зарабатывать. Вот и появляются один
побор за другим, все придуманные, а на
самом деле, чтобы при свежих покойниках руки погреть, собственное существование
продлить подольше. Есть и такие, что
без сети маяков работают, на свой страх и риск. Но это таланты, потому они
новичков как липку и не обдирают. Например,
твой Афоня, ведь хороший человек... а что деньги у тебя выцыганивал, так ведь
понемножку, только чтобы себе на
прожитье хватило. А тут - организация, им деньжищ всегда нужно больше, чем есть.
- Хорошо, с этим я разберусь попозже...
- Ладно, - улыбнулась тетя Саша, - слушай, как тебе своих искать...
Из странной, стоящей посреди нихиля комнатенки Илья Ильич ушел через
несколько часов. Перед уходом
поправил что мог, вот только книги не сумел сделать вновь читаемыми. Библиотека
у тети Саши была своеобычная и, кроме
обязательной классики, насчитывала множество каких-то странных сочинений, о
которых Илья Ильич и не слыхивал. а
потому и восстановить не сумел. А так - потратил сколько-то мнемонов, и комната
стала жилой. Заодно оттренировал
нехитрое умение - узнавать, за что именно получена та или иная монетка. Зажимал
серебристый мнемон между ладонями и
узнавал кое-что о той жизни, что продолжалась дома после его ухода, но каким-то
боком касалась его. Скажем, шофер,
подвозивший его в Лахту, разменивая накалымленную сотню, подумал мельком: как
там поживает щедрый старикан...
небось подлатали доктора и теперь дедуля жалеет о раскиданных деньгах. Нет,
парень, не жалеет. Сотенная банкнота
оборотилась здесь серебристым мнемоном, а это куда как больше, чем просто
деньги. Это немного жизни для того, кто уже
умер.
Тетя Саша не вмешивалась в хозяйничанье правнучатого племянника,
понимала, что только раззадорит гостя.
Лишь на прощание сказала:
- Зря ты это, Илюшенька. Мне ведь не нужно. Знаешь, старики, бывает,
уже сами не хотят жить. Устают от жизни.
Для них даже царствие небесное хуже ада покажется. Вот и со мной та же
история... устала. Я еще в той жизни устала.
Потом, как тут очутилась да молодость вернула, так вроде интерес в жизни
появился, а сейчас - опять разочарование. И дело
даже не в старческой немощи, а просто... ну, это сам поймешь, как поживешь тут
подольше. Есть в этой жизни
фальшивинка, не все ее замечают, а мне она очень заметна. А впрочем, не слушай
старческого брюзжания, ступай, а я пойду
чаи допивать, там еще осталось на целую чашку.
- Я обязательно зайду через пару дней, - обещал Илья Ильич, и тетя Саша
кивала, улыбаясь. Потом повернулась к
полочке, сняла самого маленького слоника:
- На вот, возьми на память. Они тут одни только и оставались
настоящими, когда ты пришел. Только из-за них я и
жива по эту пору. Их мне когда-то на счастье подарили, и видишь, как вышло,
действительно они большую удачу принесли.
Я тут всякое про здешнюю жизнь говорила, но ты не все на веру бери, на самом
деле мне тут вторая жизнь выпала и счастья
в ней тоже было с достатком. Пусть и тебе будет не хуже.
Илья Ильич ушел недалеко. Остановила простая и страшная мысль. Ведь он
позаботился обо всем: о вещах, об
уюте, но забыл про саму тетю Сашу. А у старухи, по ее собственным словам, не
оставалось ни единой лямишки...
Илья Ильич развернулся и поспешил обратно.
Комната, вынутая из старого петроградского дома и затерянная среди
нихиля, встретила его светом, теплом и
пустотой. Среди уютных стен никого не было, лишь тончайшая серебристая пыль
покрывала новую, только что
отреставрированную мебель. Недопитая чашка чая еще курилась ароматным паром, а
под серебряным чайничком мирно
мерцал огонек спиртовки.
Вот так, был человек, а теперь его нету. Не осталось даже в памяти и,
значит, нет нигде, лишь немые вещи
некоторое время существуют сами по себе. Сыщик Афоня в своих странствиях
набредет на пустующую комнатенку, снимет
шляпу, задумчиво потрет темя: с чего бы это, не раек в нихиле дрейфует, а жилая
комнатенка. Видать, какой-то домосед
скончался и, ослепленный ужасом, создал не штампованный рай, а собственную
норку, в которой так славно пряталось от
превратностей судьбы. Но и в норке своей покойничек был сыскан жаждущими
бригадниками, извлечен на свет, обобран до
нитки (ведь оставалось что-то, комнатка - это не рай на полгектара, она всякому
по карману!) и отпущен в новую жизнь.
"Опоздал!" - вздохнет Афоня и, если комната еще не поветшает к тому времени,
переночует на постели с пирамидой
разнокалиберных подушек, попьет чаю из фарфоровой чашки, а может быть, и заберет
себе что-нибудь на память. Только
что пользы от мертвой памяти давно скончавшегося человека? Творить может только
память живых, об этом живым
никогда не стоит забывать.
Илья Ильич понуро постоял, привыкая к мысли, что уже ничего не
исправишь, потом осторожно взял оставшихся
шесть слоников, положил во внутренний карман пиджака, потер темя, словно копируя
будущий Афонин жест, и осторожно
прикрыл за собой так недавно созданную, но уже никому не нужную дверь.
Ориентируясь по неумело поставленному компасу, двинулся сквозь
нихильную хлябь, надеясь, что Город, как
было обещано тетей Сашей, появится не позже, чем через полчаса. Компасов было
создано два, но один, тот, что
ориентирован на Люду, угрюмо молчал, словно бывшая жена уже давно рассыпалась
тончайшей отработкой.
ГЛАВА 4
Ресторан "Дембель" считался не слишком дорогим, но приличным
заведением, одним из многих в русском секторе
Города. Обычно здесь собирались парни, погибшие в бессмысленных войнах последних
десятилетий, а вокруг настоящих
воинов, как всегда бывает, тусовался всякий сброд, не военный, но ушибленный
армией и даже после смерти не умеющий
стать просто человеком. Настоящих было видно и по уверенной повадке, и по
нескаредному поведению. Погибнув
молодыми, они оставили в живом мире родителей, братьев, приятелей и невест. Так
или иначе, но их вспоминали чуть не
всякий день, поэтому в средствах завсегдатаи "Дембеля" тоже особо не стеснялись,
просаживая порой по мнемону в день.
Столики в "Дембеле", как и во всяком ресторане, были двух сортов:
обычными и невидимыми, за которыми сидели
те, кто не желал привлекать к себе лишнего внимания. Невидимый столик и все
кушанья за ним стоили вдвое дороже
обычных, поэтому приватные беседы случались в ресторанчике нечасто.
Музыканты в "Дембеле" играли круглосуточно, сменяя друг друга. Платили
им сущие гроши: кормежку и по две
лямишки в день, однако от желающих отбою не было, одни получали таким образом
возможность хоть как-то быть
услышанными, а другие, обитающие в Городе уже много десятков лет, считали и две
лямишки вполне приличным
заработком. Убогие кварталы Отработки были сверх всякого представления заселены
музыкантами, когда-то, быть может, и
известными, но ныне прочно забытыми. Обычным ресторанным лабухам в заведения
Города хода не было, даже для
пиликанья под лангет можно было найти по-настоящему талантливого исполнителя.
Двое мужчин сидели за обычным столиком в глубине зала, подальше от
сцены, где ненавязчиво играл
инструментальный ансамбль. Обоим было лет под тридцать, и только обладатель
большого количества мнемонов мог бы
узнать, собственный это возраст собеседников, омоложены они или, что тоже
случалось в "Дембеле", погибнув в неполных
двадцать, посчитали нужным накинуть для виду лишний десяток лет.
- Какое же это оружие?.. - внушал чернявый светлоголовому собеседнику.
- Трапеция - обычный гимнастический
снаряд. Имеем полное право.
- Цирк, - не то осуждающе, не то подсказывая, произнес светлый.
- Вот именно. Организуем бродячий цирк: клоунов, акробатов,
иллюзионистов пару - мозги пудрить...
- Ты еще ручного медведя не забудь... Не дороговато обойдется такой
цирк?
- В Отработке найдем добровольцев задешево.
- Не пойдут эфемеры на Цитадель. А если и пойдут, то их там в три
минуты в распыл пустят, пылесосом собирать
придется. Это еще до нас пробовали: задавить охранников числом, устроив под
стенами Ходынку. Отбились на раз. Теперь
эфемеры ученые.
- Да они ничем не рискуют и знать ничего не будут! Цирк и цирк. Наберем
труппу, может быть, даже пару
представлений дадим на бульваре, пусть со стен поглядят, попривыкнут к нам. А
потом как бы случайно станем поближе к
стенам...
- Кто прыгать будет? - задал светловолосый главный вопрос.
- Я. Я еще живым трапецией увлекался, у меня получится.
- Понятно... Значит, ты... А не боишься, что тебя влет снимут, что
утку? Траектория твоего полета вся как на ладони
- из любой пукалки снимут. Я бы снял.
- Они ж не будут ожидать...
- Они всегда ожидают, каждое мгновение. К тому же там старики, уж в
чем-чем, а в птичьей охоте они понимают,
думаю, всякому из них приходилось уток сшибать. Еще из луков.
- Это ты злишься, что не тебе прыгать?
- Еще чего... Идея твоя, ты и прыгай. Я даже пособить могу, так, по
дружбе. Но денег в твой цирк вкладывать не
буду. Несерьезно это. Да и нет у меня денег.
- Это у тебя-то нет? Ты же сам говорил, что тебя каждый день
вспоминают...
Светловолосый пожевал губами и ничего не ответил.
- Давай, Илюха, соглашайся! - принялся уговаривать первый. - А то все
болтаем, треплемся, планы строим, хуже
штабных, а сами ничего не делаем. А время, между прочим, уходит...
- Я, между прочим, в Афганском прорыве участвовал. И о том, как нас
тогда сделали, не по рассказам знаю.
- Молодые вы были, - не то согласился, не то возразил его собеседник, -
неопытные. Правил еще не знали, пытались
воевать прошлыми мерками.
- Знали. Там ведь не только наши были, из Афгана и Анголы, но и янки,
которых во Вьетнаме кокнули, и сами
вьетконговцы, и даже со Второй мировой кое-кто, их тогда еще неплохо помнили.
Так что знали мы все как есть, но
принять этого не могли и полезли нахрапом. У тех копья и луки, у нас - акаэмы,
значит, не могут они против нас выстоять.
А они и не стали сопротивляться. Они просто шарахнули в ответ всем своим
капиталом - и были правы. Вот то же самое
случится и с твоей трапецией. Пока ты на ней просто так раскачиваешься - это
трапеция. А как вздумаешь сальто в сторону
Цитадели сделать - так уж не обессудь, кума, попотчуют от души.
- Не успеют. Я считал, у них запаздывание, если противник безоружный,
полторы секунды, значит, у меня в запасе
две десятых секунды. Ты не хуже меня знаешь, что за это время можно сделать...
Светловолосый Илюха не слушал. Он медленно поднимался со стула,
оборотившись в сторону дверей. Там, щурясь
на яркий свет эстрады, стоял человек, очень похожий на самого Илюху. Те же
светлые волосы, такой же вздернутый нос, тот
же взгляд недоверчивых глаз. Даже возрасту двух мужчин был примерно одинаковым,
так что всякий без колебаний назвал
бы их братьями. Однако Илюха, сделав шаг навстречу вошедшему, произнес слово,
которое могло быть обращено к
ровеснику только в загробном мире:
- Папа...
- Я, Илюшка, - сказал Илья Ильич. Бесконечно долгие секунды они стояли
друг напротив друга и молчали. Все
было ясно и без слов, хотя ничего не было ясно. "Мы увидимся ТАМ", - говорят о
любимом покойнике. А ведь радость
встречи можно испытать только в настоящем мире, ТАМ мы все будем, и встреча за
гробом означает лишь, что любимого
человека тоже нет в живых.
Илья Ильич странно всхлипнул и прижался лбом ко лбу взрослого сына.
- А ты совсем не изменился, - сказал Илья-младший.
- Это я тут подновился, - ответил Илья Ильич, чтобы что-нибудь сказать.
- Видел бы ты меня в хосписе, краше в
гроб кладут...
Черноволосый собеседник Илюшки, оценив загробный юмор шутки, коротко
хохотнул.
- Мама здесь? - спросил Илья Ильич. Сын чуть заметно поморщился, но
ответил:
- Куда ж она денется?
- Видитесь с ней?
- Нет, - коротко ответил сын, а потом, видя, что от него ждут
настоящего ответа, добавил: - Она хорошо устроилась,
в Цитадели служит, а оттуда в город не часто выходят. Не поощряется это, да и
сами не хотят.
Что-то в этих словах показалось Илье Ильичу сомнительным, но уточнять
он не стал, не желая портить радость
свидания с сыном.
- Ты здесь как? - излишне быстро спросил Илюшка.
- Да вот, - усмехнулся Илья Ильич, - проездом.
- Я ж говорю, ничуть не изменился. - Илюшка повернулся к черноволосому
акробату и торопливо произнес: -
Серега, видишь, отец это мой. Я с тобой потом договорю...
Серега понимающе кивнул и, захватив свое пиво, пересел за один из
дальних столиков. Настроение у него было под
цвет волос... не соврал, значит, друг Илья и действительно сидит без денег.
Прежде от батяни подкармливался, отцы часто
вспоминают погибших сыновей, мучаясь, что сами живы, а мальчишки угадали под
вражескую пулю. А теперь... кто будет
вспоминать погибшего тридцать лет назад солдата? Слишком много с тех пор пришло
в Россию двухсотых грузов. А "Книга
памяти" что мертвому припарка... - лямишка в пять лет. Потом Сереге пришли в
голову еще какие-то соображения, он
встрепенулся, заинтересованно поглядел на толкующих мужчин, но подходить не
стал, тоже ведь понять можно, пусть
люди поговорят... третий для них сейчас лишний.
Комната сына оказалась той самой, Илюшкиной комнатой, что вплоть до
ухода Людмилы продолжала ждать в
родительском доме. Это потом Илья Ильич порушил весь некрополь, а была бы
возможность - даже квартиру сменил бы.
Говорил, что мертвые в душе живут, а не среди сберегаемого барахла. И ведь как
прав оказался, аж жуть берет. Даже
полуразрушенный бобинник с записями Высоцкого стоял на полке. И Илья Ильич вдруг
подумал: есть ли там последние
записи певца?.. Ведь Высоцкий умер позже его сына, так что от Ильи-младшего не
досталось ему ни единой лямишки.
Странные вещи приходят в голову в самые неподходящие минуты жизни.
Царил в комнате застарелый холостяцкий беспорядок с неубранной посудой
и запахом дешевых сигарет. Илья
Ильич в жизни не курил, даже на фронте, и сыновью слабость не одобрял
решительно. Очевидно, и Илюшка помнил это,
потому что немедленно смел со стола весь мусор вместе с затесавшейся посудой и
какими-то вещицами. Окна открывать он
не стал, но в комнате с ходу повеяло прохладой и липким тополиным запахом.
- Оставь, - сказал Илья Ильич больше для порядка, ибо порядок ценил и
соблюдал не только дома, но и во всех
своих бесчисленных разъездах. - Расскажи лучше, как ты тут. Не вообще как здесь
дела обстоят, а про себя. Как живешь, чем
занимаешься...
- Сам видишь. - Сын широким жестом обвел комнату. - В нашем положении
делом заниматься трудно, тут все
вроде как пенсионеры, отдыхают, покуда пенсия капает. - Илюшка уселся за стол,
словно в яму упал, видно было, что не
один час он провел, сидя вот так, обхватив голову руками и размышляя о грядущем,
которого лишился тридцать лет назад. -
Ничем я здесь не занимаюсь. С ребятами встречаемся, разговариваем, вспоминаем...
чаще - из той жизни, ну... и в этой койчто
было. Развлекается, кто как умеет... театров тут много, в кино можно
сходить... как кто из режиссеров знаменитых сюда
является, так сразу их фильмы крутить начинают, не те, что на экране шли, а как
их режиссер в мечтах представлял.
Называется - "правильное кино". Новинки тоже крутят... это по воспоминаниям
зрителей, только я туда не хожу, парашное
это дело, любой фильм мелодрамой отдает. И радио, новости живой жизни, тоже не
слушаю, кой ляд мне его слушать, если
все равно ничего изменить не можешь.
- Радио, значит, есть, - задумчиво протянул Илья Ильич.
- Есть, только денег стоит, хотя и небольших.
- А кто этим всем занимается? Это же работа, та самая, о которой ты
мечтал.
- Бригадники.
- Как? - Илья Ильич искренне удивился, но тут же понял, что удивляться
как раз и не следовало. Не дураки же эти
люди, чтобы только деньги грести у свежепреставившихся. Информация - те же
деньги. Наверняка у них там и журналисты
работают высококлассные, и психологи, и черт знает кто еще. Так что зря он
записал в мошенники всех бригадников
скопом. На самом деле это маленький кусочек порядка среди мечты князя
Кропоткина.
- Не женился? - наконец прозвучал вопрос, который изводил Илью-старшего
болью в пульпитном зубе. И ответ
был под стать вопросу, сын дернул плечом, словно муху сгонял, и произнес
невнятно:
- Да как тебе сказать...
- Так и скажи.
- В мэрии с кем угодно брак зарегистрируют, хоть заочно. За один
мнемон. Говорят, есть идиоты, которые идут и
оформляют брак с Клеопатрой или, скажем, Софи Лорен. А сами живут с обычными
бабами, которые... ну, ты уже знаешь,
что тут внешность можно изменить?
- Знаю, знаю... - Илья Ильич усмехнулся. - О дураках - не будем. Ты же
помнишь, мне на бумажки всегда было
плевать. Просто, ежели что, так познакомь с невесткой.
- Нету у меня жены, - жестко сказал Илюшка. - А все, что было...
несерьезно это.
- Понятно...
- Да нет, пока еще не понятно. - Сын кривовато улыбнулся, не зная, как
говорить на такую тему. - Тут без поллитры
не разберешься... Ты, конечно, меня на тридцать лет старше, но здесь еще
новичок, а я как раз тридцать лет отбыл.
- В отцы годишься, - подсказал Илья Ильич, встретив в ответ понимающую
улыбку, очень похожую на его
собственную.
Сунув руку за пазуху, Илья Ильич, не глядя, добыл немного денег и,
внутренне замерев (непривычно еще было!)
соорудил на столе завтрак. Можно было бы и не завтракать, от голода на том свете
никто не умирает, но живая привычка к
чревоугодию брала свое. К тому же и впрямь легче говорить за накрытым столом.
Только вместо помянутой Илюшкой
поллитровки как-то нечаянно обнаружились фронтовые сто грамм, "понтонные", как
называли их саперы.
- Ишь ты! - проговорил Илюшка. - Вареники! С творогом небось, как мама
делала... Не забыл, значит?
- Я-то не забыл... - Илья Ильич запнулся на мгновение. - Так что всетаки
с матерью? Я компас поставил, а он
молчит, как нет его.
- Говорю же, в Цитадели она, - тень снова набежала на Илюшкино лицо. -
Работу сыскала.
- А мне говорили, что в Цитадель никакими силами не пробиться. Кем она
там устроилась-то?
- Кем, кем?.. Вот тем и устроилась!
- Ты что о матери говоришь? - возвысил голос Илья Ильич.
- А я ничего и не сказал. - Сын был мрачен. - Ты сам догадался.
- Не может этого быть. - Слова легли так убежденно, что точка в конце
прямо-таки резала глаз. - Не согласится она
на такое никогда.
- Давай я тебе лучше все прямо расскажу. - Илюшка поднял измученный
взгляд, потом быстро налил водки в
пузатую стопочку, единым глотком опростал ее и только тогда заговорил, уже не
морщась, словно горькие слова были
лучшей закуской, враз отбившей и водочную и душевную горечь. - Она ведь сюда
попала как есть нищая, все до последней
лямишки бригадникам отдала, только чтобы они меня отыскали. Они и отыскали гдето
после сорокового дня, когда
мнемоны уже не потоком идут, а по одному капают. Тут-то она и поняла, что
натворила: и сама растратилась, и меня н
...Закладка в соц.сетях
