Жанр: Драма
В плену у мертвецов
...Я откидываю одеяло и встаю. На мне белые высокие шерстяные
носки, ноги голые. Трусы. Зато плотно защищена грудь двумя футболками и
свитером. "Какое на хуй доброе утро. Тюрьма. И такие статьи как у меня".
Рядом со мною встаёт Иван. Аслан лежит, потому что втроём всё равно не
развернёшься. Иван, в воткнувшихся в задницу трусах, пузатый молодой верзила,
выкладывает только ему понятным способом свои домашние одеяла. Он оденет сейчас
штаны и уляжется в них меж тех же одеял. Только в штанах и в том, что он прячет
простынь, и состоит его "подъём".
Я складываю простынь по длине вдвое, выкладываю её на шконку, прижимаю рукой,
как это делала моя возлюбленная крошка Настенька, всякий раз с болью вспоминая
её. Её жест приглаживания был вызван необходимостью и ленью. Шестнадцатилетняя,
она не выросла тогда выше 1 метра 57 сантиметров, и потому не могла взмахнуть
простынью над кроватью, как взрослый человек. А ещё ей было лень, она была ещё
сонная, глаза ещё закрыты. Думал ли я, что буду каждое утро повторять её жест в
тюрьме. Из-за недостатка места, простынёй не взмахнёшь. Тюремное синее одеяло я
также складываю по длине и покрываю им шконку. Бросаю на одеяло, сорвав её с
вешалки у меня в ногах, - вонючую фуфайку. Иду к дальняку и, открыв кран,
отливаю в вонючую вазу. Если, конечно, первым не прорвался на дальняк Иван.
Отлив, я запрыгиваю в штаны. Натягиваю и застёгиваю куртку и сплю уже в момент
когда ныряю под фуфайку. Подъём есть, но он же и отбой. На следующие пару часов.
Сон впрочем уже не тот. Минут через пять-десять дверь открывают. Приехали за
мусором. Два Zoldaten в фуфайках, с тележкой, а на ней два бака: больший для
общего мусора и меньший - для бутылок и чёрствого хлеба. К счастью Иван плохо и
муторно живёт. Всю ночь он не спит, шелестит газетами, и к подъёму обычно всё
ещё не угомонился. Он изымает кулёк с мусором из нашей корзины и кладёт её в бак
Zoldaten. "Чай?" -осведомляется Zoldaten. "Не, не нужен" - мямлит Иван. Он
вообще плохо говорит. Еврей, он имеет целый букет - "мечта логопеда" во рту.
Иногда трудно понять что он пытается сказать.
Чай у нас свой. Как и два кипятильника. Их чай тёплый, налит прямо из бака на
кухне, и от него хочется ссать. Я долго поначалу пил их тюремный чай, пока мне
не забросили кипятильник. Zoldaten закрывают дверь, Иван сморкается как изверг.
Аслан, тем временем заправивший свою кровать, плюхается обратно, укрыв голову и
ноги рубашками. Я погружаюсь в неглубокий утренний сон. Дёргаюсь как ошпаренный,
если натыкаюсь во сне на мою последнюю любовь - крошечную Настю, и отпихиваю её,
нет, только не это! "Ты жил в Раю, и Рай разрушил сон!" - успевает улыбнуться
гибкая девчонка. "Больше этого у тебя не будет..." "Будет, будет!" - разделываюсь
я с ней поспешно. Она уменьшается, но успевает приподнять платье. На выпуклом
животе школьницы детские трусики с малинкой. Я свирепею. Место покинувшей мою
сетчатку крошки заменяют мои чудовищные уголовные статьи. Их я тоже выпихиваю из
сознания. Слышу, как вдруг воет по-волчьи рядом Аслан. Чечены, они же ночхи -
волки - им следует выть. Повыв - он долго и яростно скрипит зубами. (Позднее, к
одиннадцати, он проснётся и расскажет мне, что видел во сне покойного отца,
стрелял с ним вместе из автомата, обнаружил в колодце антенну и вычислил, что
там находится американский солдат, и открыл по нему огонь).
Из открытого окна дует холодом сентябрьской ночи, я предполагаю, что там
светает. Если встать, то видна жёлтая невысокая стена со спиралью колючки на
ней. За стеной мирное дерево и мирная деревянная грейдерная башня, с сечением
шестиугольника, расширяющаяся к низу. Воля за стеной, там где грейдерная башня,
или всего лишь другая часть тюрьмы, мы не знаем. Если встать, но у меня никакого
желания вставать. В приблизительном сне проходит час. Потому что с семи хрустит
открываемая кормушка. Баландёрша в белом халате. Иногда ей предшествует
Zoldaten. "Завтракаем? Каша манная?" или "Завтракаем?" "Спасибо, нет" - отвечаю
я, приподняв голову. И закрываюсь опять фуфайкой. Последующие минут 30-40
проходят в отбивании атак Насти и уголовных статей. Пытаются прорваться и более
мелкие взрывоопасные предметы: девочка-дощечка Наташка, мои книги, наша с
Настенькой спальня, она, сонная, пьёт утром чай как хитрая лиса из блюдечка.
"Гуляем?" - в кормушке появляется голова Zoldaten, ответственного за гулянье,
как бы начальника смены. "Гуляем". "Через пятнадцать минут". Этому я рад. Всё.
Конец мучениям. Я вскакиваю. Умываюсь. Готовлю леденцы в кулёчке. Готовлю два
куска картона - помещать на них ладони при отжимании. Снимаю куртку. Снаружи,
думаю, градусов десять тепла. При первых же упражнениях станет жарко.
Аслан накрыт с головой. Иван закутан весь кроме лица, рот его открыт и сполз
вниз, большой мятый рот. Болтливого, любящего поспорить и постебаться еврея.
Только однажды они вышли со мной на прогулку. Раз за десять дней.
Умывшись, я нажимаю "вызов". Дежурный открывает кормушку. "Будьте добры
принесите очки". Кормушка закрывается. Я выключаю вызов. Если не выключить -
Zoldaten хлопнет кормушкой - условный сигнал. Мол, выключи.
В зависимости от расторопности через пару минут или более Zoldaten протягивает в
кормушку очки. "И включите, пожалуйста, второй свет!" От повторяемости тюремных
формул противно, но если сменить формулы, то тюремную машину заклинит. Чай пить
нет смысла, не успею, сказано же было, через 15 минут. Они могут растянуться до
получаса или же сократиться до десяти, однако лучше выпить чаю придя с прогулки.
Я наклоняюсь над дубком, включаю ящик, НТВ. Последние минуты перед новостями.
Слева у логотипа НТВ - цифры времени. Разборчиво видны 7, двоеточие, пятёрка, а
вот что следует за пятёркой - неразборчиво. Наконец, вот новости: "Талибы
отвергли ультиматум о выдаче Усамы бен Ладена". "Путин собрал в резиденции
Бочаров Ручей всех своих силовых министров". "Состоялась панихида по высшим
офицерам Генерального Штаба, погибшим в результате катастрофы вертолёта в
Чечне".
Новости лишь кажутся новостями. Что ультиматум предъявлен, мы знали, что Путин
собрал министров, мы знали, что вертолёт с двумя генералами и аж восьмью
полковниками сбили, мы тоже знали. Иллюстративное обеспечение информации
архивное, только панихида свежеотснята, все остальные сюжеты кое-как
проиллюстрированы чёрт знает какими картинками. И всё же - окно в мир. Всё же
эти звуки и это серо-синее изображение расширяет тюремную камеру. Всё же
появляется перспектива: мир снаружи. Иначе мир бы измерялся от Ивановых пяток до
решки на окне.
В замок вставили ключ. Я выключаю телевизор. Беру свои леденцы и картонки, руки
за спину, лицом к двери - жду. Дверь открывается. По тюремным правилам нельзя
выводить зэка одному. Посему за дверью их как минимум двое. Двери открываются.
Да, - двое. Выхожу, поворачиваю налево, и по зелёной дорожке, наверху амфитеатр
- все четыре этажа. Они следуют со мною, один - впереди, другой - сзади. Номера
камер уменьшаются слева, "тридцать один", "тридцать", "двадцать пять", далее
пульт, атланты держат окно, узловая связка буквы "К" - её пазуха. По пути меня
передают друг другу. Те Zoldaten, кто начинал идти со мною, отстали, но зато
идут другие. Всего их скапливается в эти моменты от шести до десяти Zoldaten. От
пульта направо - пересекаю ровно посередине самую длинную черту буквы "К".
Открытая дверь - иду в неё - мимо висящих в шкафу фуфаек и лежащих шапок, затем
налево, и вот два лифта: обе крашеные серые двери. Один уже ждёт открытый - не
спрашивая иду в лифт. В самую глубину. Лифт разделен на два отсека. Из своего -
большего - Zoldaten задвигает за мною скользящую дверь. Сверху, и двери, и
стенки в стекле. Он закрывает лифт. Нажимает кнопку. Едем на крышу.
Прогуливаются в крепости Лефортово на крыше.
Он выходит из лифта. "Идём?" - обращается не ко мне, но к невидимому пока
коллеге. Мне он говорит "Пошли!", выходим вперёд. Там нас ждёт выводящий сегодня
Zoldaten. Загнав нас в прогулочные дворики, он подымется над нами и будет
наблюдать нас сверху, разгуливая над нашими зинданами. Десяток шагов, поворот
направо: пятнадцать дверей в коридоре с обеих сторон с цифрами, - "пятнадцатая"
самая близкая, "первая" - в дальнем конце коридора, - самая неуютная и самая
маленькая. Сегодня мне досталась "четырнадцатая". Едва ли не лучшая. Дверь в неё
открыта. Захожу. Вверху небо в решётку и сетку. Одна четвёртая затянута железным
листом. Прохладно. Облупленный цементный пол. Дико орёт музыка. Это чтобы мы не
могли переговариваться из зиндана в зиндан. Кладу леденцы и картонки на
выщербленную лавку. Небо чистое, холодное, солнечное небо бабьего лета в Москве.
Бля, при мысли "бабье" сжимаю зубы. Долой бабье, вон бабье! Скоро холод, скоро
дожди, скоро зима, зима - хорошо. Не так будет больно сидеть.
Музыка заканчивается. Знакомый голос Ксении Лариной. И её мужа Рената Валиулина.
Повезло. "Эхо Москвы". Подымаюсь на носках, - выношу руки из-за спины перед
собой, - вытягиваю на высоте плеч и приседаю. - Раз! - пошёл. - Два, то же
самое. Перекатываю леденец языком. Три, четыре...
Прогулочные дворики по сути такого же размера, что и камеры. "Первый" дворик
много меньше камеры, "четырнадцатый" дворик шире и больше, конечно. Но дело в
том, что тут есть небо. Видны облака. Когда идёт дождь, я всё равно хожу под
дождём. Ну разве что не ложусь делать отжимания. Воздух, опущенный в зиндан с
неба, в сущности такой же что и на воле.
Сделав сто приседаний, я совершаю бег на месте. Считаю по левой ноге сотню раз.
Затем раскладываю картонки на цементном полу, опускаюсь, кладу ладони на
картонки, вспоминаю тирана Лёху и начинаю дышать, пыхтеть, прижиматься к цементу
и отжиматься. Сделав тридцать раз - встаю. Стены в зиндане из некогда жёлтой
штукатурки. Наложенная комками, неприглаженной, она имитирует что-то, природные
камни, хер его знает, что. Ближе и ниже к полу штукатурка покрыта зелёным
микроскопическим мхом. Только скамейка и жестяная банка, служащая пепельницей и
плевательницей в углу зиндана - вот и вся обстановка, если можно так выразиться,
мебель зиндана.
Когда я сидел с Лёхой, мы не занимались спортом на прогулке. Ни я, ни он.
Относясь к спорту серьёзно, мы планировали день так, чтобы и он и я имели свой
час или более для занятий спортом в камере. Я брал себе два часа. Когда я сидел
с Мишкой, все три с лишним, почти четыре месяца,
я делал на прогулке только часть упражнений: приседания и бег. Отжимания же я
совершал в камере, между полуднем и часом дня, пока Мишка спал. Теперь нас в
камере трое, и я перенёс большую часть упражнений на прогулку. А ещё сотню
отжиманий совершаю после обеда, ближе к вечеру, когда сижу в карцере, в камере
номер тринадцать, куда меня выводят для работы, я там пишу. В любом случае там
холодно, и часам к шести неизбежно следует подвигаться, иначе околеешь и
простудишься.
Точно маньяк, Лёха неизменно ходил со мной на прогулку, бандит Мишка сходил три
или четыре раза, новые сокамерники Аслан и Иван пока сходили один раз. Так что я
нахожусь в прогулочном зиндане в полном одиночестве. Несколько раз я слышал
женский смех, и даже различил голос девушки, говорящей с акцентом. Несколько раз
слышал звук настырного разговора, возможно даже ссоры, и подумал, уж не Лёха ли
Минотавром наезжает на очередного клиента, приближая своё освобождение. Большей
частью слышны лишь чьи-то прыжки. Возможно это герой моей книги "Охота на
Быкова", Анатолий Петрович Быков, бывший председатель Совета Директоров
Красноярского Алюминиевого Комбината, прыгает. А женский смех - это одна из трёх
таджичек, арестованных за провоз наркотиков по тому же делу, что и известный мне
Шамс, - Шамсутдин Ибрагимов. По всей вероятности это одна из трёх таджичек,
возможно женщина по имени Лолита.
"Эхо Москвы" внезапно заменили. Ясно почему в этот раз заменили до срока. Ксения
Ларина и её муж Ренат Валиулин начали тихо разговаривать, Ксения посмеиваясь, о
том, о сём, неспеша, в воскресное утро. Нужного шума, необходимого для того,
чтобы сделать невозможным общение узников из зиндана в зиндан, не возникло.
Посему "Эхо" безжалостно заменили "Авто-Радио". С Ксенией Лариной я знаком.
Несколько леи назад она приглашала меня в студию "Эха", и объявила
радиослушательницам о том, "какой красивый мужик, если б вы знали!" пришёл к ней
в студию. На "Авто-Радио" пошляк завывает о том, что у его любви села батарейка.
Пошляка не вырубишь, и даже не зажмёшь пальцами уши, потому что я должен
отработать свои 300 приседаний, 120 отжиманий и 600 счетов бега... На всё это
уходит более пятидесяти минут времени, потому я интенсивно двигаюсь. Пот льёт у
меня с лица. "Села ба-таа-рейка!" вопит пошляк. Сверху на меня долго стоит и
смотрит самый пожилой, грузный и противный Zoldaten. "Этот работал здесь, когда
ещё здесь расстреливали" - улыбаясь сообщил мне бандит Мишка. Под взглядом
пожилого вертухая я чувствую себя человеком попавшим в плен к обезьянам. Я всё
чаще чувствую себя человеком попавшим в плен к обезьянам. Да так оно и есть.
Истрепав себя, мокрый, я последовательно надеваю на себя одёжки. Как луковица.
Футболку с капюшоном. Затем свитер. Готов к отбытию "домой", в камеру. В руках
очки. В дверь зиндана вставляют ключ. Забираю с лавки леденцы и картонки. Руки
за спину. Выхожу. Следую меж апельсинового цвета дверей зинданов к лифтам. Еду
вниз. Грандиозная архитектура первого этажа встречает меня. Все четыре ножки
буквы "К", во всём блистательном великолепии, в момент, когда через все окна
сияет солнечный день. Прямо театр. Чудо! Сказка! Прелесть. Стражники в мутнозелёном
разводят актёров.
И ведь не всё ещё закончено с внутренним убранством. В 1991 или 92 тюрьму
Лефортово отдали было ментам. Менты - служивые люди сословием попроще, ободрали
храм государственных преступников, лишили его великолепия. Распродали мебель,
разбазарили зелёные ковры. В 1996 году храм вернули в ФСБ. Постепенно новыестарые
хозяева возвращают храму былую прелесть. Появились дорожки зелёного
сукна. В нижнем конце буквы "К" видны скатанные рулоны некоего добра, - дорожки
или макеты. Я уверен их скоро расстелят. И в Бастилии нашей станет совсем уютно.
Меня подвели. У камеры уже ждёт Zoldaten с ключом. Заглядывает в глазок.
Удовлетворенный, открывает. Трупиками спят, укрывшись с головой, и мошенник и
боевик. Обращаюсь к Zoldaten: "Включите дальний свет, пожалуйста!" Включает.
Делаю шаг в камеру. Дверь с лязгом затворяется, ключ, обдирая замок,
поворачивается.
МОЛОДОЙ БАНДИТ
Через пять минут после ухода Лёхи в камеру ввели делового молодого человека в
бейсболке, кофте с капюшоном, синих спортивных брюках с белой полосой лампасов и
карманами. Молодой человек не смотрел на меня совсем, он озабоченно взял из рук
сопровождавших его Zoldaten свои вещи, и только убедившись, что все его пакеты
прибыли с ним, - только после этого познакомился со мной. Через час он уже
изготовил себе салат из огурцов и зелени, залил его майонезом, и стал увлечённо
поедать салат. На свободную шконку рядом с изголовьем кровати молодой человек
положил учебник английского, учебник по бизнесу и иллюстрированный цветной
автомобильный журнал. Впоследствии во все четыре месяца эти три предмета так и
лежали там, на шконке. Лишь однажды я поинтересовался учебником делового
английского. Я решил, что мой новый сосед - проворовавшийся бизнесмен. И ошибся.
Вскоре выяснилось, что у него статья 209 - бандитизм, и 222-я, часть третья.
Когда это выяснилось, я стал называть его бандитом. Он возразил что-то против
прозвища, но неактивно, и я пришёл к выводу, что звание "бандита" ему нравится и
льстит. Как Лёхе, моему первому сокамернику, суке, нравилось когда я называл его
"тиран".
Если "тиран" был толстоногим (он крайне удивился, когда я спросил его, делает ли
он упражнения для ног. "Зачем? У меня свои крепкие..."), то молодой бандит
оказался тонконог как кузнечик, худ, и крайне самонадеян. Ему едва исполнилось
25 лет, но это была его вторая ходка. В первый раз он получил три года, но
отсидел два года. Во время следствия он тогда сидел в СИЗО Матросская тишина,
позднее в лагере в Мордовии. После второго ареста он опять приземлился в уже
хорошо знакомой ему Матроске, и чувствовал там себя как рыба в воде. Однако дело
из суда было отправлено на доследование, ибо в деле (according to Mishka, я
основываюсь только на его словах) обозначился полковник ФСБ, каковой прикрывал
покупку/продажу оружия. И тогда молодого бандита Мишаню, оторвав с корнями от
родимой Матроски, переселили в Лефортово. Как видим, история молодого бандита
Мишани походит на историю Лёхи. Однако Мишаню я ни в чём не подозреваю, и ни от
кого с тех пор ничего предосудительного о нём не слышал. К тому же Лёхина
история старательно скопирована "чекистами" с типовой истории молодого
преступника, оказавшегося в руках у чекистов. Молодой криминал обыкновенно
попадает в СИЗО Лефортово, поскольку один из его подельников принадлежит к
юрисдикции ФСБ.
Упершись спиной в подушку, сидя на кровати, Мишаня ностальгически повествовал
мне о своей сладкой жизни в тюрьме Матросская тишина. Оказывается, там всё
запрещено и всё можно. Потому что, слава Богу, менты хотят жить и потому они все
коррумпированы. На Матроске Мишка сидел на спецу, держал общак и был чуть ли не
смотрящим в хате, так как действительный смотрящий настолько злоупотреблял
наркотиками, что был неспособен к несению своих обязанностей. Потому он поручал
свою работу Мишке. Я полагаю, что Мишка из осторожности не преувеличивал. Он сам
не раз говорил мне, что на тюрьме врать опасно, что иные типы выдают себя за
больших авторитетов и даже воров в законе, но в тюрьме ничего не утаишь, и
разоблачённые самозванцы рано или поздно бывают наказаны. Из рассказов Мишки
выходило, что на Матроске ничего не стоило достать дозу героина, что туда
заносили водку и коньяк. Что на день рождения Мишке занесли пару бутылок
коньяка. В Матроске жарили картошку и мясо на спирали, положенной в специальной
выдолбленной на полу канавке. А чтоб запах не доносился в коридор, вентилятор
сдувал запах в вентиляционную отдушину. На Матроске пекли торты. На Матроске у
Мишки был обслуживающий его человек, сам он не готовил салаты, ему готовили. На
Матроске Мишка имел возможность даже фотографироваться. А главное - на Матроске
Мишку окружали люди его профессии и его мировоззрения - приверженцы "воровского
хода". Мишке было о чём с ними поговорить. "С тобой скучно", - вещал Мишка
снисходительно. "С тобой у меня нет ничего общего. Вот когда мне здесь по ошибке
чекисты посадили в камеру Санька, мы с ним разговаривали трое суток без сна".
Сообразив, что преступники друг друга знают, чекисты наконец рассадили их.
Полагаю, что Мишка в данном случае отстал по фазе. Полагаю, что если бы он
сейчас бы был возвращён в Матросскую тишину, то нашёл бы своих сокамерников
пресными и однообразными, после опыта тюремной жизни с Лефортовским
контингентом. В Лефортово Мишка за год успел посидеть с "Толиком", как он его
называл, Быковым, с коммерческим директором НТВ Антоном Титовым, с израильским
бизнесменом Давидом. Ко мне в камеру 24 он заехал прямиком из хаты 101, прямиком
от Салмана Радуева!
Почему Мишка сидел с таким количеством знаменитостей? Полагаю, что у
администрации Лефортово в отношении выбора для нас сокамерников есть свои
правила, специальная технология. Помимо первого безусловного правила, что
подельники, естественно, не могут сидеть вместе, администрация вне всякого
сомнения строго соблюдает и второе: опасные, значительные люди не должны сидеть
вместе. Меня не посадят в одну хату с Радуевым, это ясно. Тем более не посадят с
Анатолием Быковым, о нём я написал книгу. Революционера не посадят с
революционером. Поскольку опасные люди могут снюхаться и впоследствии, когдалибо
"замутить" вместе какие-либо противоправные дела. Потому администрация
комбинирует, химичит, исхитряется разбавлять нас такими элементами как Мишка. А
таких как он, юных бандитов, в Лефортово немного. Потому его часто переводят из
камеры в камеру.
У Мишки хороший характер. Радуев сдружился с ним и очень не хотел, чтобы Мишку
перевели от него. Он даже ходил просить к начальнику изолятора, чтобы Мишку от
него не переводили. В свою очередь Мишка хорошо отзывался о Радуеве. Он довольно
живо нарисовал мне словесный портрет Радуева. "Когда я впервые вошёл в его хату,
он убирался. Был в тренировочных, и до пояса гол. Как узник Освенцима. Телевизор
работал. Когда Радуев приближался к телевизору, изображение исчезало, так как в
голове у Салмана титановая пластина. Пластину пора вынимать, у него болит от
пластины голова, но для этого нужно ехать в Германию к хирургу, который её
поставил... Ещё у Радуева чужое ухо, стеклянный глаз, он весь собран из частей. Он
оопять отпустил дремучую бороду, носит дымчатые очки. Салман в первую очередь
бизнесмен", - утверждает Мишка. И уверен, что вместе с Радуевым замутит ещё не
одно дело. Когда я высказал сомнение, предположив что Радуеву дадут пожизненное
заключение. Мишка заявил, что ему всё известно, что достигнута договорённость
между следствием и Радуевым и что лет через восемь Радуев будет на свободе и,
кто знает, может быть станет президентом свободной Чечни. От Мишки я узнал, что
Радуев был активным комсомольцем в Чечне, затем юношей уехал в Москву и за
границу, где делал "бизнес", продавал среди прочего поддельный цемент. Когда
Радуев из любопытства приехал в дудаевскую уже Чечню, он вначале не мог понять,
почему его соотечественники ходят небритые, и наладил распространение
одноразовых лезвий.
"Салман - нормальный мужик, у него нет чеченской ментальности", - говорит Мишка.
"У Салмана жена и дети в Малайзии. И бизнес его там". "Весь белый шоколад я
оставил Салману" - такими сентенциями расцвечивал свои беседы со мной Мишка.
Журналист во мне дико завидовал Мишке, потому что в нём все эти сведения о
Радуеве будут навеки похоронены. Если бы я был сокамерником Радуева, то родилась
бы интересная книга. Таким образом сладкая жизнь в Матроске за спиной Мишки, его
настоящие дни в Лефортово проходят рядом с Быковым, Радуевым и Лимоновым.
Впереди его ждёт суд в окружном военном суде на Старом Арбате, рядом со стеной
Цоя, в нескольких сотнях метров от места, где я прожил последние шесть лет. Суд
может дать Мишке как четыре года, и тогда он едва успеет пожить на зоне с
полгодика, едва доедет, может дать и десятку.
Рассказав друг другу самые начальные сведения друг о друге, мы стали жить. И мне
и ему забрасывали жирные дачки, ему - родители или жена, мне - партия. Дачки в
тюрьме очень важны. Дачка - это первая радость тюремной жизни, а в других
тюрьмах, не в Лефортово - без дачек просто не выживешь, загнёшься. Мы с Мишкой
объединили наши дачки и, как правило, первую неделю наслаждались поеданием
свежих салатов и колбасы. Что нас ждёт впереди, ни он, ни я, не знали, и потому
мы сидели друг против друга на шконках, разложив на дубке нашу супер-еду, и
жевали с наслаждением. Будущее могло быть и лучше настоящего, много лучше, могло
образоваться и гнилое голодное будущее. Вглядываясь в него я обнаружил, что он -
красивый парень и походит на актёра, игравшего Алекса в фильме "Механический
апельсин" и Калигулу в фильме "Калигула". Я сказал Мишке об этом, но, увы, он не
видел ни одного из фильмов. В известном смысле Мишка даже аристократ. В его
венах течёт, как он утверждает и дворянская, и французская, и даже армянская
кровь. Отец Мишки, также как и дядя - художник. Он был членом Союза Художников,
но ещё при Советской власти сел за что-то в тюрьму и потому лишился и мастерской
и квартиры в центре. Мишку воспитывали для хорошей жизни, он умеет писать
картины маслом, учился в Щукинском училище на сценарном факультете. Однако вышел
из него не художник и не сценарист, но бандит. Его невинная благородная
внешность мальчика из хорошей семьи скрывает за собой продажу оружия и
организацию бандформирования. Мишку подозревали также в продаже оружия чеченцам
и в трёх убийствах. Но затем "баранов", как он выражается, с него сняли. И
установили, что оружия чеченцам он не продавал. Внешность юного бизнесмена
скрывает человека, решившего жить по воровским законам. Этого мальчика сажали на
зоне в ледяной БУР, где его днём избивали до полусмерти, а ночью те же менты
носили ему еду и извинялись. "Держись, пацан..." Мишка не сдался, и его оставили в
покое. Двоюродный брат его осьмнадцати лет находится сейчас в лагере в Калмыкии,
осужден на 18 лет за двойное убийство. Так что преступность, по-видимому, у
Мишки в крови.
Аккуратненький, Мишка, пообщавшись в Лефортово с различными представителями
разнообразных религий моет, усевшись на дальняк, из бутылки задницу, член, и
причиндалы после каждого посещения дальняка. Делает он это шумно, откровенно и
без стеснения, как настоящий законнорожденный сын тюрьмы. Он (так же как и я
вслед за ним) открыл для себя, что презираемые русскими якобы неопрятные "чурки"
- мусульмане - совершают омовение несколько раз в сутки. И всегда тщательно моют
свои половые органы. В результате соединения различных увиденных им религиозных
практик Мишка создал свой ритуал: он моется, подмывается, отдыхает в субботу, но
не молится ещё. Он вообще чистюля: вырезает все подозрительные места с тела
огурцов и помидоров, срезает бока сыров, чуть на хлебе появляется пятнышко, он
выбрасывает такой хлеб. Помимо обязательной для нас еженедельной бани Мишка моет
горячей водой волосы в середине недели. (Я этого никогда не делаю, привыкнув во
Франции к тому, что нагревание воды дорогое удовольствие.) Он бреется, правда,
не каждый день, но с помощью помазка и крема для бритья. А затем натирает щёки
ароматным кремом. Есть у него и деодоранты. Помимо ежедневного "LM" (от трёх до
шести сигарет в сутки) он курит ещё и невозможно дорогие сигареты "Black
Prince",вызывая зависть наших Zoldaten и приятные ощущения у меня. Иногда я
прошу его за
...Закладка в соц.сетях
