Жанр: Драма
В плену у мертвецов
...е позвонил
"нашему" адвокату Сергею Беляку (он защищал наших ребят в деле против Михалкова,
и стал мне близок). "Что делать, Сергей?" Беляк посоветовал написать главам
силовых ведомств: Рушайло, Патрушеву, в Генпрокуратуру.
От себя я решил обратиться непосредственно к генералу Зотову, потому что был
уверен, что это его управление установило у меня свои микрофоны или, как
предостерегал меня Беляк, заложило в укромные уголки по паре патронов, а
возможно и "чек" с наркотиками. И оставило их там дожидаться своего часа.
Оказалось, генерал Зотов уже не работает в Управлении, его возглавляет, как
сказала мне секретарша, генерал Пронин, однофамилец генерала из МВД. Я позвонил
Пронину и договорился о встрече.
У них так и не появились к тому времени явочные квартиры. Потому мы встретились
у музея Маяковского и разговаривали у служебного входа в музей. Опять-таки, эта
сцена уже была воссоздана мною в книге "Моя политическая биография" и здесь я
хотел бы ограничиться лишь общими штрихами. Генерал Пронин - это умерено
животастый мужик пегого цвета с такими седовато-рыжими перьями на голове -
лёгкая куртка и широкий галстук видны были в разрез куртки. На нём имелось, если
не ошибаюсь целых два мобильных телефона, - один в руке, другой в кармане.
Беседовали мы около сорока минут и всё это время как массовик-затейник говорил в
основном я, а он недоверчиво внимал и оглядывал меня. Мой охранник, красивый
блондин Николай стоял поодаль, покуривая, непокрытая голова, открытая грудь. Я
рассказал Пронину о том, что в моей квартире побывали неизвестные, и у меня есть
все основания полагать, что это его люди. Меня даже не очень интересует,
поставили ли они в моей квартире "жучки", - сказал я Пронину, дело для меня куда
более опасное - я не хотел бы, чтобы в один прекрасный день у меня сделали обыск
и нашли бы компромат. Он солгал, что его управление такими вещами не занимается,
но что он узнает. Тогда я предложил ему использовать НБП в борьбе за российские
интересы в странах с большой концентрацией русскоязычного населения. Он внимал
недоверчиво, не особенно возражая, но внутри, должно быть, возмущённый моей
"наглостью". Пройдя всю свою службу в рядах КГБ, он должен был теперь
выслушивать очкастого чудака, у которого под началом было несколько тысяч
отмороженных панков и несколько сотен умных студентов. Думаю, я вызвал у него
отвращение. Думаю, он изрядно приложил руку к моей судьбе, к тому, чтобы меня
арестовали, этот человек с анекдотически "чекистской" фамилией Пронин. У меня
были кое-какие связи, и бывший комитетчик поведал, как Пронин помыкает
сослуживцами, как с презрением гонял низшего по званию открывать бутылки, через
губу роняя унижающие эпитеты. Его ментальность упитанного сотрудника КГБ,
сторонника без сомнения, как все они, самодержавного деспотизма государства над
личностью; и моя ментальность свободного во всех своих проявлениях человека,
вскормленного контр-культурой, и прожившего 20 лет вне России,
взаимоотталкивались, обильно искря. Если бы не появление Путина, генерал
испытывал бы отвращение ко мне в моменты, когда меня показывали бы по телеящику,
но приход к власти их гебешного президента сделал возможным и такое проявление
отвращения, как арест писателя, который "про негров написал". Такие вот мысли
мелькали у меня в тот день, когда я возвращался по обильно текущей Москве домой,
сопровождаемый Николаем. На следующий день я написал письма: Пронину, его
начальнику Патрушеву, письмо Рушайло и письмо прокурору Устинову, где сообщал
одно и то же: у меня в квартире незаконно побывали люди, и, возможно, заложили
мне в квартиру вещи, которые возможно будет мне инкриминировать впоследствии при
обыске, я хочу, чтоб Вы, господа, знали об этом. Рушайло приказал расследовать
историю и послушный начальник 6-го отделения милиции прислал мне бумагу по этому
поводу. Я сам отказался от расследования, так как был уверен, что нарушителей
неприкосновенности моего жилища всё равно не найдут. Все прочие адресаты мне не
ответили.
22 февраля 2000 года III Съезд НБП в пансионате "Зорька" начался с того, что
покойный ныне Саша Бурыгин, майор пограничных войск в запасе, обнаружил в зале
заседаний съезда подслушивающее устройство. Некая грушеподобная металлическая
форма была прикреплена сзади за экраном. Устройство мы отсоединили и без
промедления начали съезд. Часа три ушло у комитетчиков на то, чтобы сообразить,
что устройство отключено нами и, разыскав начальство (было воскресенье),
получить новые директивы. В начале первого часа дня сводный отряд ментов,
топтунов и комитетчиков явился в зал, чтобы заявить, что в зале заложена бомба.
Нас попросили эвакуировать зал. Однако их целью вовсе не являлось закрытие
съезда. Они, напротив, желали пылко, чтоб съезд продолжался. Они лишь поставили
новую подслушку или перебазировали старую. На столе президиума мы увидели
беззастенчивые следы их сапог, свидетельствующие о том, что они установили свой
микрофон высоко где-то, ближе к потолку. Мы спокойно продолжили съезд.
Получалось, что "королевская рать" следила за нами вплотную. Мы, правда, не
догадывались ещё, что ВСЯ королевская рать уже следит за нами, что мы сделались
главным внутренним врагом, после чеченцев, предметом охоты. Об этом нам стали
сообщать несколько позже различные источники.
В апреле 2000 года я направился в Красноярск, Новосибирск и Барнаул. Как
следователи теперь представят эту мою поездку в моём уголовном деле, я ещё не
знаю. По всей вероятности, как часть заговора НБП по захвату Южной Сибири и
Средней Азии. Фантазия у них параноидальная, я высмеял параноиков ФСБ в своей
книге "Охота на Быкова", в частности в той её части, где анализировал
интернетовский текст "Коготь", принадлежащий перу ФСБ. В "Когте" Быкову
приписывались грандиозные цели: расчленить Россию, организовать при помощи
"Татарина" покушение на президента Ельцина и продать Россию ЦРУ.
На самом деле я просто направился в Красноярск, Новосибирск и Барнаул, чтобы
инспектировать тамошние организации НБП. И укрепить их своим приездом. Все три
организации я сам относил к категории "спящих", то есть ничем особенным эти
организации не блистали. Красноярская и Новосибирская находились в перманентном
кризисе (в Новосибирске я до этого побывал в марте 1998 года), а Барнаульская
серенько прозябала под начальством журналиста Жени Берсенёва, имеющего в
Барнауле репутацию забубённого чудака. Вся поездка могла бы и не состояться,
если бы по интернету не пришло мне приглашение из "Авто-Радио" в Красноярске от
его руководителей Ольга Тихомирова и Фёдора Сидоренко писателю Лимонову посетить
их город, они брались оплатить и проезд и пребывание. Я обменялся несколькими
посланиями с Сидоренко и Тихомировым, в результате чего не прилетел на самолёте,
но приехал в купе поезда, но зато не один, а с сопровождающими меня партийцами.
Перед поездкой я посетил в Государственной Думе Михаила Ивановича Лапшина и,
зная, что он депутат ГосДумы от Алтайского края, попросил у Лапшина контактов:
телефонов и адресов в администрации края. Оказалось, я чуть напутал, и Лапшин
является депутатом ГосДумы от Республики Алтай, а не Алтайского края. И всё же
несколькими телефонами Лапшин меня с удовольствием снабдил, в том числе и
телефоном Сергея Николаевича Гречушникова. "Есть только один ещё нетронутый
уголок на земле и это Усть-Коксинский район Республики Алтай, а возглавляет его
Гречушников", - хвалил мне Лапшин свою Республику. "Нет лучше места для отдыха".
Я ответил, что отправляюсь в те места работать, а не отдыхать.
В последней точке нашего маршрута - в Барнауле, встретившись несколько раз с
местной организацией НБП, я вдруг с разочарованием решил, что поездка моя не
достигла цели. То есть без сомнения поездка окажет позитивный эффект на развитие
национал-большевистских организаций района, но результатов придётся долго ждать.
Немедленных же результатов я не достиг. В Красноярской организации, как
обнаружилось, уходит лидер Костя Гордеев, а нового ярко выраженного вожака не
было, хотя и Костя был непримечательным вожаком. Новосибирский лидер был новый,
и пока себя не показал, Берсенёва надо было менять, но менять было не на кого. В
невесёлом настроении я погулял по городу Барнаулу с краеведом Родионовым,
послушал его рассказы об Алтае и Рерихе, о колонии рериховцев в селе Нижний
Уймон, о староверах и Беловодье... Через несколько дней мы наняли себе за полторы
тыщи рублей проводника и в его "Фольксвагене" в середине апреля выехали в горы.
Королевская рать не замедлила возникнуть. Несомненно, что когда я, в самые
последние дни апреля, появился в кабинете Гречушникова в Усть-Коксе, с ним уже
разговаривали до этого люди ФСБ. Потому что Сергей Николаевич был слишком
натянут, куда более натянут, чем следовало быть главе Администрации медвежьего
угла, куда явился всемирно известный писатель. Но он всё же не уклонился от
встречи со мною, поскольку меня рекомендовал Лапшин. На его весах местное
республиканское УФСБ и Лапшин поколебались некоторое время, но свою чашу чуть
перетянул всё же Лапшин. Впрочем всё его содействие закончилось на том, что он
дал нам чиновника, и чиновник отвёл нас по подвесному мосту на турбазу, помог с
размещением.
Уже в первых числах мая я отбыл из Усть-Коксы на Барнаул, а далее, через
Новосибирск, домой в Москву. У меня возникла идея обосноваться на Алтае, -
купить автомобиль, землю, дом, но прежде нужно было заработать денег на всё это.
О том, что нами интересовались эфесбешники, я узнал ещё в тот первый приезд. Об
этом сообщили мне тогда сразу двое, работавший на АЗС в Усть-Коксе парень
Андрей, а также Галина Ивановна Беликова из села Амур, бывшая учительница
литературы и языка в местной школе. У неё мы закупали картошку и другие припасы
и несколько раз останавливались перекусить. Беликовой же сообщил о том, что нами
интересуется ФСБ, директор совхоза в селе Амур, фамилии не помню, алтаец. "Вы
хоть видели их паспорта, кто они такие?" - обратился он к Беликовой, призывая её
к бдительности. Галина Ивановна в ответ разумно отвечала, что ей и в голову не
пришло спрашивать документы у людей, которых к ней привёз друг её дочери. А нас
именно привёз друг её дочери - спортсмен и проводник из Барнаула на своём
"Фольксвагене". Узнав из двух источников, что нас пасёт ФСБ, мы только шутили. А
напрасно. Мы ещё не знали, что они маньяки.
Итак, в мае я был в Москве. Придумал срочно идею "Книги Мёртвых" и предложил её
буквально домогавшимся меня людям из издательства "Лимбус-Пресс". Издательство
заплатило мне 5 тысяч долларов аванса, с тем условием, что последующие 5 тысяч я
получу через семь дней после сдачи и одобрения рукописи. Уже в июле, если не
ошибаюсь, книга была готова, и я имел в кармане 10 тысяч долларов. Как позднее
выяснилось, всё это время королевская рать также прилежно работала днём и ночью,
следя за мной и записывая мои разговоры и в квартире на Калошином переулке и в
штабе партии на 2-ой Фрунзенской. Прилежные мыши сволочной охоты на людей, они
лилипутами суетились у моих башмаков, связывая ноги незримой плесенью и
паутиной. Если они не лежали физически под моей с крошечной Настей супружеской
кроватью, то уж записывали наши с нею звуки, это точно. Возможно собравшись
вечерами во главе с подполковником Кузнецовым его капитаны Эдуард Вадимович и
капитан Кондратьев, прослушивали все вместе звуки совокуплений 58-летнего мужика
и 18-летней девочки, и набухивались от зависти.
Я подозревал, что меня подслушивают, но не думал, что так массивно. Я
предполагал, что подслушивают только телефон. Я совсем упустил из виду, что
накануне 29 января 2000 года над моей квартирой на чердаке обильно ходили и
обильно стучали люди, представившиеся как установщики антенн Бог знает какого
кабельного телевидения. Представились они соседке-активистке пенсионерке Клавдии
Алексеевне, у неё хранился ключ от чердака дома на Калошином переулке. Мне
безусловно трудно представить, что они там нагородили на чердаке, но тогда я,
помню, даже встал на стол и попытался заглянуть в трещину на потолке, не видна
ли из неё миниатюрная видеокамера? Но таковой не обнаружил. Сейчас вот-вот мне
представят километры аудиозаписей, уж они постарались...
Готовясь к отъезду на Алтай я не забыл о королевской рати, но и не думал о ней
ежедневно. Именно тогда, летом 2000 года, но точную дату не помню, произошло
задержание наших ребят национал-большевиков в Псковской области. Их задержали,
целую группу по подозрению в попытке перейти российско-латвийскую границу. На
самом деле ребята даже не находились в приграничной зоне. Задержав их и не
обнаружив в их вещах ничего, за что можно было продолжать задерживать, а тем
паче арестовать, ребят отпустили.
Тут следует, отступив от хронологии, рвануть опять вперёд и оказаться внутри
автомобиля "Волга", везущего в город Барнаул государственного преступника
Савенко. Ночь с 8-го на 9-е апреля 2001 года, трасса "Горно-Алтайск - Барнаул",
часть Чуйского тракта. "Это я сам задерживал Ваших товарищей в Псковской
области", - гнусавит подполковник Кузнецов. Подросток-переросток, он вынимает
без надобности из кармана пистолет и щёлкает затвором. Перепрятывает в другой
карман. Хочет произвести впечатление. "Мы следили за каждым Вашим шагом".
"И тем не менее проебали Соловья, Журкина и Гафарова, всё же уехавших в Ригу", -
комментирую я. Я сижу сзади, я в тулупе, у меня на запястьях наручники.
"Эти Ваши щенки стали лезть изо всех щелей. За тремя не уследили", - пожаловался
Кузнецов. И тотчас спохватился. Его имидж крутого мужика не должен был лишаться
глянца, никаких отколотых граней. "Я сам ссаживал Ваших людей с поезда СанктПетербург
- Калининград. У них были билеты, и мы не имели никакого права их
ссаживать. Но у нас была информация, что они соскочат с поезда в Латвии. Нужно
было их не пустить. Мы всё же насильно ссадили их с поезда в Питере..."
"Подбросив одному из ребят "чек" с гашишем", - встреваю я.
Кузнецов возражает: "Ну этого не было. "Чек" принадлежал ему самому".
"Потому Вы, такие добрые, его не задержали, а "чек" исчез из протокола?".
Кузнецов чуть дольше, чем следует, медлит с ответом, и в любом случае я знаю,
что он врёт. В конце концов история с недопущением нацболов на поезд в СанктПетербурге
- детский лепет в сравнении с их позднейшим осенним доносом на группу
Ильи Шамазова из четырёх человек. Этим дали уехать в том же поезде, но
предупредили латвийские спецслужбы, что к ним направляются на поезде "террористы
- национал-большевики", планирующие совершить террористические акты на
территории Латвии. В результате ребят на месте ждала приёмная комиссия:
спецслужбы Латвии, национальная гвардия, полиция, собаки, вертолёты... То есть за
четырьмя нацболами была устроена общенациональная охота. Если Илья Шамазов
сломал ногу, прыгая из окна поезда, то последнего нацбола удалось взять лишь
через 12 часов в 70 километрах от места десантирования из окна. Просидев семь
месяцев в тюрьме города Даугавпилса, ребята были приговорены каждый к семи
месяцам заключения, вышли из зала суда в июне 2001 года и были депортированы в
Россию.
"Похваляетесь борьбой с пацанами, которые ехали защищать стариков-чекистов и
красных партизан, сидящих в латвийских тюрьмах за то, что храбро воевали в
Отечественную войну. Вам не стыдно?"
"Нет. Мы пытались остановить ваших, но вы всё равно лезли напролом, как
камикадзе-самоубийцы. Только тогда мы сообщили латвийцам. Мы выполнили свой
долг".
"И когда подослали к нам под видом русского предпринимателя из Эстонии вашего
провокатора, он предлагал нам "взорвать что-нибудь в Прибалтике", тоже долг
выполняли".
"Нет, это не мы, мы таким промыслом не занимаемся, - а что приходили, предлагали
взорвать?" По тону Кузнецова не определишь, - врёт он или нет. Он мог бы и
заорать: "Да, посылали, и что?! Куда ты теперь с этим жаловаться пойдёшь,
"вождь", попавший в плен?"
"В самом конце октября бывший член НБП Михаил Сарбучев привёл в штаб некоего
"Валентина" из Эстонии, тот якобы хотел дать денег за публикацию своих
нескольких статей о положении русских в Эстонии, но предложил взорвать, и ребята
тотчас насторожились".
"Бывает", - равнодушно констатировал Кузнецов. Латвийцам информацию мы
передавали, а Валентина не подсылали".
"Предали своих.. Вы, как вы любите повторять, наследники чекистов, сдали
пацанов, ехавших провести мирную акцию в защиту чекистов! Какие вы чекисты,
Михаил Анатольевич, вы охранка! Чекист - это Дзержинский, он просидел большую
часть жизни в тюрьмах, вы - охранка, слепо защищающая любой режим..."
Кузнецов дал по мобильному телефону приказ остановиться передней "Волге", в ней
ехали больной от выпитого Эдуард Вадимович и майор Юсуфов, а между Юсуфовым и
неизвестным мне барнаульцем на заднем сидении был зажат Сергей Аксёнов. Мы
переменили "Волгу" только потому, что подполковнику хотелось, что б я послушал
"его кассету". В первой "Волге", куда мы уселись вначале, магнитофон барахлил,
тянул окончания. Мне дали послушать чекистские шлягеры. "Глеб Жеглов и Володя
Шарапов...", ещё я запомнил шлягер с припевом: "ЧЕКА, она была во все века" "Ну
как?" - спросил, поворачивая ко мне длинное лицо, Кузнецов. "Говно, - сказал
я, - такая себе попса для комитетчиков среднего звена. Ваши лейтенанты так
гоняют откровенный блатняк. А Вам, Михаил Анатольевич, пора привыкать к другим
вкусам, скоро станете эфесбешником высшего звена. Вам за меня, за взятие заимки
одну звезду так уж точно прибавят".
"Мне не нужны звёзды, - высокомерно сказал Кузнецов - Какие хочу все есть".
"Да", - поддержал его Кондратьев умеренно подобострастно. "У Михаила
Анатольевича хватает и звёзд и наград".
"Значит всухомятку стараетесь", - съехидничал я.
"Ну зачем же, - сказал Кузнецов, - отпуск вот дадут. А то я шесть месяцев дома
не бывал, всё национал-большевиков по России ловил".
Я запомнил эти его шесть месяцев. Отсчитывая назад, это означало, что он не был
в Москве март, февраль, январь, декабрь, ноябрь, октябрь. Получалось, что в
октябре он, по всей вероятности, последовал за мной в город Красноярск, а в
ноябре ждал меня в Барнауле. Вероятнее всего под его командованием допрашивали
(или он сам допрашивал) Виктора Золотарёва в ночь с 17 на 18 ноября.
Подполковнику не терпелось в Москву, его заебало ездить за мной по России, он
хотел вышибить из Золотарёва, моего проводника по Алтаю такие показания, которые
позволили бы немедленно арестовать меня. И Кузнецов и его заплечные
перестарались в своём нетерпении. Золотарёв умер от побоев. И тогда Виктора
выбросили из окна. Только что я прочёл в "Коммерсанте", что один из
подозреваемых в деле об исчезновении абитуриенток Алтайского университета выпал
из окна во время следствия. Получается, что у них там в Барнауле модно, чтобы
подследственные вываливались из окна. В одном отдельно взятом Алтайском крае
такая мода? Нет, автор книги "Солнцевская братва", адвокат, утверждает что
выброс трупа из окна - любимый метод конторы. Чтобы замести следы уже
происшедшего убийства или пыток.
Машина пожирала мёрзлую ранневесеннюю дорогу, жирофары исправно крутились. Всё
живое с ужасом прижималось к обочине. ФСБ везёт государственных преступников, и
главный преступник я.
Кузнецов ехал после отличной отходной пьянки, которую ему устроили в
Барнаульском ФСБ. Я пришёл к этому заключению исходя из состояния Эдуарда
Вадимовича, и присовокупив к уликам огромную ногу марала, заднюю ножищу
замеченную мною в УАЗике, в котором нас доставили в Горно-Алтайск из Усть-Коксы.
Вечер и часть ночи барнаульцы и четверо москвичей бухали водку и жрали мясо.
Протокол о задержании составлял одинокий непьющий Юсуфов, да и он исчез быстро.
Они праздновали поимку государственных преступников. На самом деле они жестоко
обломились с поимкой. Я сам слышал, как лейтенанты ФСБ недовольно обменивались
мнениями, закуривая, после того как обыск на пасеке не дал никаких результатов
"Опять неудача!", - сказал один другому зло. "Всю ночь не спали, в такую даль
тащились... и даже ножа перочинного не нашли!"
Кузнецов ехал однако как победитель, переваривал мясо и пережигал водку. И
беседовал со мной как с пленной добычей. Я был у него в меню - заключительное
сладкое блюдо, десерт.
"За что-то я могу тебя уважать, Вениаминыч, ты человек деятельный, не балаболка,
организацию создал. Сопляки, правда, пацаны, но разведка у Вас неплохая, а вот
контрразведка, говно, никакой".
"Никакой", - согласился я.
"За что ты нас, Вениаминыч, так не любишь, вот скажи ты мне... Офицеры, где ваша
честь, ссучились...", - процитировал Кузнецов мою антиэфесбешную статью из
"Лимонки". "Да ты знаешь, как нас месили все эти годы, как уничтожали
безопасность государства?"
"Знаю. Реформировали, уничтожали, месили. Я был тогда за вас. И на Западе когда
жил, за вас был. Меня ещё в 1975, 6 ноября, когда вышла моя статья
"Разочарование" - агентом КГБ стали называть. Теперь вы дождались своего часа...
Пришёл, наконец, выходец из вашего круга и теперь вы месите и уничтожаете..."
"А что, не надо было поставить всему этому предел? Разваливанию Державы?"
"Я это говорил, подполковник, уже четверть века, говорил, когда вы трусливо
выглядывали из-за занавесок на "Лубянке", как ребята из "Памяти" подогнали кран
и снимают Дзержинского. Надо было быть патриотом в 91, 92, 93 годах, тогда это
было ругательное слово. И я был патриотом вперёд всех вас, до приказа быть
патриотом, когда ваша организация послушно устраивала бархатные революции в
странах Восточной Европы..."
"Мы не позволили себе вмешаться, когда снимали Дзержинского, потому что была бы
кровь".
Он опять поставил свою кассету "ЧЕКА - она была во все века" и попросил
остановить машину. "Вениаминыч - чего выпить хочешь?" Он вылез из "Волги".
"Ничего мне от Вас не надо", - сказал я.
"Выпейте, Эдуард Вениаминович, когда ещё придётся" - посоветовал Кондратьев.
"В Лефортово у нас пища неплохая, сам бы ел, простая, солдатская, но все хвалят,
а вот выпьешь, это уже лет через десять", - сказал Кузнецов стоя, у машины и
роясь в карманах пиджака, впрочем беззлобно.
"Пива мне купите, бутылку", - сказал я.
"Вот это правильно", - отреагировал длинноносый тип из Барнаульского ФСБ,
подпиравший меня справа. Тень падала на его лицо от крыши машины и я его плохо
рассмотрел.
Они принесли мне пива, но не предложили мне отстегнуть одну руку из наручника, и
я пил, взявши бутылку двумя руками. В любом случае, тесно зажатый в моём тулупе
между капитаном Кондратьевым и барнаульцем, я не мог ни покачнуться, ни упасть.
Я пил и думал. Я думал о том, что долговязый Кузнецов явно происходит из семьи,
каковую можно определить как советское дворянство, скорее всего его отец был
доктором, дипломатом или учёным. И порода (то есть высокий рост), и словарь,
вполне развитой, и манеры, ни ментовскими, ни лоховскими не назовёшь, всё
указывало на то, что он не из простых. Такой себе рыцарь ствола и кинжала,
Кузнецов незримо бродил в моей жизни по крайней мере с февраля 1999 года и вот
теперь везёт меня в тюрьму. Хотя между ним и мной куда больше общего, чем между
ним и остальными пассажирами машины - его подчинёнными.
"Поедем или полетим?", - спросил я.
"Ну, шутите, Эдуард Вениаминович, конечно, полетите. Вы ещё спросите: По этапу
поведут? Такой важный преступник как Вы может быть доставлен только самолётом".
Когда мы приехали в аэропорт, оказалось, что вылет нашего самолёта оттягивается
на три часа. Комитетчики по инициативе Кузнецова стали пить водку из литровых
бутылей. Занося водку и закуску в машину, где мы сидели с подполковником,
разговаривая. Они были как наши слуги. Я сказал, что хорошо бы передать водки
Сергею Аксёнову в другую машину, запаркованную рядом.
"А вот хуя ему, он высокомерный", - сказал Кузнецов.
"Потому что не сдал меня вам?"
"Да", - односложно ответил Кузнецов. "Не сдал".
Он приказал всем выйти подышать, вынул пистолет и стал опять играться им. И
начал меня вербовать. "Никак ты меня вербуешь, Михаил?", - обратился я к нему
впервые на "ты". "Смотри сюда", - к тому времени одну мою руку пристегнули к
дверце машины, а другой я пил и закусывал. Я изобразил всем известный жест:
положил одну руку на другую в месте сгиба локтевого сустава. Жест этот означает
только одно. "И можешь меня на хуй застрелить тут при попытке к бегству", -
добавил я спокойно.
Он разозлился, но потом злиться раздумал. Мы пошли в столовую, где пообедали и
выпили ещё водки. Со стороны могло бы показаться, что сидят хорошие друзья и
выпивают, и весело беседуют. Между тем Кузнецов говорил, что мне дадут лет 10
или даже 15 и когда я выйду, если выйду, а не загнусь в зоне, то уже и следов не
останется от Национал-Большевистской Партии. "И никакой твой Беляк тебе против
нас не поможет, если ты сидишь и думаешь, что сможешь отмазаться в суде, -
сказал он. - У нас там такие спецы сидят, что только перья от твоего Беляка
посыпятся", - сказал Кузнецов, имея в виду моего адвоката.
Эдуард Вадимович, - пухлый капитан, всю дорогу в Барнаул то блевал, то спал на
переднем сидении второй "Волги". То есть у него было не мужское здоровье, водку
он держать не умел. В самолёте его определили сесть со мною рядом, он ограждал
меня от прохода. Сзади последними поместились Юсуфов и Кузнецов со своими
пистолетами. Кондратьев сел на другом ряду, зажав в угол Сергея Аксёнова.
Вежливый со мной, он буквально каждую минуту шпынял, наезжал, запугивал и толкал
Сергея. Я сказал Кузнецову: "Михаил Анатольевич, скажите своему сатрапу -
капитану, пусть слезет с Сергея. Хули ему надо, ведь всё равно везёте нас в
тюрьму? Чего он измывается над человеком, на котором наручники?" Из поведения
Кондратьева стало понятно, что он - говно-человек по натуре и не трогает меня
потому, что я высоко стою в глазах его босса. Только поэтому. Сонный от выпитой
водки Кузнецов взял Кондратьева за штанину, дотянувшись через проход:
"Отставить, Дима, не измывайся
...Закладка в соц.сетях
