Жанр: Драма
Свет в окошке
...ях "Вход свободный", и попался на зуб энергичной американке.
Почему-то думал, что в клубе собираются
какие-нибудь коллекционеры: филуменисты или филателисты, нумизматы,
маловразумительные бонисты или собиратели
значков, а значит, выставка будет под объяснения восторженного дилетанта. Потом
уж сообразил, что коллекционирование
в потустороннем мире занятие вполне бесперспективное - подлинников, как ни
старайся, ни одного не найдешь, а
наилучшими копиями любой может разжиться за самые смешные деньги. Так что с
клубами филуменистов в Городе туго,
да и нумизматы нечасто встречаются. А уж клуба в самом центре, где до любого
сектора рукой подать, им вовек не
построить.
Гостеприимное заведение оказалось клубом знакомств. Хитроумное
устройство в дверях отсеивало шлюх и
альфонсов, пропуская лишь тех, чьи помыслы чисты. А поскольку Илья Ильич
представления не имел, куда заходит, а
значит, помыслы имел невинные, то его, разумеется, пропустили. Только бэдж на
груди появился с именем, прижизненной
фотографией и жирно выписанным числом "восемьдесят четыре", обозначавшим
истинный возраст потенциального
жениха. Кто захочет обмануться, тот обманется, а тут все должно быть честно, и
вошедший в бесплатное заведение заранее
на эти условия соглашается.
Прежде чем Илья Ильич сумел сообразить, куда его занесло, на него уже
положили глаз.
Строгого вида дама, моложавая и спортивно-подтянутая, подошла и, нимало
не смущаясь, принялась считывать с
бэджа данные. У самой дамы имелась точно такая же карточка, и на ней также
красовалось крупно выписанное число
"восемьдесят четыре". Ровесница, значит. Хотя кто его знает, сколько лет или
десятилетий американка провела в здешних
краях? То, что перед ним американка, не вызывало у Ильи Ильича ни малейших
сомнений. Удивительным образом
американские бабушки, даже самые старенькие, напоминают не бабушек, а теток. Не
видно в них всепонимающей доброты,
зато через край хлещет громогласная энергия и безапелляционность, именно для
теток и характерная. Все это можно было
воочию наблюдать и на омоложенном оригинале, и на фотографии, изображающей все
ту же энергичную особу, но в ее
реальном виде. То, что внешности американка не поменяла, пришлось Илье Ильичу по
душе.
- Здравствуйте, мисс, - галантно произнес Илья Ильич, поклонившись и
быстренько прочитав имя, выведенное на
визитке.
Даму звали Лилиан Браун - имя, вполне подходящее как для американки,
так и для кого угодно.
- Вы квакер? - Голосом экзаменатора спросила Лилиан.
- Боже упаси, - ответил Илья Ильич, с душевной судорогой вспомнив
проповедника, моющего посуду в заведении
уйгура. - С чего вы так решили?
- Ваше имя... Илия...
- Не Илия, а Илья. Это русское имя, я русский.
- О!.. - протянула та полувосхищенно-полуутвердительно. - Вы тот самый
русский медведь! Это очень хорошо,
теперь вы неопасны, вы не сможете построить здесь свою империю зла.
- О чем вы? - искренне удивился Илья Ильич.
Далее он в течение пяти минут выслушивал поток благоглупостей,
содержащий все ложные стереотипы, которые
лет двадцать тому назад бытовали среди очень средних американцев. Илья Ильич
узнал о своей стране и народе столько
нелепых мнений, что не счел нужным даже возражать. Сказал лишь:
- Мисс, клянусь, я никогда не занимался строительством империй. Я
действительно строитель, но всю жизнь
строил исключительно шоссейные дороги.
- Imperia est viae А вообще, если не касаться в разговорах никаких тем
сложней проблем домашнего быта, Лилиан
Браун оказалась замечательной женщиной. С ней было легко и просто, и как-то само
собой получилось, что через день Илья
Ильич был приглашен домой к новой знакомой. А поскольку он уже знал, что
означает такое приглашение, то все
получилось без каких бы то ни было переживаний и душевного надрыва. Даже с
Любашей подобной простоты не было, там
все же какие-то чувства замечались. "Просто встретились два одиночества", - как
любила напевать бывшая подруга. Лилиан
не допускала в отношения даже таких чувств. И уж тем более речи не шло о любви.
Это был секс в химически чистом виде,
слегка сдобренный приятельскими отношениями.
Зато секс Лилианы Браун оказался виртуозным, чего никак нельзя было
предполагать, глядя на ее замороженную
внешность. Сначала эта особенность сильно привлекала Илью Ильича, но с течением
времени акробатические этюды в
постели малость поднадоели и напоминали уже не любовные игры, а производственную
гимнастику, до которой Илья
Ильич никогда не был охотником. Впрочем, главную свою задачу: вымывать из головы
вредные размышления о смысле
жизни - подобного рода семейная жизнь выполняла успешно. Как говорится,
регулярный жидкий стул есть свидетельство
твердости духа. То же можно сказать и о многих иных регулярных вещах.
Контактов с Людмилой не было ни малейших, об Илюшке - ни слуху ни духу.
При жизни коптел один, и после
смерти - то же самое. Раз в году, после родительской субботы, когда появлялась
пригоршня шальных лямишек, Илья Ильич
отправлялся к уйгуру и проводил вечер в обществе Афони, который каждый раз
встречал его радостными криками. Из
воздуха добывалась четверть "Смирновской", уйгур приносил сибирские деликатесы,
за которые каждый платил из своего
кармана. Вечер заканчивался громким пением "Глокой куздры", в которой с течением
времени появилось больше десятка
куплетов:
Ежели куздра вдруг будлать не станет бокра,
Будет бокр небудланутый,
Что уж вовсе неприлично...
С Лилианой они тоже иногда выходили в свет, куда-нибудь в итальянский
или испанский сектор Города, где не
было знакомых ни у него, ни у нее. Почему Лилиана так заботилась, чтобы никто
случайно не прознал об их связи, Илья
Ильич понять не мог. Уж, кажется, не дети, если суммировать годы настоящей жизни
с годами нынешнего посмертия, то
каждому будет под сто. В таком возрасте можно не стесняться досужих пересудов,
однако авторитет княгини Марьи
Алексевны был для американки непререкаем.
Во время этих культпоходов каждый платил сам за себя. Сначала подобное
равноправие раздражало Илью Ильича,
который был твердо уверен, что за даму обязан платить мужчина, но в этом вопросе
он встретил столь же твердое
убеждение, что дружба дружбой, а табачок врозь. Можно гулять вместе и
старательно заниматься сексом для взаимного
удовольствия и пользы здоровью, но кошелек у каждого свой, и сколько там лежит
мнемонов - никого не касается. С
течением времени Илья Ильич начал разделять эту точку зрения, поскольку мнемоны
стали для него большой редкостью и
платить за даму он уже не мог бы при всем желании.
По американским меркам дом у Лилианы был более чем скромен: две не
слишком большие комнаты, в одной из
которых располагалась столовая (она же гостиная), во второй - спальня, где и
проходила большая часть свиданий.
Спартанская простота убранства говорила о том, что Лилиана тоже не слишком
богата. Так или иначе на поддержание в
порядке всякой вещи приходится выделять деньги. Это в реальной жизни с
безделушки достаточно временами стирать
пыль и она будет храниться вечно. Тут не потратишь полагающейся лямишки - сама
вещица пылью развеется. В кварталах
Отработки тому масса примеров.
Какие-то безделушки были и у Лилианы. Человек, живущий благодаря чужой
памяти, не может не ценить
собственные воспоминания и просто обязан хранить сувениры и сувенирчики.
Исчезновение дорогих сердцу вещичек
предшествует гибели самого человека. Потому и стоят на комодах и в сервантах
декоративные чашки, самодельные
подсвечники, лежат в шкатулках брошки и колечки, которые никогда не надеваются в
качестве украшения, но берегутся
пуще зеницы ока. Какие именно воспоминания связаны у Лилианы с румяной пастушкой
саксонского фарфора и что за
фотографии скрываются в семейном альбоме, Илья Ильич не знал, а сама Лилиана
рассказывать не посчитала нужным.
Разговаривали они на какие-то странные темы, Лилиана рассказывала о своем
парикмахере, о пасторе методистской церкви,
о какой-то Элизе, чья глупость не знает границ. О себе - ни полслова. "Мой дом -
моя крепость" - поговорка английская, но
и американцы частенько ей следуют. Илья Ильич даже не узнал, была ли замужем его
подруга, есть ли у нее дети и вообще
кто присылает мнемоны почившим в бозе гражданкам Соединенных Штатов.
Соответственно и сам Илья Ильич не особо распространялся о бывшей
жизни. Кое-что, конечно, рассказывал, даже
имена называл, так что Лилиана обогатилась еще одним заблуждением, полагая, что
Людмила и Любаша - разные формы
одного имени. Илья Ильич чуть было не ляпнул, что и Лилиану следовало бы
добавить в этот список - до кучи, но вовремя
прикусил язык.
Чтение, прогулки и еженедельные (а то и дважды в неделю) секс-рандеву -
вот и все, чем наполнял Илья Ильич
посмертное существование, в которое он прежде не верил, которого не просил, но
привык к нему чрезвычайно быстро.
Прогулки были непременно пешими, то бишь безо всякого срезания углов. Все равно
торопиться некуда. Зато в
одиночестве или под руку с Лилианой Илья Ильич побывал на всех карнавалах,
маскарадах и праздничных шествиях, что
бывали организованы для развлечения скучающих горожан. Еще одним достоинством
Лилианы было то, что, оказавшись
под маской и не рискуя быть узнанной, она немедленно сбрасывала всю свою
чопорность и выплясывала такое, что каблуки
дымились.
В каждом секторе раза два в год случались праздники, выбивавшие жизнь
из привычной колеи. Районы, прежде
тихие, наполнялись гуляющим людом, гремела музыка, полыхали фейерверки, и каждая
пядь свободного пространства
покрывалась лотками, откуда расхваливали свой товар всевозможные офени. В
обычные дни мелкие торговцы, а заодно и
мошенники всех сортов, предлагающие прохожим спустить неведомо на что всю свою
наличность, на улицах не
показывались. И дело здесь не в запретах, просто арендная плата, от которой
невозможно уклониться, оказывалась так
высока, что торговать с рук было просто невыгодно. А в праздник все поборы
такого рода отменялись, и мелкий частник
торопился урвать свою лямишку. Не раз и не два, проходя по праздничным улицам,
Илья Ильич вспоминал гимнаста
Серегу. Это ж сколько деньжищ он спустил, выставляя в будний день свой
спортивный зал возле самых стен Цитадели?
Опять же, нищенство и назойливая реклама... В дни больших праздников
они считались как бы частью антуража и
отличались особой специфичностью для каждого городского сектора. А в будний день
человек, которою достала
бесцеремонная реклама, запросто мог слупить с рекламщика пару лямишек. И
поскольку реклама и попрошайки надоели
всем еще в той жизни, то промысел этот оказался жутко убыточным и процветал лишь
в дни торжеств.
Особенно много туристов из других секторов привлекала русская
Масленица. В эти дни на улицах и площадях
русского сектора появлялся снег, оплаченный гильдией торговцев, снег ложился и
на загородном спидвее, проложенном
специально для любителей быстрой езды. Но в эти дни по шоссе мчались не
автомобили, а аэросани и гремящие бубенцами
тройки. Устроители жили чучело зимы, возводили нетающие ледяные скульптуры и
торговали блинами, окупая все свои
немалые расходы.
И если глянуть внимательно, то каждый день хотя бы в одном из секторов
великого города мертвых шумел особый,
только этому сектору свойственный праздник.
Так прошло лет... двенадцать, кажется, или тринадцать? Илья Ильич начал
сбиваться со счета. В Городе снег
выпадает по расписанию, и весна, которую ждешь как начало новой жизни, приходит
только после того, как ее оплатили
добрые дяди. Новый год здесь, конечно, празднуют, шумно и со вкусом, но он
быстро забывается, так что сбиться со счету
немудрено. По-настоящему о времени напоминает лишь похудание кошелька.
Неожиданные деньги, полученные от бывших сослуживцев, позволили решить
одну из неприятных проблем -
старость. В свое время Илья Ильич омолодился до сорокалетнего возраста, и теперь
он выглядел как пятидесятилетний.
Лилиана уже дважды напоминала ему, что пора бы омолодиться. Для старожилов это
дело привычное, да и не слишком
дорогое. Поддерживать вещь в порядке куда дешевле, чем мастерить заново, - эта
немудрящая истина справедлива и для
такой вещи, как собственное тело. За пяток мнемонов Илья Ильич вернул себе
сорокалетний возраст, а заодно и
сексуальные способности, которые так ценила требовательная подруга. В охладевших
было отношениях разгорелся новый
огонь, "...и частенько составляли они животное о двух спинах и весело терлись
друг о друга своими телесами", - все-таки
мудрый французский монах знал все о человеческой природе.
Однако даже вечный огонь не может гореть вечно. Для него требуется пища
более серьезная, нежели
добродетельный разврат Лилианы Браун. Находиться рядом становилось просто
неинтересно, и к тому времени, когда
пришла пора омолаживаться в третий раз, отношения сошли на нет. Илья Ильич
подумал и, махнув рукой, не стал
омолаживаться - сэкономил горстку денежек.
Удивительным образом во время последней встречи между ними
проскользнуло что-то напоминающее
человеческие чувства. Оба знали, что это последняя встреча, Лилиана была не так
воспитана, чтобы оставить какую-то
недоговоренность, и потому прямо сказала, что новых свиданий не будет.
- Психоаналитики утверждают, что полового партнера следует менять раз в
семь лет, а мы вместе уже в три раза
дольше. Так что не огорчайся, Илия. Ты мужчина заметный, хоть и русский, так что
легко найдешь себе подходящую пару.
- Была без радости любовь, разлука будет без печали, - процитировал
Илья Ильич.
- Иногда ты выражаешься удивительно поэтично, - заметила Лилиан,
неспешно одеваясь, - тебе следовало бы стать
поэтом.
"Тогда и мнемонов, глядишь, было бы больше", - кисло подумал Илья
Ильич, стихи нежно любивший, но сам не
умеющий сложить и пары строчек.
А Лилиана вдруг, неожиданно и некстати произнесла:
- Дочка у меня скончалась. На той неделе.
- Сколько прожила? - участливо поинтересовался Илья Ильич.
- Семьдесят девять... Хорошая была девочка... Илья Ильич кивнул.
Семьдесят девять - даже для Америки неплохой
возраст, хотя умирать, если к жизни еще остался интерес, обидно в любом самом
преклонном возрасте. К тому же
слышалась во фразе какая-то недоговоренность. "Хорошая девочка, но..." Может
быть, осталась старой девой и род
пресекся, некому стало разглядывать выцветшие фотографии, интересоваться: "А это
кто? Прабабушка? А как ее звали?". А
быть может, просто не слишком часто хорошая девочка вспоминала свою маму,
усадивши родительницу на голодный паек.
Чужая душа - потемки, особенно если это американская душа, которую русскому
въедливому взгляду порой не разглядеть и
за двадцать лет совместного секса.
Казалось бы, и впрямь разлука должна быть без печали, однако последняя
встреча оставила по себе каплю горечи.
Разлука ты, разлука, чужая сторона, американский сектор Города, тихий, по
большей части двухэтажный. Когда нечего
стало рекламировать и нечем кичиться, оказалось, что американцы любят тишину и
спокойствие маленьких городков, а
развлекаться предпочитают в соседних секторах.
Больше Илья Ильич в этом секторе не бывал. На карте Города появилось
еще одно черное пятно - место знакомое,
но куда не хочется заходить.
Как обычно, развеяться Илья Ильич отправился к уйгуру. Неунывающий и не
задумывающийся о смысле жизни
сыщик, сам того не подозревая, служил для Ильи Ильича прекрасным
психотерапевтом. У него не было никаких проблем,
кроме разрешимых, а подобное отношение к жизни тонизирующее действует на прочих
людей. К тому же у Афони была
работа, доступная, казалось бы, любому, однако требующая особого сыщицкого
таланта. Некоторые завидуют чужому
таланту, а Илья Ильич, напротив, радовался, когда Афанасию шел фарт.
На этот раз Афоне подфартило невиданно, хотя единственное, что можно
было понять, это то, что в дрейфующем
ресторанчике идут переговоры. За одним из столиков сидели Афанасий и двое господ
в глухих черных костюмах. Они о
чем-то разговаривали вполголоса, Илья Ильич, разглядев предостерегающий жест
сыщика, не стал подходить и остановился
рядом с хозяином заведения. Сам уйгур стоял за стойкой бара, демонстративно не
глядя в сторону разговаривающих, но
всем видом показывая, что во время бесед в его заведении не мешало бы что-нибудь
заказать. Впрочем, двое в черном были
непробиваемы и намеков не понимали. Они с каменными лицами слушали Афонину
скороговорку, изредка вставляя
краткие фразы. Наконец, сговорившись, оба кивнули и полезли за кошелями. О каких
суммах идет речь, узнать было
невозможно, мнемоны не требуют счета, деньги пересыпались прямо из кошеля в
кошель. Сколько захочет хозяин, столько
и высыпется из назначенной суммы, если, конечно, она имеется в кошельке. А чтобы
лишку заплатить - такого не бывает.
Опять же, получатель тоже в эту минуту не спит и пересыпанную сумму знает с
точностью до последней лямишки. В
любом случае, раз платят из кошеля в кошель, значит, деньги большие, в горсти не
удержишь.
Пересыпав деньги, черные встали и, не обращая внимания на приглашения
встрепенувшегося уйгура, канули в
нихиль, мгновенно скрывшись из глаз. Афоня, насколько можно было судить, ничего
им не передавал.
Оставшись без собеседников, сыщик соблаговолил обратить внимание на
Илью Ильича.
- Вот кстати! - вскричал он. - Сейчас по пельмешкам вдарим и сделку
спрыснем, а то от этих не дождешься...
- Насчет пельмешек я - пас, - сказал Илья Ильич. - Времени нет, -
добавил он, сделав пальцами характерный жест, у
всех европейских народов означающий деньги.
- Time is money! - радостно подхватил Афоня. - Не боись, этого тайму у
меня сегодня много! Пошли, я угощаю.
Знаешь что, ну их, пельмешки! Глухаря жареного закажем под рябиновую настойку. Я
сегодня на год красивой жизни
заработал!
Уйгур уже волок к столику пряно розовеющую водку, пузатые стопки,
берестянку с солью, ножи, блюдо с крепко
замороженным чиром, все то, что поможет приятно скоротать время, покуда
неожиданно заказанный глухарь исходит
соком в жару духовки. Квакер, окончательно обнищавший, был выгнан недавно, и
теперь уйгуру приходилось отдуваться
одному. Впрочем, заказ есть заказ - заказные блюда вдесятеро дороже и, значит,
вдесятеро выгоднее повару.
- И шампанского! - крикнул Афоня, располагаясь за столом и заранее
расстегивая жилетку.
- Что у тебя стряслось? - спросил Илья Ильич, принюхиваясь к рябиновке.
Водка ощутимо сладила, значит, была
настояна по всем правилам, на вымороженной ягоде.
- Человечка нужного отыскал, - похвастался Афоня. - Вот у меня его
сейчас и выкупали.
- Политик какой-нибудь?
- Не-е, за политиком или там артистом знаменитым бригадники бы пришли.
А это - выше бери! - это клан.
- Как это?
- Есть такие кланы у некоторых народов, - охотно пустился объяснять
сыщик. - Живут большими семьями,
родством считаются. Посторонним от них всегда отлуп, а для своих - в лепешку
расшибутся. Короче, вроде наших
староверов. У них в предание память глубоко уходит, родню умершую поминают
часто, потому эти кланы и здесь - самая
сила. Некоторые в Городе особые кварталы держат, и туда так просто не зайдешь,
только за деньги. Другие и вовсе отдельно
от мира живут. У них там строго что при жизни, что по смерти. Своих покойничков
они встретить пытаются сами, заранее
маяки ставят, частой сеткой на поиск выходят, когда кому из их братии помирать
пора. А все-таки и у них промашки
бывают. Тогда они своего выкупают у того, кто его отыщет. С ними даже бригадники
не связываются - возьмут денежки и
отдадут покойника свежаком.
- А где сам объект торга? - спросил Илья Ильич. Водка, выпитая на
голодный желудок, действие оказала
немедленное, строганина и пучок черемши закуской оказались непрочной, так что
Илья Ильич слегка поплыл.
- Скрыт! - многозначительно произнес Афанасий. - А то бы эти двое
сказали: "Пошли, Джонни, домой" - и чем бы
я его удержал? Запомни, земля держится обманом. Фокус-покус такой: вокруг своей
оси вертится, а не падает. Ведь ясно
же, что обман, но культурный... ловкость рук, и никакого мошенничества. Как
только я понял, кого сыскал, так его
припрятал как следует и только потом этих оповестил. Бригадники, конечно,
слупили бы за парня побольше, но мне и так
хватит. Тут, главное, меру знать, а то откусишь больше, чем проглотить можешь,
да и подавишься.
- Так за что они тогда тебе деньги платили? Искали бы себе, глядишь - и
нашли бы.
- Платили за информацию. Запомни, в нашем деле главное лицо - филер. Он
сведения добывает, а в мире ничего
дороже нет. Они мне денежку, я им - компасок. А дальше пусть сами своего Джонни
вызволяют. А отказались бы платить -
я бы его бригадникам продал. Это простого человечка можно при себе недельку
подержать и слегка подоить; со
знаменитостями, с членами кланов и мафией такие штучки не проходят. Их сразу или
своим продаешь, или бригадникам.
Илья Ильич слушал, кивая головой. Ему и прежде приходилось слышать
рассказы о людях, живущих закрытыми
общинами вне Города, но лишь сейчас он увидел их воочию. Люди как люди, ничего
особенного. Хотя рассказывали о них
всякие ужасы. Но ведь должны же и в царстве мертвых существовать страшилки и
легенды. Например, многие всерьез
верят, будто бы святой Антоний, один из богатейших людей загробного царства, до
сих пор живет отшельником, спит среди
нихиля и за полторы тысячи лет не потратил на собственные нужды ни единого
поминальничка. Разумеется, не считая тех,
что автоматом уходят за воздух. Тут уж ничего не поделаешь, обойтись без воздуха
не способен самый аскетичный
анахорет.
А вот поди ж ты, и впрямь, оказывается, существуют эти замкнутые
общества. Вот только ужасы о них зря
рассказывают. Дело такое, единственный человек, которого они захотят удерживать
против его воли, способен разорить
самое богатое и замкнутое общество. Со стороны, возможно, выглядит такая община
скверно, но все обитатели, от главы и
патриарха до самого ничтожного члена общины, находятся там добровольно. Как
сказала когда-то тетя Саша, на том свете
царит идеальная анархия, воплощенная мечта князя Кропоткина. Никто никого и ни к
чему не может принудить силой.
В эту минуту Илья Ильич жестоко завидовал всевозможным сектантам,
масонам и членам сицилийской мафии.
Даже на том свете они держатся вместе. Именно в этой общности, в причастности к
роду скрыто великолепное презрение к
смерти, которое так удивляет современного человека при чтении Илиады и романов о
благородных индейцах.
Афанасий хлопнул вторую стопку, зажевал балычком и крикнул уйгуру:
- Чен, как там мой глухарь?
- Жарится, - последовал ответ.
- Черт с тобой, - Афанасий рубанул воздух ладонью, - пока он там
поспевает, тащи свои пельмешки. Гулять будем!
Калитка со скрипом отворилась (вместо колокольчика у нее, что ли, петли
несмазанные?), во дворе объявились две
странные фигуры. Невысокая девушка, японка или кореянка, в светлом платье до пят
и с корзинкой из рисовой соломки в
руках, вела завернутую в простыню старушку. Вид у старушки был донельзя
испуганный, она судорожно сжимала
простыню у горла, видимо опасаясь, что та упадет и явит посторонним взглядам
иссохшие старушкины мощи. Сразу было
ясно, что азиаточка - вольный сыщик, которому повезло встретить в нихиле
новопреставившуюся душу.
Уйгур спешно метнулся наперерез, заранее сгибаясь в поклоне.
- С прибылью вас, уважаемая, - произнес он почему-то по-португальски.
Впрочем, через секунду Илья Ильич и сам догадался, что кодовая фраза
сказана в расчете на новенькую. Хотя и
непонятно, когда и как уйгур успел разузнать, что старушка разговаривает именно
на этом языке?
- Чен, нам нужна помощь, - пропела азиаточка. - Прежде всего - комната,
где можно спрятаться и переодеться...
- Много постояльцев, комнаты остались только дорогие, - бессовестно
врал Чен.
- Я заплачу, - простонала старушка, видимо более всего страдавшая от
своего непристойного вида. - У меня есть
деньги...
Илья Ильич вспомнил, что Афоня приодел его прямо в нихиле, и глянул на
сыщика с запоздалой благодарностью.
Хотя особой стеснительностью Илья Каровин не отличался и в случае нужды щеголял
бы и голышом. Мертвому стесняться
нечего. А вот бабулька, похоже, попалась целомудренная, и сейчас двое азиатов
безошибочно разыгрывали эту карту.
Проще всего разувать раздетого, это всякий подтвердит. Можно было бы вмешаться,
но Илья Ильич вовремя вспомнил, что
старушке и так повезло - она миновала бригадников. А кореянке тоже есть-пить
надо, да и уйгур на что-то должен
содержать свою таверну. А ведь это штука недешевая, недаром бывший ресторатор
обходится без прислуги, делая все сам.
Почему-то стеснительная старушка совершенно не обращала внимания на
двух глазеющих мужиков, и лишь
некоторое время спустя Илья Ильич сообразил, что столик, за которым они сидят,
неожиданно стал приватным и
посторонние просто не видят сидящих рядом клиентов. За чей счет было создано это
удобство, Илья Ильич гадать не стал.
Во всяком случае, не за его.
- Как тебе девка? - спросил Афоня, кивнув на свою коллегу и нимало не
опасаясь, что его могут услышать. - При
жизни уличной проституткой была в Сингапуре, клиентов отлавливала с пол-оборота.
А здесь сыщицким ремеслом
занимается. Тоже ас - первый класс. На мужчин у нее нюх потрясающий, но и баб,
как видишь, отлавливает.
Уйгур увел новых постояльцев наверх, но уже через минуту вернулся с
блюдом горячих китайских пельменей. И
когда только успевает? Вроде бы никуда особо не торопится, кланяется по полчаса,
а вот поди ж ты... Пельмени, положим,
он прямо готовыми придумал, потому они и дешевые, а вот с остальным - как
управляется?
- Люблю повеселиться, особенно - пожрать! - возгласил Афоня, наваливая
себе пельменей, обильно политых
свежерастопленным маслом и сбрызнутых соевым соусом. - Налетай, - предложил он и
Илье Ильичу, - подешевело!
А ведь в те времена, когда Афанасий служил топтунком в ОГПУ, ни одной
из этих неосознанно цитируемых фраз
в языке еще не бытовало. Здесь обучился всезна
...Закладка в соц.сетях
