Жанр: Драма
Свет в окошке
... позволяет проводить себя до самого дома, значит, она к
себе приглашает. Это все знают. А ты не
пошел. У других девчонок все просто получалось, а у меня вот... я даже не
целовалась ни разу.
- Анюта, - выдохнул Илья Ильич, - смотри, вот твои деньги, много... Ты
же все помнишь, возьми, еще можно все
вернуть! Не уходи, ты мне нужна! Ну что я тут буду без тебя делать?!
Она не ответила словами, лишь отрицательно качнула головой, и в этом
движении утонули все беспомощные
доводы.
Илья Ильич наклонился и поцеловал бесплотные губы.
Долина Лимбо в любую сторону уходит в бесконечность, демонстрируя, что
для человеческой памяти пределов нет.
Думайте, живые, вспоминайте, фантазируйте - сюда вместится все. Но пока что
миллиарды живущих сумели создать лишь
один Город, окруженный океаном нихиля. И одни лишь умершие фантасты утверждают,
что где-то вдали, на космических
расстояниях, располагаются города, в которых обретают посмертие неприлетевшие
инопланетяне. Не верьте
профессиональным брехунам, никого там нет, только блеклая ровность нихиля. И
можно идти в любую сторону, пока
всякое отчаяние не растворится в бескачественной субстанции. Нихиль лечит все,
но никогда не торопится.
Который уже раз топтал Илья Ильич окаянный кисель, шагая неведомо куда.
Позади остались развалины квартала
призраков, теперь можно идти, не думая ни о чем, разве что об Афоне, который
уловит сигнал проснувшегося маяка,
прибежит, прочитает назидание, а потом начнет лечить смирновской монополькой под
уйгурские хичины. Ох, как много и
вкусно приходится питаться в мире невещественном! Набитый желудок тоже хорошо
заглушает боль опустошенной души.
А чем еще заняться покойнику? Лучшее спасение - работа, но ее нет, а
мысль о развлечениях не вызывает ничего,
кроме тошноты. Мудрое спокойствие музеев сейчас не для него, ревущее безумие
спортивных и гладиаторских арен - тем
более. Суматоха маскарадов, надуманные проблемы театральных постановок,
абстракции публичных диспутов (и такие
есть!) - все кажется ненужным и звучит фальшивым диссонансом.
Такое и в прошлой жизни бывало, хотя там никогда не винил себя в чужой
смерти, разве что однажды, когда сдуру
не выгнал с работы вечно пьяного чикировщика и того в конце концов придавило
упавшим стволом. Официально он тогда
отделался легким испугом - выговором и депремированием, тем более что
алкоголиком должен был заниматься мастер. Но
на сердце было скверно, и, чтобы излечиться, Илья Ильич часами бродил по болоту,
продираясь сквозь ракитник и заросли
чистотела.
В Лимбо не росло непролазных кустов и трав, осыпающих брюки дождем
цеплючих семян, тут можно шагать в
любую сторону, и благодетельная усталость обещает явиться не скоро. Остается
простор для медленных, тяжелых мыслей,
что так удачно изгонялись гнусом и паутиной, которая, если вовремя не сбить ее
взмахом руки, налипнет на глаза, губы,
нос... в результате приходится тереть грязную физиономию немытыми ладонями, а
потом мыться темной водой
медленного лесного ручья, постепенно возвращаясь к жизни. В Лимбо есть только
нихиль, душа здесь остается наедине с
собой и в одной себе должна искать силы для обновления.
Какая глупость, он всего лишь вовремя не подумал о ближнем - и вот
человека нет! Причем это уже второй раз. И
если с тетей Сашей он был новичком, дурнем, ничего не понимающим в загробной
жизни, то сейчас обязан был сообразить,
что раз мамаша-убийца явилась сюда, то, значит, Анюта стоит на грани
развоплощения. Мог, обязан был предложить
помощь, даже не зная о проклятых тридцати мнемонах. Так ведь нет, сглотнул
похотливые слюнки и ушел, расхваливая
себя за целомудрие и не думая, что лишил девчонку не только жизни, но и любви,
пусть не настоящей, а куцей, загробной...
хотя бывает ли ненастоящей первая любовь?
Теперь мучайся, старикашка, терпи молчаливый взгляд совести. Хорошо
тем, кто в убогости своей верует в
господа. Они точно знают, что такое хорошо и что такое плохо, все это решено за
них и записано в дряхлых книгах. Плохо
называется грехом, хорошо - праведностью. Праведники будут замаринованы в
райской скуке, грешники зажарены в аду. К
тому же для грешников существует надежда, что любой грех может быть прощен
безудержным милосердием божьим.
Спросить бы Анютину мамашу, простится ли ей убийство младенца, наверняка сказала
бы, что грех отмолен. Крестик-то у
нее посреди декольте болтается, а вот душа давно где-то потеряна, и милосердие
господне, заменившее совесть, тому очень
поспособствовало. А тут - сам большой, сам маленький, не на кого переложить
груз, стой лицом к лицу со своим грехом.
В прежней жизни Илье Ильичу не раз приходилось слышать ханжескиудивленное:
"О каком грехе вы говорите?
Вы же неверующий, значит, никакого греха для вас нет: воруйте, убивайте,
распутничайте... Главное для вас - в милицию не
попасть".
Обычное дело, всякий меряет других по себе. Привыкнув к мысли, что на
небесах сидит грозный надсмотрщик,
добропорядочный христианин перекладывает на бога ответственность за собственные
поступки и искренне полагает, что
если бы не божий запрет, он непременно стал бы насильником и убийцей. Что же,
ему виднее, быть может, он и станет.
Насильничать, убивать, грабить - характерно для рабов, которым вдруг перестала
грозить плетка. Рабы божьи в этом смысле
не являются исключением. А человеку неверующему приходится быть человеком
самому, без помощи божественных кар.
Единственный его помощник - совесть, без которой вполне может обойтись
благопристойный христианин.
И еще от греха удерживает грех.
В грехах мы все - как цветы в росе, Святых между нами нет.
А если ты свят - ты мне не брат, Не друг мне и не сосед.
Я был в беде - как рыба в воде, Я понял закон простой:
Там грешник приходит на помощь, где Отвертывается святой.
Грех - это поступок, за который нас мучает совесть.
"Помилуйте! - возопит христианин. - А если у человека совести нет? Вон,
Анютина мать выбросила
новорожденного младенца на мороз, и ничто в душе не дрогнуло, она что -
безгрешна?" Да, безгрешна. Спросите ее саму, и
она подтвердит, что если грех и был, то давно прощен. Для ее поступка в русском
языке есть другое слово: "преступление", -
жаль, что закон не сумел дотянуться до убийцы. А если бы младенца, по несчастью,
заела свинья, то не было бы и
преступления, ибо для свиней законов не написано и преступать им нечего. Это
было бы злодеяние. Свинью, совершившую
такое, зарежут без суда и закопают подальше от глаз людских. Но никто не назовет
свинью ни грешницей, ни преступницей.
Так они и стоят рядом - три понятия справедливости: грех, преступление,
злодеяние. За грех человек карает себя
сам, за преступление наказывает закон, за злодеяние - обычай. А для бога места
нет, бог и справедливость - понятия
несовместные, так что зря религия пытается подгрести понятие греха под себя.
Человек, раз в жизни испытавший благодетельные муки совести, уже не
станет бездумно творить что ни попадя,
прошлый грех стоит на страже, сохраняя чистоту души. А святой подобен невинному
голубку, которому неведомы жалость
и доброта. Биология давно знает это; заприте в одной клетке двух волков - они
подерутся, но побежденный останется жив.
А возьмите голубка и горлицу, тех, что, по наивному уверению песенки, никогда не
ссорятся. Святая невинность не знает
греха, и дело кончится убийством слабейшего, причем убийством медленным и
жестоким, ибо крошечным клювиком
несподручно убивать. И никто не вспомнит о жалости, жалость и сострадание
доступны лишь тому, кто знает вкус крови.
Благословен будь спасительный грех!
Но порой жизнь складывается так, что прошлые грехи не могут
предусмотреть всего и предупредить от совершения
новых. Такое называется недомыслием, и, когда с человеком случается подобная
беда, ему остается шагать по бесплодной
равнине, не находя в нихиле никакого утешения. Остается думать ни о чем, в сотый
раз пережевывая пресную мысль.
Остается самому себе проповеди читать, да такие, хоть на публичный
диспут с ними выходи... мало ли что еще
можно... нихиль стерпит и растворит все.
Долина Лимбо в любую сторону уходит в бесконечность.
Что-то в беспредельной ровности привлекло внимание. Чуть заметное
темное пятно на сером фоне. Сидящий
человек, позой своей пародирующий не то роденовского мыслителя, не то
Мефистофеля работы Антокольского. Илья
Ильич послушно отправился туда. В первое мгновение ему представилось, что там
мучается новичок, еще не осознавший
окончательно, что за жуть с ним произошла, и оттого особенно перепуганный. В
такую минуту появление рядом обычного
человека, того же Афони - материального и прозаичного до мозга костей, может
сберечь новичку немало нервных клеток,
которые, впрочем, в здешних палестинах вполне благополучно восстанавливаются.
Интересно, как здесь обходятся с душевнобольными? Должно быть,
вылечивают с легкостью, и люди живут,
вспоминая прежнее бытие с недоумением и обидой. Единственная болезнь, которая
считается неизлечимой в мире,
созданном людской памятью, - склероз. Да и то соматические его проявления
исправляются на раз. И все-таки лишние
мучения потому и называются лишними, что их быть не должно.
Илья Ильич побежал, увязая ногами в непрочном грунте. Очень хотелось
закричать: "Иду, сударь, иду!" - но
дурная стеснительность удержала язык, а потом Илья Ильич разглядел, что сидящий
облачен в какую-то накидку и вообще
не выглядит человеком, только что окончившим земной путь. Скорей всего это такой
же бедолага, ушедший в нихиль
подальше от людских глаз.
Хотя нихиль идеально скрадывает шаги, а Илья Ильич так и не выкрикнул
ничего, однако незнакомец немедленно
поднял голову и в упор взглянул на Илью Ильича. И с этой секунды язык уже не
поворачивался называть его незнакомцем,
ибо облик встречного был известен Илье Ильичу с самого школьного детства. Темные
блестящие глаза, темные волосы,
противу всех циркуляров не тупеем завитые, а стриженные под горшок, нос с легкой
горбинкой, уныло нависающий над
черными, без малейшей проседи усами... Новый памятник на Малой Садовой
удивительно точно угадывал внешность этого
человека... хотя, возможно, жители Цитадели с годами начинают походить на свои
изображения, копируя бесчисленные
портреты и монументы.
- Здравствуйте, Николай Васильевич. - Сиплый звук с трудом протиснулся
сквозь перехваченное горло.
Сидящий продолжал смотреть молча, на лице не отражалось никаких чувств,
даже вполне понятного ожидания. И
Илья Ильич подумал вдруг, что не случайно он встретил именно этого человека, ибо
не было на Руси писателя с более
воспаленной совестью, нежели Николай Васильевич Гоголь. Но судьба, послав ему
эту встречу, не станет более помогать,
так что, если желаешь услышать вещее слово, изволь задать непраздный вопрос. И
вот этого-то вопроса, в поисках ответа на
которые мы открываем книги гениев, Илья Ильич и не мог сформулировать.
- Мне... - выдавил он наконец, - нужна ваша помощь.
- Lascitae ogni speranza, voi ch'entrate, - проговорил Гоголь, кажется,
самому себе.
Фраза показалась столь неожиданной, что Илья Ильич, несмотря на
купленное владение языками, не сразу понял,
что было сказано. И лишь потом сообразил, что встреча не зря произошла именно в
нихиле. Человек, понявший суть жизни,
сюда не сбежит, Лимбо - долина отчаяния, а полтора века - срок вполне
достаточный, чтобы вполне отчаяться. Так что не
помощи нужно ждать, а спешить на помощь.
- Николай Васильевич! - с чувством произнес он, мимоходом отметив
неизбывную странность такого простецкого
обращения к великому. - О чем вы? Смотрите, жизнь не кончена, надежда всегда
светит человеку.
Смотреть среди нихиля было особенно некуда, а фраза Декарта "Пока живу
- надеюсь" пришла в голову позже,
вместе с мыслью, что вряд ли Гоголь сильно уважает картезианство. Хотя трудно
сказать, какие взгляды могут образоваться
у человека, умершего полтора столетия назад и все эти годы проведшего в Цитадели
среди самых выдающихся людей.
- Кончена.
И опять слово упало безадресно, сказанное не то самому себе, не то
бесчувственному пространству, но никак не
Илье Ильичу.
- Неправда. - Илья Ильич решил бороться до последнего. - Пускай здесь
нет солнца, земли и неба, но есть люди,
оставшиеся живыми, несмотря на свою смерть. Вы нужны этим людям, и, значит, вы
сами живы.
- Тут нет людей. - Взгляд черных глаз, словно привезенных из Италии,
где Гоголь провел худшие свои годы,
наконец осмысленно остановился на лице Ильи Ильича. - Кругом одни трупы
нарумяненные, а я первый среди вас. Душно...
Почти цитата, произнесенная автором, живо напомнила Илье Ильичу
разговор с отцом, который помнил только то,
что сохранилось в памяти живых. Неужто такая же судьба ждет любого из живущих в
Цитадели? Тогда все, что он сделал
для Илюшки, было зря.
- Не верю, - возразил Илья Ильич таким же не подлежащим обсуждению,
императивным тоном. - Ваши книги,
повести и комедии, вами написанные, продолжают жить там, среди живых. Вас
помнят, читают, любят. О какой смерти вам
можно говорить?
- Смерть души. Книги, написанные по глупости, которые я устал
проклинать, не дают сгнить ветхому Адаму,
отчего нет освобождения душе. Простой земледелец стократ счастливее величайшего
среди избранных: он прожил в нищете
отпущенные ему дни, умер и забыт. За свои малые грехи он отмаялся в здешнем
чистилище и воссоединился с господом, а
те, кто прогремел в мире суетной славой, вынуждены прозябать здесь вечно. Грех
гордыни - страшнейший среди прочих, за
него я и наказан.
- Оставьте. - Илья Ильич уже вполне усвоил манеру говорить, выставляя
точку после всякой фразы. - Есть грехи
страшнейшие. Недавно я видел одну женщину. Она убила свое дитя, но ее
преступление осталось неизвестным. - "Что за
чушь, каким языком я выражаюсь?" - мелькнула неуместная мысль, но остановиться
или сменить лексику Илья Ильич уже
не мог. - За свое преступление она не понесла никакого наказания ни при жизни,
ни сейчас. Скоро она пропьет последние
монеты - и что? - воссоединится с господом? И вообще, о каком чистилище вы
говорите? Вы же православным были при
жизни.
- Я и сейчас православный. А чистилище - это фигура речи, не более. Не
суетному разуму определять строение
мира. Никакого доверия разуму оказывать нельзя, особенно в отношении путей и
препятствий к спасению. Что мы можем
знать о той женщине? Быть может, она страдала от содеянного так, что сполна
искупила свой грех. Недаром же она пьет
горькую чашу.
Илья Ильич усмехнулся, вспомнив отреставрированную, но уже опухающую
морду Анютиной матери. Вот уж
точно - страдалица, такую еще поискать!
Куда-то исчез пиетет перед писателем, которого ставил выше иных и
прочих. Гений сгинул, остался всего лишь
христианин, неотличимый от квакера, что мыл посуду в заведении уйгура. Вера всех
стрижет под одну гребенку и умеет
нивелировать самый могучий ум и самую великую душу.
- А ведь в Цитадели вместе с вами обитают многие святые мужи, отцы
церкви, в том числе и православной... Как
это согласуется с утверждением о наказании за грехи?
- Свят не поп, свята благодать, - раздраженно ответил собеседник. -
Много званых, мало избранных. Значит,
лживая молва зря объявила этих людей безгрешными. Тот, кто устроил сущее,
разбирает самые щекотливые струны души, и
раз эти люди здесь, значит, тому есть причина.
- Удивительной должна быть причина, собравшая в одном месте всех, кем
человечество по праву гордится.
- И тех, кем оно стыдится, тоже, - эхом откликнулся Гоголь. - От нас
ждут смирения, но тщеславие людское не
знает границ, и сюда люди принесли все свои пороки. Игрища, балетные скакания,
разврат и гордыню. И никто не хочет
задуматься, отчего на стенах стоят воины Нимврода и Навуходоносора.
- Тиглатплассара Третьего, - поправил Илья Ильич, который перед штурмом
специально этот вопрос
проштудировал.
Однако Гоголь не заметил поправки или не счел нужным заметить ее.
- Прежде эти люди были ловцы зверей, теперь они ловцы душ. Но ловят они
не для царя небесного, а для своего
господина. Нас стерегут наши собственные пороки, а мы живем, словно внешняя
смерть не касалась нас траурным крылом.
Подумать только, Пушкин до сих пор пишет стихи! Пушкин, который умел видеть
правду, как никто! Зачем и для кого?
- Для людей.
- Здесь нет людей, - заученно повторил Гоголь. - Все умерли. Все!
Разговор слепого с глухим, состоящий из утверждений, всякое из которых
вопреки смыслу и правилам грамматики
заканчивается безапелляционной точкой.
И тогда Илья Ильич задал вопрос, которого не должен был задавать:
- Скажите, а вам не кажется, что на самом деле вы умерли не в пятьдесят
втором году, а в ту минуту, когда
швырнули в огонь вашу книгу?
Сидящий вскочил, замахал руками, крылатка черным нетопырем забилась над
плечом:
- Прочь! Прочь! Дьявол!
Почему-то Илье Ильичу почудилось, что сейчас его швырнет, словно от
стен Цитадели, но все же перед ним был не
древний ассириец, а писатель, проникавший некогда в самые глубины человеческой
души. И как бы ни калечила его
жестокая болезнь, ударить ближнего он не может. Особенно ударить при помощи
ненавистных денег.
Гоголь побежал, тоже без помощи лямишек и мнемонов, увязая ногами в
рыхлом, побежал, как спасается человек
от страшного и отвратного зрелища. Илья Ильич молча смотрел вслед. На сердце
было страшно и отвратно. Еще какая-то
часть души скончалась в эту минуту.
ГЛАВА 8
За день прибыло десяток мнемонов и едва ли не полсотни лямишек. А вроде
бы никаких юбилеев в живом мире не
предвиделось, как и компаний под лозунгом "Вспомнить былое". В прошлый раз
подобная прибыль случилась, когда Юле
задали в школе вычертить генеалогическое древо семьи. Юля была дочерью Лики и
родилась уже после смерти Ильи
Ильича. Собственно говоря, Лика с мужем завели второго ребенка сразу, как только
въехали в освободившуюся квартиру.
Хоть и цинично говорить такие вещи, а куда деваться от правды? Многие семьи
живут ожиданием, когда же наконец
попримрут старики и можно станет вздохнуть чуть свободнее. Хорошо хоть, Лика не
забыла упомянуть его среди старших
родственников, а потом старательная пятиклассница еще выспрашивала маму, и
вместе они даже сыскали в пухлой папке с
документами свидетельство о смерти и орденские книжки, так что даты жизни
оказались не перепутаны, а когда на уроке
спрашивали о предках, воевавших в Отечественной войне, Юля выглядела не хуже
других. А самому Илье Ильичу и
мнемонов досталось, а уж лямишек насыпало от всего пятого "Г" класса.
Получается, что в новых школьных программах
тоже порой проскальзывают положительные моменты.
На этот раз причина для прибыли оказалась совсем иной. В управлении
списывали бумаги, те, что не подлежат
хранению в архивах. А подписей Ильи Ильича на исторических документах не стояло.
Не перекрывал он Енисей и Ангару,
не долбил стокилометровые тоннели, не разворачивал вспять великие реки. Просто
строил дороги, по которым ездят, не
интересуясь, кто клал асфальт. И акты приемки вкупе с дефектными ведомостями
хранят до первого капитального ремонта.
А потом списывают в макулатуру.
Сегодня списывали в макулатуру Илью Ильича. Прорву скоросшивателей с
подшитыми бумагами, давно уже
ненужными, до которых прежде не доходили руки, потащили во двор, где и спалили,
невзирая на недовольство пожарной
охраны. Но прежде документы наскоро просмотрели. Начальство отдало такое
распоряжение порядка ради, а юный
топограф, по блату попавший в управление и в жизни не бывавший в поле, занялся
этим делом на предмет любопытных
редкостей и анекдотов. Люди знающие подтвердят, что именно в старом
делопроизводстве скрыты самые блестящие
нелепицы и удивительные жизненные случаи. На этот раз улов любознательного
чиновника был невелик, бумаги,
составленные Ильей Ильичом, акты, докладные и дефектные ведомости не содержали
материала для бессмертной рубрики
"Нарочно не придумаешь". Зато подпись под документами развеселила молодого
человека чрезвычайно.
- Гляньте, какая фамилия! - воскликнул он, демонстрируя сослуживцам
украшенный печатями лист. - Каровин!
Представляете, через "а" написано!
Первая лямишка скользнула в кошелек Илье Ильичу.
Гоша Дозис, давно уже не Гоша, а Георгии Моисеевич, ведущий специалист,
дослуживающий последние
предпенсионные денечки, подошел, наклонился над столом, листанул бумаги, кивнул,
соглашаясь:
- Был у нас такой. Между прочим, заслуженный строитель.
Это была неправда, не дали Илье Ильичу почетного знака, на пенсию он
уходил в бурное андроповское правление,
когда о наградах и мысли в голову прийти не могло. Но мнемон, доставшийся от
Гоши, оттого не стал менее весом.
- Белорус, наверное, - оторвавшись от компьютера, подала голос одна из
сотрудниц. - У них там так и пишут:
"Карова".
- Бульбеник, - процедил молодой. - Я их знаю, им только бы в город да
на теплое местечко.
"Чем кумушек считать трудиться", - подумал Дозис, и мысль его ясно
донеслась к Илье Ильичу, когда он зажал
полученный мнемон в ладонях.
А вслух постаревший Гоша произнес:
- Этот Каровин, боевой старичок, живчик, можно сказать, тридцать лет
дороги строил, а к нам уже напоследок
явился. Он на дорожном строительстве зубы съел, к нему все наши спецы
консультироваться ходили. И, между прочим, он
всю войну отпахал. На майские приходил, так медали на груди не помешались. И не
юбилейная чешуя, а боевые награды.
Полный кавалер "Славы", между прочим.
Это тоже было преувеличение, "Славу" Илье Ильичу дали всего однажды, за
форсирование Вислы, но слушать
такое было приятно.
- Понятно, - возгласил юный хлыщ, чьим именем Илья Ильич даже
интересоваться не стал. - Да, были люди в ваше
время. Тогда и солнце ярче светило.
- А то нет, что ли? - оскорбился Георгий Моисеевич, и разговор уплыл в
сторону.
Однако в течение дня обиженный невниманием Гоша еще кое-что припомнил о
бывшем коллеге и даже
побеседовал о нем с одним из старых работников, который тоже не позабыл и
фамилию Каровин, и самого Илью Ильича.
Хоть и был приятель из другого отдела, но и ему случалось спрашивать совета у
человека, который всю строительную
мудрость руками превзошел.
А хлыщ, оставивший по себе самое неприятное впечатление, выдрал из дела
лист с подписью и потом несколько
раз развлекал удивительной фамилией знакомых девиц, так что шлейф лямишек
тянулся целую неделю.
Казалось бы, нужно радоваться, за один день прибыло деньжищ на год
аккуратной жизни, но веселья не было.
Илья Ильич понимал, что такого рода всплески будут все реже и реже. Всего-то
дюжина лет прошла со дня его ухода, а он
уже вполне забыт. Родственники, те, что постарше, вспоминают его раз в год,
сослуживцы и бывшие соседи - и того реже.
Приятели, сверстники - все уже здесь и сами мыкаются, экономно расходуя нещедрое
подаяние потомков.
Бурно отметив свое появление в загробном царстве, Илья Ильич быстро
остепенился и жил, ничем особо не
выделяясь из общей среды. Обитал в комнате, которую по старой памяти звал
Илюшкиной, по ристалищам и дорогим
развлекаловкам не ходил, стараясь экономить деньги, которых оставалось не так
много. Отыскал кое-кого из старых
знакомцев, но оказалось, что былые приятельства рассыпаются еще надежнее
родственных связей. Всухую русский человек
вспоминать прошлое не умеет, а загробная денежка - не чета пенсионным грошам, со
временем тутошняя пенсия не растет,
а усыхает. Хорошо тому, у кого правнуков и праправнуков десятками считать можно,
он хоть и на голодном пайке сидит, а
семейная память прокормит. А одиноким да тем, кто от глупости или по иной
причине ограничился одним балованным
дитятей, - им совсем конец приходит. Но и те и другие домой знакомых приглашать
не торопятся, а если и согласятся
встретиться, то где-нибудь на нейтральной территории, так, чтобы каждый платил
за себя сам.
Увы, теперь скромная сумма в полмнемона казалась огромной, и Илья Ильич
начал привыкать, что обедать
каждый день вовсе не обязательно, а можно недельку и попоститься, тратясь лишь
на воздух да на поддержание в порядке
немудрящего быта. Лямишку за комнату (тут главное - следить, чтобы не накопилось
слишком много барахла, иначе будет
дороже), еще лямишку за воду и совсем чуть-чуть на библиотеку. Библиотеки в
Городе имелись в каждом секторе и
поражали взгляд непредставимым богатством фондов и дешевизной обслуживания.
Видимо, это была одна из услуг,
которые дотировались вездесущими бригадниками. За одну лямишку можно было целый
день сидеть в читальном зале, а за
две - взять любую книгу домой на три дня.
Сначала Илья Ильич увлекался посмертным творчеством любимых писателей,
а затем нечувствительно вернулся к
тем книгам, которые читал при жизни. Несколько книг даже купил, хотя книги
стоили недешево, но жить, не имея
возможности снять с полки любимый томик, оказалось выше сил. Рассказы Чехова,
"Повесть о Ходже Насреддине"
Леонида Соловьева и томик избранных стихотворений русских поэтов. Поэтическую
антологию Илья Ильич составил сам и
на следующий день получил от благожелательного библиотекаря готовую книгу. В ту
пору Илью Ильича весьма занимал
вопрос: тетя Саша свою библиотеку тоже заказывала у специалистов или она
настолько любила и помнила эти книги, что
сумела создать их сама? Илья Ильич тоже был страстным книжником, а вот памяти на
прочитанное у него не было.
Книги Гоголя, некогда самые любимые, Илья Ильич перечитывать не смог.
Мучимый праздностью, Илья Ильич попытался посещать бесплатные
мероприятия, но это в большинстве
оказались собрания всяческих сект и тому подобных обществ, так что он зарекся
развлекаться на дармовщинку. Темные
люди, одним своим присутствием выпивающие жизнь из окружающих, есть и среди
мертвых, от таких следует держаться
подальше. Зато на собрании одного из клубов Илья Ильич обустроил личную жизнь.
Хотя, если быть точным, роль Ильи
Ильича в этом деле оказалась совершенно страдательной. Зашел сам не зная зачем,
соблазнившись на вывеску "Клуб" и
надпись на двер
...Закладка в соц.сетях
