Жанр: Драма
В плену у мертвецов
...ным
прапорщиком.
Я: "Чего вздыхаете?"
Он: "Да надоело всё..."
Я: "Смените жену, любовницу..."
Он: "Э, лучше я сменю работу..."
Всё. Потому что внизу, у лифта меня будет конвоировать уже другой Zoldaten. Он
меня ждёт. Разговор обрывается. Солдаты доносят друг на друга начальству.
Нередки случаи увольнения за неуставные отношения с заключёнными. Неуставными
отношениями могут быть квалифицированны такие случаи: взял сигарету у
заключённого, беседовал с зэком, открыв кормушку дольше чем следует, при этом
смеялся... и подобные же проступки.
В Бастилии Лефортово правит бал штучное, ручное индивидуальное насилие, в то
время как в таких массовых тюрьмах как Бутырка или Матросская тишина насилие
имеет более патриархально-консервативный, расхлябанный характер. В самой большой
тюрьме Москвы, в Матроске сидят до десяти тысяч заключённых. Для сравнения вся
201-я мотострелковая дивизия, контролирующая всю Центральную Азию насчитывает
семь тысяч бойцов.
В Матроске две категории хат. Это "общак" - большие хаты общего режима, и
"спецы" - маленькие хаты специального режима. На "спецу" обычно содержатся
обвиняемые в тяжких преступлениях, особо опасные, склонные к побегу заключённые.
Контингент заключённых "спеца" возможно разделить приблизительно на три
категории: 1) Именно особо тяжкие и особо буйные, с букетами тяжких статей,
короче, такие как я, 2) Коммерсанты, вселившиеся в "спец" за лавэ, поскольку не
хотят сидеть в суете и промискуитете общих камер 3) Стукачи (суки, крысы)
"Лёхи", подсаженные к особо тяжким и буйным. Такой может был на зоне стукачом, а
здесь ему придумали новое погоняло. Спецхаты обычно находятся под сигнализацией,
даже могут быть оснащены видеокамерой. Шконок в спецах от двух до десятка, в
основном шестиместки. Если в хате десять шконок, то могут сидеть и 4 человека, а
могут и 12 или 14.
В "общаках" парятся на общем режиме обвиняемые по лёгким статьям и первоходы. На
общаке от 16 до 32 шконарей. А содержаться в них может от 32 до 100 человек.
Амнистию недавно сделали, разгрузили общаки, но тотчас опять загрузили.
Строгого деления на "спецы" и "общак", вопреки желаниям администрации, всё равно
не существует. Сама же администрация, следуя правилу изоляции подельников друг
от друга, кидает одного на общак, другого на спец, чтоб подальше друг от друга.
В общей хате, когда туда заходишь, прежде всего замечаешь, что как в аэропорту
Шереметьево у двери толпится куча людей. Пробившись сквозь них, видишь длинный
стол-дубок (или он составлен из нескольких) и вдоль него - лавки. По обе
стороны, у стен, поставленные головами к стене стоят шконки. Внизу это
разобщённые отдельные шконки. Как правило от камеры их отделяют висящие
простыни. Поверх разобщенных шконок первого яруса идёт сплошной настил - второй
ярус, так называемая "пальма". На ней сплошным слоем лежат матрацы. На матрацах
спят всплошную мужики. Шконки первого этажа, в особенности те, что ближе к окну,
(к "решке") занимают те, кто стоит в тюрьме на вершине внутритюремной иерархии,
те, кто придерживается "воровского хода" - воры. И престижные персонажи "хаты" -
например "дорожники" - те, кто содержит и работает на ней, - "дорогу" - сложную
сеть верёвочных коммуникаций вне камеры вдоль окон, соединяющую "хату" с другими
"хатами".
Вдали за дубком, может стоять у стены железный ящик или тумбочка, а на ней
телевизор. По сторонам телевизора два (чаще одно) окна. С "решкой",
"ресничками". Обычно окно без стекол, потому "дорожники" зимой работают в пальто
и шапках, а у двери могут стоять люди в трусах. Шконка смотрящего обычно
помещается слева, крайняя к окну. Шконки первого яруса, как уже было сказано,
обыкновенно завешаны простынями.
У самой двери в камеру (в камерах "общака" дверь выходит в хату острым углом и
называется "ледокол", через такую дверь "вертуху" - надзирателю удобнее
наблюдать за жизнью хаты) обычно слева помещается санузел - "дальняк" и раковина
с краном. Там же стоит корзинка для мусора, по-тюремному "Алёнка". Там же, между
перегородкой, называемой "слоник" (отделяет дальняк на высоте по пояс от камеры)
и первыми к ней шконарями есть пространство, называемое "окоп". В окопе живут не
очень уважаемые граждане камеры: бомжи, опущенные, если таковые есть.
Справа от двери, у стены камеры сложены баулы и сумки, принадлежащие
заключённым. Баулы громоздятся до самого потолка, а в остающемся пространстве
положены матрацы. На них живут и спят "шныри" - вспомогательные рабочие хаты.
Это место называется "дача".
Как видим, в тюремном обществе существует ярко выраженная сословно-кастовая
иерархия. Это общество в обществе. В нём приверженцы воровского хода - воры в
законе, авторитеты и смотрящие равноценны - брахманам (жрецы) и кшантриям
(воинам), честные мужики-работяги - это вайшьи, а шныри - шудры, тогда как
опущенные есть неприкасаемые парии тюремного общества. Это в идеале должно было
быть так. Однако вместе с наркотиками в тюрьмы давно проникли и деньги и дух
революционности. По воровским законам хатой должен бы руководить смотрящий. Но
во множестве случаев хатой руководит самая сильная национальная группировка, а
то и денежный мешок, от которого зависит благосостояние, питание хаты, подпитка
её дачками. В некоторых хатах в Матроске, скажем, есть даже души, куда их
поставили на радость себе и обществу богатые "коммерсы". Потому хаты часто
управляются не голым воровским авторитетом вора, но деньгами и наркотой.
Однако всё тюремное общество, все члены его, независимо от места в иерархии, в
любой хате одинаково несут на себе тяжести тюремной жизни. Передают друг другу
те же бациллы, болеют теми же болезнями, сидят на тех же старых вонючих
дальняках, напрягая внутренности. И воры, и суки, и менты. Бывший исполняющий
обязанности Генерального Прокурора Ильюшенко заболел в тюрьме туберкулёзом и
теперь лечится. И Дима Бахур, отсидев в Бутырке, теперь лечится от туберкулёза -
кажется, вылечился. Член Национал - Большевистской Партии. Все зэки - мученики.
Фигура распятого на кресте Христа - есть вселенское, всечеловеческое
олицетворение мучения человека, крест - это вид виселицы, он несёт медленную
смерть. Ещё более медленной виселицей является заключение, лишение свободы,Потрясает несоответствие преступления и наказания. В конце 90-х годов, я помню,
ходил на один из судов над поэтессой Витухновской. Следователи ФСБ долго мучили
и держали в тюрьме более двух лет поэтессу Витухновскую за, в общей сложности,
1,2 грамма различных химических порошков, содержавшихся в 19 бумажных пакетиках
в виде пыли, найденных у Витухновской при обыске. В девятнадцати! Должно быть
это была просто пыль оставшаяся на этих девятнадцати бумажках. Два с лишним года
тюремного заключения за пылевые остатки! Несовместимость преступления и
наказания бросается в этом случае сразу в глаза, поскольку я свёл вину
Витухновской и наказание к общедоступным цифрам. В цифрах несовместимость
выглядит разительно, убийственно, ненормально. В демагогической же,
эмоциональной судебной терминологии обвинение Витухновской в "распространении
наркотиков" звучит устрашающе. В "распространении" её обвинил мальчик-наркоман,
схваченный ФСБ. По статье 228-й "незаконное изготовление, приобретение,
хранение, перевозка, пересылка либо сбыт наркотических средств или психотропных
веществ" наказывается сроком от трёх до пятнадцати лет в зависимости от пункта
статьи. А ведь по статьям с 228 по 233 обвиняется или осуждена треть страны
ГУИН. Главного Управления Исполнения Наказаний!
Преступления осуществлённые в области материальной, такие как кража, например,
должны бы и наказываться в пределах этой же области, либо возмещением
материального ущерба пострадавшему или даже причинением материального ущерба
виновному. А не наказываться убиением тела, психики и духа виновного. Я
безусловно уверен в том, что уже первичное наказание - мучение тюрьмой ещё до
суда - уже есть тяжёлое преступление государства против человека. Своею силою
государство наносит в сотни раз больший удар, чем нанёс виновный.
По сути дела смерть и тюрьма - одно и то же, тюрьма лишь степень смерти.
Страшноватый афоризм - не правда ли? Я - его автор. Первая книга, которую я
написал в тюрьме, была "Священные монстры", - о бронзовых статуях, о великих
людях человечества. Интуитивно я выбрал именно общество бронзовых статуй. Как у
русалки - рыбий, так у меня в тюрьме сразу застыл тяжёлый бронзовый хвост.
Половина меня стала бронзой. Я почувствовал себя ближе к Мэрлин Монро, к
Гитлеру, к Гагарину, Прэсли, Эдит Пиаф, к Ван Гогу и грустному Унгерну, чем к
Насте и членам Национал - Большевистской Партии, пусть они меня извинят, ибо они
- самые близкие мне живые люди.
Тюрьма - обитель скорби. Особенно это верно по отношению к Лефортовской тюрьме -
к русской Бастилии, где царит диктатура одиночества. Где один или двое
сокамерников не в силах взломать твоё личное одиночество. Во многолюдных тюрьмах
"общего пользования" существует противоположная проблема - тюремное общество
затаптывает личное одиночество. В тюрьмах "общего пользования" узника мучают
диктатурой тюремной толпы. Там тебе грозит смерть от затаптывания ногами толпы,
в Лефортово - грозит смерть от своего отражения в зеркале. В Лефортово тебя
незримо высосут мертвецы, в Бутырке или на Матросской тишине тебя растопчут
живые зэка и надзиратели.
Зэки все несчастны. Воры в законе тоже. И самые агрессивные убийцы, те, что
угнетают и чморят сокамерников, также несчастны. Сон моего сокамерника,
"смотрящего" юного бандита Мишки весь сочился страхом. Его агрессивные выпады
против всех и вся, гипотетические угрозы того, что вот он "приедет" со своими
ребятами и разберётся, - были всё попытки сохранить равновесие, исправить крен,
сбалансировать себя. Приедет, разберётся, страшный и несгибаемый Мишка, отлично
знающий стрелковое оружие, современные автомобили, смотрящий Мишка... Передо мной
лежал испуганный пацан, которого страшила чёрная дыра срока, ожидавшая его.
Десять лет - утоли мои печали, десять лет чёрной дыры. Непроницаемые десять.
Если три только года, то ещё светится в черноте обмылочным светом, светится
черно-жёлтое внутри. Три года - это хуйня, они проницаемы... Пять лет это уже
чернее... 1 октября в цементной караулке Лефортовского суда, в караулке номер три,
юный отмороженный рецидивист с третьей ходкой по той же статье 158-й, кража,..
после того как прокурор запросил ему пять лет, но ещё до вынесения приговора,
спустился вниз, счастливый. "Пять, по минимуму запросили, а ведь по этой статье
по этому пункту от пяти до десяти..." Он бегал по караулке, радовался, радовался,
захлёбываясь, рассказывал о предыдущих сроках и отсидках. Потом расстелил куртку
на газетах, улёгся, и стал вдруг тухнуть, как уголёк. Затухать. "Пять лет, -
вдруг сказал он. - это ж до ебени матери как много, целых пять лет!"
Лёха, крыса, стукач, одинокий Каин, тянулся с пола, стараясь увидеть свои мышцы
в зеркало ( в "обезьяну" на жаргоне), вставал на таз, пыжился. Напрягал мышцы
Минотавра, вглядывался в них. Мышцы были его защитой, бронёй от срока, от
тюремных годов, от страха. Больше, мощнее, сильнее, качал он себя, Pumping iron
был этот Лёха Минотавр: "Как, Лимонов, посмотри, подкачался я, да, хорошо
подкачался, а? Прибыль видна или нет? Не стыдно мне будет на воле с такими
мышцами? А где это ты? - спросят, - в спортлагере, да? В тюрьме, вот где, да. -
В тюрьме все доходяги. В тюрьме? Не может быть?!"
Лёха защищался мышцами, бронёй прыщавой спины от страха тюрьмы. Он был как
мощный носорог в доспехах. Казалось, если пройти и задеть его за доспехи, за его
носорожью кожу, то обдерёшься, то на теле будут царапины, борозды...
Я просидел под тяжестью 222-й статьи, части 3-й около пяти месяцев. Я привык. Но
когда на меня сбросили страшные плиты статей 205-й и 208-й, я стал просыпаться
среди ночи. Небо было тёмное, кромешное. Я лежал и пытался спать дальше. У меня
херово получалось дальше. Когда только по одной 205-й статье тебе грозит до 20
лет заключения, то как ты можешь спать дальше? Каждый день в тюрьме - это битва
за себя, против тюрьмы. В войне против тюрьмы невозможно победить один раз и
дальше вдруг перейти в состояние мира, выйти в спокойные воды, где мозг не будет
кипеть в ужасе. В этой войне нужно побеждать каждое утро, с момента, когда
открываешь глаза, нужно воевать каждую минуту и побеждать весь день. Наутро
побеждать опять. Эта война не знает передышек.
Потому я утверждаю, что все мы здесь мученики - толпы татуированных Христов.
Наши мозги кипят, наша психика деформирована, ибо наши нервы рухнули,
расплавившись, как расплавились стальные скелеты зданий Мирового торгового
центра в Нью-Йорке, и сверху их накрыла, всей тяжестью обломков наша психика...
Чудовищное напряжение готово разорвать нас изнутри ежеминутно.
ВСЯ КОРОЛЕВСКАЯ РАТЬ
В начале июня 1997 года в ржавом, мрачном поезде "Душанбе - Москва" мы вернулись
в Москву на Казанский вокзал из Азии. Окна состава защищали решётки, но несмотря
на это половина стекол была выбита. Часть дверей отсутствовала. Состав напоминал
состав 1919 года. На перроне Казанского вокзала нас встретила горстка
родственников и друзей. Мы - это отряд из девяти национал-большевиков со мною во
главе. Мы побывали в Казахстане, Узбекистане и Таджикистане и, проехав только на
поездах 11700 километров, возвратились. 14 июня наше полуподвальное помещение на
2-й Фрунзенской улице, дом 7, служившее нам штабом партии и редакцией газеты
"Лимонка", взорвали. Взрыв пришёлся на 5 часов утра, субботу. Тогда мы терялись
в догадках, кто бы это мог сделать. Дело было ни в том, что у нас не было
врагов, дело было в том, что у нас врагов было слишком много. 18 сентября 1996
года неподалёку от помещения редакции меня дождались, сбили сзади с ног и
избивали ногами в голову. Тогда мы вычислили, что это были люди Лебедя. А кто
взорвал нас? Сегодня я прихожу к выводу, что нас тогда взорвали казахи. Люди из
Комитета Национальной Безопасности Казахстана. Это их стиль. Ведь тогда мы
только что вернулись из их страны, куда ездили не с очень дружественными
намерениями... Нас призвали на 2 мая 1997 года как русскую национальную
организацию поучаствовать в казачьем круге казаки Кокчетава. На круге должен был
быть поднят вопрос об отделении Кокчетавской области от Казахстана. Круг не
состоялся, были аресты, Кокчетавскую область ликвидировали Указом Назарбаева от
4 мая, а мы прокатились по казахской земле в облаке интриг и приключений.
Составными частями облака являлись казахское коварное гостеприимство, бешбармак,
приготовленный майором КНБ Карибаевым, майор цитировал Омара Хайяма; тёмные очки
полковника КНБ Бектасова в Алма-Ате, день рождения Дариги Нурсултановны
Назарбаевой - дочки и моя с ней встреча в Алма-Ате в помещении телеканала
"Хабар". Нам оказали коварное гостеприимство и коварно отправили в страшный
Самарканд. Когда мы не сумели там погибнуть, в Москве нам взорвали штабквартиру.
Чтоб не лезли в Казахские дела. Чтоб не ездили на казачий круг. Чтоб
не зазнавались. Аудио-звуковой привет с вибрациями. Я видел решётку нашего окна,
вплющившуюся в стену штаба, если бы кто-нибудь был там в субботние ранние 5
часов, из этого существа получилась бы котлета.
14 июня 1997 я и увидел впервые офицера Дмитрия Кондратьева, который через
четыре года будет одним из следователей, арестовавших меня на Алтае 7 апреля
2001 года. И так, занавес поднят, и первое действующее лицо появилось на сцене.
С усами, высокий, худой, просто одетый, он явился на место взрыва ещё с одним
типом из ФСБ. (Второго я в моей жизни более не встречал.) Все большие службы уже
находились на месте. Туда сбежались все спецслужбы Москвы, на этот взрыв. Когда
я туда приехал, они распоряжались там, как у себя дома. Помню, что менты стали
наезжать на меня, едва не обвиняя во взрыве нас самих. Кондратьев с сослуживцем
подошли последними. И в стиле конторы, за закрытой дверью, поговорили со мной. Я
обещал им, если что узнаю, немедленно их информировать. В течение последующих
полутора лет Кондратьев, кажется, появлялся в штабе два, три или, может быть,
четыре раза без особенных последствий для нас. Я уже стал забывать о нём, когда
в самом начале января 1999 года он позвонил крайне возбуждённый и попросил
встречи, сказал что одно важное лицо желает со мною встретиться. Но до этого мне
нужно встретиться с ним. При встрече он сообщил, что на Лубянке организовалось
новое Управление по борьбе с политическим экстремизмом и терроризмом, и что его
начальник генерал Зотов хотел бы со мною побеседовать. Что генерал на новой
должности хочет лично поглядеть на лидеров радикальных партий. Я сказал
Кондратьеву, что готов встретиться, мне интересно, я человек живой. Через
некоторое время Кондратьев позвонил и назначил день встречи. Договорились, что
он будет дожидаться меня на улице там, где у эфесбешников вход с Фуркасова
переулка. В назначенный день, это было 29 января, странно, но почему-то
предпочитаемый ФСБ день, далее будет понятно, почему. Я в рваной кожанке и
Костян Локотков, мой охранник, отправились на Фуркасов. Там нас уже ждал попраздничному
оживлённый капитан Кондратьев. Костян остался дожидаться меня, а я
поднялся в здание на Лубянке. Точнее тогда я ещё не знал фамилии Кондратьева,
только имя-отчество своё он оставил мне в день взрыва и номер телефона - Дмитрий
Евгеньевич. В другой книге я уже имел удовольствие описать сцену визита:
запущенные коридоры Лубянки, с облупившимся островками линолеумом пола, толстого
генерала лет пятидесяти в буклированном пиджаке, бегавшего от стола заседаний к
рабочему столу, чтобы процитировать ту или иную сентенцию из газеты "Лимонка".
Кондратьев сидел за столом рядом со мной. Сведения о нас они черпали из нашей
газеты, к такому выводу я пришёл. Среди прочего генерал просил меня признаться,
что мы готовим совместную акцию с шахтёрами. На что я ответил, что нет, не
готовим. Вообще, сказал я генералу, хотите, чтоб мы сидели тихо, помогите нам
зарегистрировать НБП, окажите влияние на Министра Юстиции Крашенинникова. Ведь
это он толкает нашу организацию к радикализму! Генерал сказал, что не может
влиять на МинЮст.
На следующий день, так случилось, команда НБП устроила скандал на съезде
Демократического Выбора России. Ребята встали во время речи Гайдара и
проскандировали "Сталин! Берия! Гулаг!" После некоторого замешательства охрана
комплекса Измайлово, где проходил съезд, стала выводить национал-большевиков из
зала, под взглядами телекамер и фотообъективов. Вечером глядя на телеэкран,
тщеславный Акопян воскликнет радостно: "Вот она, настоящая слава!"
Числа 18-го или 19-го февраля Кондратьев явился на Фрунзенскую с претензиями.
"Вот Вы сказали генералу, что ничего не готовите! А сами на следующий день
провели провокационную акцию на съезде ДВР. Вы солгали генералу. Мы думали о Вас
лучше..." Это конечно не дословный пересказ необычайно возбуждённой для гебешника
речи капитана Кондратьева, но смысл был именно такой. На эти обвинения я резонно
возразил следующее: "Позвольте, Дмитрий, я не работаю у генерала Зотова, это Вы
там работаете. Он спросил меня, готовим ли мы акцию совместно с шахтёрами, я
сказал "нет", и это правда. А вообще-то мы легальная политическая организация и
никому докладывать о нашей деятельности не обязаны. Я же не ваш информатор".
Кондратьев ушёл обиженным. По всей вероятности они приняли проявленный мною в
январе интерес к встрече с генералом, за форму сотрудничества с ними, за
обещающее начало.
Затем случилась провокация 20 февраля. Я уже писал об этом эпизоде истории НБП в
нескольких местах, потому ограничусь здесь лишь кратким пересказом. Узнав об
участии российских "деятелей культуры" в избирательной кампании Президента
Казахстана Назарбаева, мы возмутились тем, что русские помогли переизбраться
антирусскому сукину сыну на престол. И решили ударить по "деятелям". Выбран был
Никита Михалков, как самый известный да ещё и подламывающийся под русского
националиста. 20 февраля должна была состояться в 12 часов презентация для
журналистов фильма "Сибирский цирюльник" в гостинице "Рэдисон-Славянская", а
вечером того же дня - показ фильма "общественности" в Кремлёвском Дворце
Съездов. Около 12 часов национал-большевики разбросали антимихалковские листовки
в "Рэдисон-Славянской" на месте презентации. Двоих нацболов схватили. Около 14
часов национал-большевики обнаружили ящик с "Коктейлями Молотова" на ступеньках,
ведущих в штаб на 2-ой Фрунзенской. В 14 с копейками в штаб ворвались
вооружённые люди... Мы считали до сих пор, что это были МУРовцы. Правда, в тот же
день, прибыв к дверям нашего штаба вместе с адвокатом Беляком, я сказал
журналистам, что допускаю (помимо основной версии: а именно, что Михалков
"заказал" нас Степашину, что "коктейли Молотова" подбросили казахи; а налёт
совершили МУРовцы), что провокацию против нас осуществила Федеральная Служба
Безопасности. И я сослался на визит в штаб накануне капитана Кондратьева, назвав
его по фамилии.
Через пару дней мне позвонил задыхающийся от возмущения Кондратьев. "Я был в
командировке, вернувшись я обнаружил свою фамилию в газете "Сегодня", да как Вы
смели, да как Вы могли, да я мог Вас посадить ещё тогда в 1997-ом, когда вас
взорвали!" Короче, он хотел встретиться. Я встретился с ним на Лубянке. Больше
было негде, в штаб он уже не захотел придти, в здание на Лубянке он по каким-то
своим причинам не желал меня вести, посему мы встретились на улице вблизи входа
на Лубянку с Фуркасова переулка. И стали расхаживать по ул. Дзержинского у входа
в бывший "Гастроном", под бдительным оком Кости Локоткова. Была оттепель,
Кондратьев был в кепке и плаще, усы над губой, он был ещё обиженный, но уже
менее агрессивный. Он примирительно пожаловался, какую мизерную зарплату он
получает, он назвал цифру 1200 рублей, на что я сообщил ему, что вообще ничего
не получаю, а только отдаю. "Это не мы", - клялся он мне, и сказал, что не знает
кто, когда я попытался вытащить из него, кто же устроил нам такую провокацию. И
вновь стал сокрушаться, что его драгоценная фамилия попала в газету "Сегодня".
"Как Вы узнали, кстати говоря, - мою фамилию?" "Позвонил как-то по оставленному
Вами телефону и попросил позвать "Диму" "Кондратьева?" - спросил меня Ваш
дежурный. "Да", - ответил я наугад. "Кондратьев!" - заорал Ваш дежурный".
Капитан Кондратьев скорбно покачал головой. "Узнайте, кто осуществил
провокацию", - попросил я его. Он уклончиво обронил "постараюсь", и добавил:
"Знаете, раньше у нас были явочные квартиры, где мы встречались с нужными
людьми, а сейчас вот на улице приходится..." Его лицо выражало отвращение к
подобному положению вещей.
Перенесёмся теперь на два с лишним года вперёд. Две "Волги" с жирофарами на
крышах несутся из Горно-Алтайска в Барнаул. Ночь с 8 на 9 апреля 2001 года. В
двух "Волгах" государственные преступники: Савенко/Лимонов и Аксёнов, окружённые
офицерами ФСБ. Повернувшись ко мне с переднего сиденья, подполковник Кузнецов
голосом, похожим на голос Сергея Жарикова, солиста группы ДК, выхваляется передо
мной своей осведомленностью. "Извини, но мы знаем даже, с кем ты спишь. Я
присутствовал в вашем помещении ещё в 1999 году, помнишь, когда вам подбросили
коктейли Молотова в штаб. Так я был там ..." При этих словах Кондратьев, сидящий
слева от меня (справа сидит глава ФСБ в Барнауле), заворочался. "Вы же мне тогда
сказали, что это не вы осуществили провокацию?" "Ну в каком-то смысле Дима Вам и
не соврал", - говорит Кузнецов.
"Диму" после той встречи в февральскую оттепель на Фуркасовом переулке и углу
улицы Дзержинского я не видел до утра 7 апреля 2001 года. Когда, указывая на
роющегося в книгах сутулого человека в чёрной вязаной шапке, с видимым животом
под свитером, подполковник Кузнецов злорадно сказал: "Узнаёте Диму, Эдуард
Вениаминович?! Он приходил к Вам после взрыва..." Эдуард Вениаминович только после
этого узнал Диму. После операции захвата шёл обыск в той избушке, где они нас
взяли спящими. Помимо Кондратьева и Кузнецова в обыске участвовали ещё двое
москвичей эфесбешников, толстый рыхлый молодой капитан Эдуард Вадимович (фамилию
его в протоколе обыска я к сожалению не запомнил, начинается, кажется на Ш),
большой поклонник моего таланта, в частности книги "Анатомия Героя", и майор
Юсуфов. Майора я теперь имею удовольствие видеть раз в несколько месяцев, он
входит в состав бригады следователей, работающих над сооружением нашего дела №
171. Юсуфов увеличился ныне вдвое, так как занялся спортом и пьёт некие
спортивные дрожжи. В кабинете у него стоит 32-килограммовая гиря. Юсуфов
морально дистацируется от следствия при всяком удобном случае.
Но вернёмся в 1999 год. После 23 или 24 февраля Кондратьев исчез. И с ним
исчезло ФСБ. Мне следовало бы тогда обратить внимание на это обстоятельство, и
насторожиться, но, неопытный, я не насторожился. Было не до этого. Трагически
погиб в мае Костян Локотков. Осуществив в августе в День Независимости Украины
акцию мирного захвата Клуба Моряков в Севастополе, попали в тюрьму шестнадцать
национал-большевиков. Мы начали кампанию за их вызволение. Странным образом мне
пришлось вспомнить о ФСБ именно в день освобождения наших ребят. 29 января 2000
года я встречал ребят у здания Третьей Пересыльной Тюрьмы. Обнимались,
радовались... А в это самое время в моей квартире на Калошином переулке возились
работники Федеральной Службы Безопасности, устанавливая подслушивающие
устройства. Подслушанные за год данные они сейчас будут использовать против меня
на готовящемся процессе. Я узнал о том, что в квартире у нас побывали чужие
люди, вечером того же дня. Крошечная Настя, возвращаясь от родителей,
обнаружила, что в нашей квартире горит свет. Маленькими серыми глазками умная
крошка увидела группу мужиков у подъезда, а затем несколько оперативников с
рюкзаками на восьмом этаже. Они успели покинуть квартиру. Я тотчас ж
...Закладка в соц.сетях
