Жанр: Драма
В плену у мертвецов
...рода Пятигорска. А 16 апреля сего года перевозят в Лефортовский
изолятор ФСБ в Москве, чтобы сделать подельником Радуева. Чуть позднее в
Лефортово завозят Турпалали Адгериева. Турпалала заманили в ловушку, позвали
якобы на переговоры, позвал генерал ФСБ, недавно умерший в Чечне от сердечного
приступа. "Сучья проделка", хмуро квалифицирует арест Адгериева Аслан.
"Слабость, бессилие -налицо. Не могут взять в честном бою, - заманили".
"Адгериев - светский парень!" Так характеризует подельника Аслан. Адгериев
участвовал в Первомайской операции. Адгериев - человек Масхадова, он был вицепремьером
у Масхадова и создал что-то вроде Министерства Госбезопасности. Вот
будет суд: генерал Радуев, командир Адгериев и мюрат Алхазуров. С НБП они тоже
попытаются организовать нечто подобное. Они могли бы арестовать и двадцать
человек, но бумажной работы будет в двадцать раз больше. Потому они создают
компактные "террористические" коллективы.
Пятигорская тюрьма по рассказам Аслана - рядовой Ад. Всем тюрьмам де Сада такая
тюрьма будет антитезой. Поскольку в ней подают заключённым особое насилие:
насилие для нищих. Хозяин этой северо-кавказской тюрьмы - азербайджанец,
работают надзирателями несколько осетин, остальной персонал - казаки. Казаки, по
словам Аслана, хуже всех относятся к евреям и чеченам. Евреи по-чеченски
называются "жюготы". Кормят зэка в тюрьме хуже собак. И казаки бьют заключённых,
даже смирных "хозбыков", не делая, по словам Аслана, разницы между русскими,
чеченами и "жюготы".
Для начала Аслана бросили в спецкамеру. Он отметил сырость на стенах и потолке.
За решёткой снаружи находилась псарня. Грязи по колено. Невиданное количество
клопов. "Как листьев в траве, так было клопов", - поэтично выразился Аслан. В
меню пятигорской тюрьмы знаменит суп, так же поэтично называемый зэками
"Аквариум", по-видимому сделанный из кильки. "Рыбные головешки только. Маленькие
головы как геморрой". У Аслана явно поэтическое зрение. Если бы не война, из
него мог бы получиться чеченский поэт. "Аквариум" - очень солёный суп. Ещё зэков
кормят соевым мясом.
"Национализма, - сообщает Аслан, - в пятигорской тюрьме в камерах нет. Все
знают, что это коммерческая война. "Красный Крест" добирается и в Пятигорскую
тюрьму. Но когда они выходят, их бумаги читают. Если что против тюрьмы написано
- то зэков наказывают..."
"А если на иностранных языках? Они же, "Красные Кресты", на иностранных
записывают? Как же персонал читает?" - задаёт вопрос до сих пор спавший Иван.
Въедливый и занудный спорщик, в данном случае Иван прав. "Красный Крест"
приходил и к Аслану, и к Радуеву в Лефортово. Это были французские граждане.
Аслан честно отвечает, что не знает, как вертухи читают бумаги "Красного
Креста". Но случаи отъёма бумаг были.
До меня с Асланом несколько месяцев сидел мой подельник Сергей Аксёнов.
Следователь Баранов (Подполковник, худой с тёмным лицом. Он же один из
следователей и в нашем деле №171, также как и следователь дела Радуева) много
раз подбивал Аслана избить Сергея Аксёнова. "Ну как там сидите, как Аксёнов?"
"Нормально", - обычно отвечал Аслан. "Почему ты, чеченский националист, не
изобьёшь русского националиста Аксёнова?" - подзуживал Баранов. Или говорил:
"Ну, ты ещё не избил Аксёнова?" На что Аслан скромно отвечал (это его манера, он
весь аскетический и сдержанный, скромный), что в тюрьме нет национальностей, все
здесь заключённые. Баранов ходит в коричневой рубашке, с тонким светлым
галстуком. Вид у него приветливый, он всегда улыбается. Но вот подбивал одного
зэка на избиение другого. Мне Аслан сказал, что очень полюбил Серёгу Аксёнова.
То, что я подельник Аксёнова, сразу расположило Аслана в мою пользу. Мне не
пришлось завоёвывать доверие рыжего чеченского боевика. Его доверие до меня уже
завоевал Серёга Аксёнов.
"Зачистки, Эдуард, знаешь как совершаются?" спрашивает Аслан. Он сидит на
корточках у шконки, курит. Только что проснулся. "Развернёт танкист орудие, как
даст по селу... А там женщины, дети... А когда с него спросят, ответ короткий: "Меня
обстреляли..." Контр-террористическая операция, её мать... Генералы решили матчреванш
сыграть. Вот и играют матч. Чечню не выкопаешь, не перенесёшь... В Нальчике
берут за руки и за ноги и об стенку. А то, Эдуард, - апеллирует он ко мне, -
знаешь, что, суки, делают? Раздевают брата и сестру догола и связанных кладут
друг на друга. А у нас, по нашей религии, даже ведь нельзя, чтоб вырез груди
брат у сестры увидел, даже ляжку. Это уже нечисто считается. Какие суки! Бывает
ещё отца привезут и заставляют смотреть на голых детей..." "Убивали русских
лабазановцы, гантемировцы... они были под Черномырдиным. Бараев, сука, людей
воровал. Я был доволен, когда Бараева убили. Воровали журналистов Бараев,
Ахмадов, Арсанов..."
"Русские пацаны с нами тоже воевали, Эдуард. "Хотим научиться вашей
непредсказуемой тактике. Пригодится". - так говорили". "Это люди Кадырова и
Ямадаева воровали русских и дагестанцев. Откуда "джипы" и установки "Град" у
Ямадаева? Их судить надо, братьев Ямадаевых. И братьев Ахмадовых. И Шаманова.
Ещё надо судить Шахрая. Шахрай - это человек, который расизм, национализм развёл
на Северном Кавказе. Он встречался перед первой войной с казаками. "Мы -
русские, тут хозяева!" А другие рабы что ли?"
"Басаев воевать любит. Любит контактный бой. Он без ума от войны. Взрывы домов -
не его стиль. Басаева дагестанцы попросили помочь. Он один раз отказал, второй.
Когда его дагестанская шура попросила - пошёл помогать. Всё это было подстроено
через спецслужбы. Им нужна была к выборам война. Все понимают, что к следующим
выборам войну остановят".
"А что в Чечне у Дудаева плохого было, Эдуард? Мы в Чечне не дали ни один завод
приватизировать. Всё имущество, - сказали, - принадлежит народу. Цены на бензин,
на солярку при Дудаеве не поднимались. Хлеб как стоил рубль, так и стоил".
"Нормальный российский советский офицер в Чечню воевать не поедет. Это уже
выпускники 90-х годов..."
Аслану приснилось, что он украл где-то много мыла. Красного цвета. Он спрятал
его дома и наказал матери: "Когда кончится в доме мыло, - используй это". А сам
взял автомат и пошёл в село. Зашёл в какой-то дом. Там сидели русские мужики,
пиво пили. Аслан взял себе пива и выпил. Автомат у него с собой был 5,45,
любимого им калибра.
Этот сон Аслана, ему просто растолковал Иван. Сообщил, что Аслан намылился на
суд, вероятнее всего. Дагестанский республиканский суд принял к производству
дело Радуева, Адгериева и Алхазурова ещё 23 августа. Согласно УПК дата первого
судебного заседания должна быть назначена не позднее, чем через месяц после
взятия дела в производство. Мы в октябре. Аслан не знает, где состоится
заседание, то ли в Ставрополе, то ли в Махачкале, то ли в Москве. Наименьшая
вероятность существует, что суд будет проводиться в Махачкале. Власти опасаются.
В Махачкале всякое может быть. Всё большее количество дагестанцев переходит к
соблюдению мусульманского образа жизни. Нет, они не становятся ваххабитами...
"Я кричал, в атаку ходил...", - говорит он сегодня, открыв глаза часов в
одиннадцать.
"Ты спрашиваешь или утверждаешь?" - уточняю я.
"Ходил, но вот кричал ли?"
"При мне не кричал. Но с восьми до девяти я был на прогулке".
Аслан сходит со шконки. Суёт ноги в тапочки. Закуривает "Приму" и садится на
корточки. Его излюбленная поза. "Мой тейп от шейха Мансура идёт", - говорит он
гордо. "Мы - настоящие арийцы, все такие как я, блондины". На самом деле, как я
уже отмечал, у него волосы цвета очень тёмного мёда или постаревшей меди. Глаза
серые, кожа красная.
"С автоматом во сне в атаку ходил?"
"Ну да..." Он непонимающе смотрит на меня. Все его сны касаются автомата. Во сне
он всегда неразлучен с автоматом. "Страшный сон, - признаётся он. - Что в мире?"
"В Ставрополе начался суд над пятью участниками нападения на Будёновск", -
сообщаю я. Я знаю, что ему это первостепенно интересно. По "будёновцам" он может
прикинуть и свой срок. Сколько дадут ему?
"Закрытым судят", - констатирует он.
"А вас что, открытым будут?"
"Почему? И нас будут закрытым. По Будёновску у них одних "терпил" около трёх
тысяч. У нас "терпил" много меньше. Дагестанцы нам простили за Кизляр...
Дагестанцы, суки, Басаева спровоцировали, а сами разбежались. Как имам Шамиль,
чеченцев на резню повёл, а сам царю сдался. Шамиль дагестанец был. У нас тоже
такие есть... Перед Второй войной сколько появилось красивых моджахедов: камуфляж
дорогой, борода красивая, автомат дорогой, или даже пулемёт, а как федералы
появились, так только клочья сбритых бород по Тереку плыли. Красавцы эти бежали
из Чечни, а кое-кто и к Кадырову в милиционеры подался... Кадыров, он не чистый
чеченец. И Хазбулатов не чистый, он из кабардинцев, Хазбулатов. Как нечистый, я
заметил, и храбрость не та..."
"Русское Радио" объявляет что чеченские боевики напали на отделение милиции в
селе Бехичу. Один чеченский милиционер убит, одиннадцать ранены. "В здании
отделения, - утверждает радио, - учинён настоящий погром". Аслан, оторвавшись от
книги (он читает, надев очки, детектив. Зрение у него ухудшилось в результате
контузии и касательного ранения в голову), с видимым удовольствием слушает
сообщение. Я заметил, что раньше он скрывал свои чувства. Или выражал своё
удовольствие по поводу событий в Чечне более скрытно. Очевидно он привык ко мне.
"Аслан, а много в Чечне евреев?" - спрашивает Иван. Он проснулся и лежит, живот
вверх, на шконке. Ивану всего 31 год. Это тюрьма, но живот его возвышается
заметным холмом.
" В каждом ауле практически есть чечен-еврей. И есть целый аул из евреев", -
объясняет Аслан. Сокамерники углубляются в проблему кавказских евреев. Выслушав
их, я добавляю мою контрибуцию к проблеме, рассказываю, как шёл однажды в Париже
по одной из глухих улочек вблизи Купола Сорбонны, и нашёл книгу "Сталин". В
картонном ящике среди макулатуры, книг и журналов. Книга издана была в 1937 году
издательством "Файяар", а автором был обозначен некто "имам Рагуза". Книга
оказалась экстремально интересной, в особенности уникальна была та её часть, где
повествовалось о детстве и юности Сталина. Неизвестный мне автор, спрятавшийся
за псевдонимом, отлично знал Кавказ, писал о Кавказе в красочных деталях, а ещё
лучше знал происхождение Сталина и друзей его детства и юности. Автор утверждал,
что мать Сталина - Екатерина - происходила из семьи горских евреев -
разносчиков, что отец её был богатым торговцем. Что мать Сталина была выдана
замуж за сапожника осетина, за необразованного пьяницу. Я позвонил в
издательство "Файяар" и попытался выяснить у них, кто автор опубликованной в их
издательстве полсотни лет назад книги. Кто скрывается за псевдонимом "имам
Рагуза". Ответа мне дать не смогли, сказали что все архивы издательства погибли
в период Оккупации и Сопротивления и никто в издательстве не знает ничего об
"имаме Рагуза"...
Аслан, выслушав мой рассказ, сообщил что чечены - евреи не горят желанием
умереть за Родину, и многие об этом открыто говорят. У евреев детей воспитывает
мать, - говорит Аслан. Отсюда все беды. К женщинам Аслан относится крайне
жёстко. Рассказал, как русский тракторист из станицы Червлёной покончил
самоубийством - сенокосилкой снёс себе голову, предварительно сняв с сенокосилки
чехол; после того как застал свою жену ебущейся в кукурузе с армянином. "У нас в
селе все знали, что она гулящая. Ему говорили - у тебя жена со всеми спит,
выгони её или убей. Нужно было убить жену и прикопать", - спокойно вещает Аслан
со шконки, сидя. "Женщина ведь это твоя вещь..."
Разговор переходит к чеченским нравам. "У нас пацан везде за отцом следует, чуть
подрос. Отец играет в карты, ругается, рассказывает истории, как он там
подрался, здесь подрался. Хвалится дракой. Это откладывается в памяти чеченского
мальчика. Чеченского мальчика воспитывает отец..."
По радио сообщают, что в Курчалоевском районе погиб Салман Абоев, полковникмент.
"Вот, эта сука погибла, хорошо!" - радуется Аслан. "Это Кадыров сделал его
полковником, какой он полковник... Вор он. Дом отстроил себе, - мрамором украшен.
Сын ездил в школу за 200 метров в джипе "Гранд-Чероки". Сына школьники один раз
взорвали, бросили гранату в джип".
"Я считал, что хоть вы друг за друга, чеченцы, а вы враждуете как русские".
"А мы друг за друга. Те, кто солдаты, подчинённые им всё прощается. Виноват
только лидер. Тот, кто главный, ну, может, второй человек наказывается,
остальные чеченцы - братья". Из рассказов Аслана вырастает чеченское общество -
крайне консервативное, даже реакционное. Где брат не может увидеть даже кусок
обнажённой кожи сестры. Одновременно это храброе общество. Наказ чеченских
командиров своим бойцам звучит примерно так: "Попадёте в плен, будут пытать, не
молчите, называйте командиров. Меня называйте! Если не скажешь, русские убьют
тебя. Мы - небольшой народ. Потому вы должны беречь себя, чтобы роды ваши
продолжались. Особенно молодые, бездетные, берегите себя".
"Аслан, как будет "здравствуйте" по-чеченски?"
"Много есть выражений. На улице, подходя к незнакомым говоришь "Салям алейкум"
Если встретился с кем-то, то говоришь: "Марш вохыл" или "марш воыл". Это значит
"Проходи свободным!"
"А как будет "до свиданья", Аслан?"
"Адэкюэль", -жизнь чтоб твоя лучше была"
Слова чеченского языка похожи на французские слова, делаю я вывод. "Марш" может
быть произведено от французского глагола "marcher" - ходить, маршировать. А
какое само по себе пожелание гордое "проходи" или "ходи свободным!" Рядом может
быть поставлена, впрочем, тоже гордая воровская клятва: "Век свободы не видать!"
Когда началась Первая Чеченская война, национал-большевики её шумно
приветствовали. "Да здравствует война!" - был лозунг "Лимонки" №2. Я тогда не
был знаком с Асланом. Я не уверен, что мы убрали бы лозунг, если бы я был знаком
с Асланом, в конце концов политический лидер себе не принадлежит, и его личные
симпатии - всего лишь его личные симпатии), но истолковывали мы бы лозунг поиному.
Это не подлежит сомнению.
Иван с ненавистью смотрит на "талибов" по ящику. "Во, обезьяны!" Я, поглядев на
фотографии лиц, объявленных американцами угонщиками самолётов, устремившими их
затем в террористическую атаку на Мировой Торговый Центр, имел неосторожность
сказать о Мохаммеде Атта, что у него "доброе лицо человека в очках". Иван на
взвинченных тонах сказал, что угонщики - "больные люди". Я возразил: "Эти люди -
герои, а у тебя, Иван, идеал - человек - прямая кишка, в рот - еда, из задницы -
дерьмо. Ты не понимаешь, Иван, героизма, на хочешь понять, что люди, вонзившиеся
в Американские башни, сделали это в особом состоянии духа. Они - герои..."
"В атаке, - поддержал меня Аслан, - даже смерти ищешь. Умереть даже хочется". Я
встретил в жизни совсем не много людей, способных отстаивать подобную точку
зрения. Она не современна и не своевременна в европейском обществе. Аслан сделан
из того же теста, что и анонимные герои, погибшие в самолётах. Он скотовод,
человек от кошары и от трактора. Он средневековый Человек. И воин.
Ещё один сон Аслана. "Я бегу, автомат в правой руке, разгрузка - в левой. Смотрю
конные милиционеры. Я по ним стрельбу открыл. А автомат не стреляет. Бегу, где
бы спрятаться. А там наши чеченские пожарные. Я обращаюсь к ним, - "Спрячьте
меня скорее. У меня патроны кончились!" Они прячут. А я их вовсю крою, почему
они от войны укрылись. Родину не хотят защищать".
Аслан придвигается к чёрному телу телевизора всякий раз, когда говорят о Чечне
или он видит на экране чеченца. Недавние стычки в Гудермесе и Аргуне дали ему
хорошее настроение. Совершив омовение он залезает на шконку молиться. "Аллах!" -
обращается он к Богу.
ТАТУИРОВАННЫЕ ХРИСТЫ...
Преступление - одна область реальности, наказание - совсем иная область.
Пойманный преступник становится заключённым.
Зэк одет унизительно. Когда анархиста князя Кропоткина привезли в
Петропавловскую крепость в Петербурге, его заставили надеть жёлтый халат и
длинные зелёные шерстяные чулки. Это было унизительно. Когда меня кинули 9
апреля в Лефортово, у меня отобрали мои вещи и выдали брюки и куртку - темносинего
цвета, без подкладки, хлопчато-бумажные. Вызвала эта одежда у меня
неприятные ассоциации с робой, которую дают приговорённому к казни на
электрическом стуле. Я быстро, впрочем, уверил себя, что лефортовский костюмчик
похож на китайскую крестьянскую робу. Такой носил Мао. Стало легче.
Власти всегда хотели высмеять заключённых, унизить их, дать им нелепую одежду
неестественных цветов. Преступников вываливали в смоле, а затем в пухе и перьях.
Христа везли на осле, усадив лицом назад. Инквизиция одевала своих жертв в
шутовские колпаки. Если обратиться у Умберто Эко, этот специалист по
средневековью приведёт сотни примеров.
В больших тюрьмах в камерах общего режима зэки ходят в трусах. Поскольку зэков
много, воздух раскалён десятками тел, пот льётся ручьями, Можно в туалет не
ходить, вся выпитая вода выходит через поры. Если зэки одеты, то они в банных
шлёпанцах, в спортивных шароварах и в футболках. Иная одежда требуется зэку
только для свиданки, для встреч с адвокатом, для выездов в суд и на этап.
Обыватель изредка может увидеть дикие физиономии и полуголые тела зэков по
телевизору (заснятые храбрым оператором по разрешению предприимчивого начальника
тюрьмы) - в родной им стихии, в мокрой горячей дыре камеры. Грубо остриженные,
полуголые, деформированные, с выражениями лица, соответствующиму состоянию их
психики, зэки не могут нравиться обывателю. Но они и сами себе в таком виде не
нравятся и ненавистны. Они с удовольствием бы оделись в чистые, отглаженные
костюмы и избавились бы от агрессивно-страдальческих выражений лиц. Искусанные
клопами и тюремными комарами, с расчёсанными в кровавые раны руками, с язвами,
бедная, вонючая толпа. Российская тюрьма очень похожа на больничку для нищих.
Потому что и в тюрьме и в больничке ты лежишь, сидишь, ходишь беспомощным,
переодетым в костюм больного: нижнее бельё, тапочки, халат. В тюрьме ты переодет
в банные вьетнамки или шлёпанцы, в тренировочные, не стесняющие движения
домашние штаны. Лишённый ботинок, каблуков, шнурков,ремешка на брюках, лишённый
часов, - ты лишён строгой подтянутой мужественности, стержня в одежде. Тебе
оставлено лишь бесформенное, халатообразное, округлое, рыхлое, женское.
Бессильное. В этом твоём облике тебе осталось лишь подчиняться.
Ты сидишь, лежишь, ждёшь, пока твои следователи безнаказанно фабрикуют дело,
запугивают твоих подельников в тюрьме и свидетелей на воле, добывают
доказательства своей фантазии и не торопятся при этом. Ты пролёживаешь бока,
ноги твои атрофируются, потому что ты ходишь лишь час на прогулке, руки твои
атрофируются, потому что ты (если не занимаешься жалким тюремным спортом) не
работаешь ими. Твоя сексуальная жизнь сведена к мастурбации под одеялом, втайне
от сокамерников. Твоя психическая жизнь - полный разлом и кошмар. Мозг твой
шокирован и страдает от безделия и бессилия. Мозг привык повелевать твоим телом,
а в тюрьме он не повелевает твоим телом, он испуганно наблюдает, как телом
повелевают чужие.
Кровожадный, требующий на референдумах смертной казни, обыватель не понимает
трагедии заключённого. Не способны понять её и те, кто решает судьбу
заключённого. Ни следователь, ни судья, ни прокурор не провели в тюрьме и суток.
Я спросил старшего следователя по особо важным делам подполковника Олега Шишкина
что-то по архитектуре Лефортово и с удивлением узнал, что он вообще не бывал в
нашей тюрьме. Следственный корпус, между тем, соединяется с тюремным одной
дверью. Однако следователь никогда не был в тюрьме, где содержатся обвиняемые им
люди. Он посетил тюрьму (это не было Лефортово) всего один раз, когда был
студентом, в составе группы, находился в тюрьме минут тридцать. По Российскому
Уголовному Кодексу по статье 158-й, "кража", человек, пойманный за кражей штанов
в магазине, получает от закона в среднем три года. Потому что те господа, кто
писал тексты УК РФ, ни суток не находились в заключении. Если бы пробыли в
заключении какое-то время, то и тридцать суток показалось бы им карой
чрезмерной, чтобы подвергнуть ей человека, укравшего штаны.
Обыватель, несмотря на пять выпусков "Криминала" и четыре "Дорожного патруля" в
сутки, не знает преступника в заключении и его мизерной доли. Человеческих
эмоций сострадания и понимания обыватель не испытывает. Обыватель с личным
интересом, с испугом следил только что за поисками сбежавших из Бутырской тюрьмы
преступников, очень - очень опасных убийц, как ему сказали, совершивших подкоп.
Он волновался три недели. И наконец с облегчением узнал, что двое из очень -
очень опасных, столь опасных, что отдан был приказ застрелить их при задержании,
что они арестованы, слава Богу! Преступники, как оказалось, жили тихо как лесные
мыши, в землянке в лесу в Московской области, никого не трогали. Имея славу
убийц и самых-самых опасных, не убили, не ограбили даже никого, не поцарапали:
не оправдали тем свою опасность. А ведь какие страшные физиономии: лысые черепа,
страшные скулы, оттопыренные уши! (Обыватель никогда ведь не осмелился стричься
под ноль, в наши времена тифом не болеют, потому он и не имел шанса увидеть свою
собственную балду без украшения волос.) Знаменательно, что по всей России не
нашлось ни одного журналиста, чтобы посочувствовать пойманным зэкам, так
блистательно бежавшим из якобы неприступной тюрьмы. Людям, приговорённым к
пожизненному заключению, не посочувствовал никто. Никто не задумался, почему же
убийцы, находясь на свободе, никого не убили. Может быть они вообще не убийцы,
тогда нужно пересмотреть их дела!
Зэк - несчастный пленный зверь, как он не хорохорится. Зэк живёт в полутёмных,
мокрых, наполненных никотином помещениях, где, чтобы зажечь спичку следует
пробиться к окну, там из окна тянет струйка воздуха. Чтобы зэк не мог разглядеть
даже очертаний воли, а его самого было невозможно разглядеть с воли, в
дополнение к решётками на окно наварены металлические ржавые жалюзи -
"реснички". В результате - прямой свет не достигает камеру, только опосредованно
отражённый. Лефортово - единственная тюрьма в Москве, где отсутствуют "реснички"
на окнах. Зато здесь готовят на такие срока, что лучше бы света не было.
Мученики зэка живут в камерах называемых "хатами". В привилегированной тюрьме
для государственных преступников, в Лефортово - все камеры трёхместные, с тремя
шконками. Есть две шестиместные хаты, но они очень редко заняты. Обыкновенно в
лефортовской хате сидят трое, иногда некоторое время сидят двое. В то время как
в общих тюрьмах заключённые спят в две и даже в три смены, не слыхано никогда
было в Лефортово, чтобы на одну спальную шконку приходилось бы двое заключённых.
Тюрьма для государственных преступников пока ещё может позволить себе роскошь
стоять полупустой. Хата в Лефортово - это параллепипед воздуха с округлым
потолком бочкой, размерами семь с половиной шагов в длину и три с половиной в
ширину. По узким торцам хаты расположены на одном: железная дверь, глубоко
упрятанная в нишу стены (в двери глазок и кормушка); на другой стене глубоко
упрятанное окно из двух рам, размером метр на метр. Решка просвечивается за
стеклом окна. Окно двустворчатое, верхняя часть его - форточка. Второе стекло -
непрозрачное, так что свет просачивается, но что за окном - разглядеть нет
возможности. Камера - это гроб узника. Покидает он свой гроб лишь по велению
охраны. В гробу у него помимо "шконок" и "дубков" вонючая деревянная ваза
туалета - "дальняк" и раковина.
В тюрьме всё служит насилию. В такой тюрьме как Лефортовский следственный
изолятор насилие концентрированное и холодное, отстранённое, на "Вы". Прежде
всего удивляет и холодит душу то, что обслуживают тюрьму военные. Вчера, когда
меня привезли из Лефортовского суда, и автозэк стоял у подъезда тюрьмы, молодые
зэка, выглядывая вбок от решётки с опасением выдохнули. "О, пиздец, тут у вас
солдаты!" Они привыкли к расхлябанной милицейской серости Бутырки и Матроски, а
здесь из дверей вполне буржуазного особнячка (ступени под фальшивый мрамор,
совсем как в офисе, в фирме) вышли прапорщики и капитан с погонами. Сочетание
ступеней под мрамор, - нестрашного интерьера - с хаки и погонами, напоминает о
здании механико-технологической военной школы, где любили пытать и расстреливать
своих левых политических противников - пленных молодые офицеры генерала
Пиночета. Обычный зэк привык к матерящимся, откровенным, забубённым, чубы из-под
фуражек, чешущимся, потным, полупьяным, мятым обычным ментам. В Лефортово с нами
имеют дело сдержанные солдаты. Они, разумеется, не расхаживают парадным строем,
иногда можно услышать со двора и из коридора и бранные слова, обращённые
солдатами друг к другу, но в целом - это иная Вселенная безмолвного холода
Государства. Здесь Его Величество Государство мучает своих заключённых. Холодно,
без удовольствия на губах, без криков и издержек. Осуществляются основные
условия государственного насилия: лишение свободы и изоляция от внешнего мира.
Внешний мир сведён к одному, максимум двум человеческим существам, -
сокамерникам, находящимся в таких же удручающих обстоятельствах, что и ты.
Изоляция от внешнего мира дополняется и усугубляется полным отсутствием общения,
даже если только визуального, с другими заключёнными вне хаты - гроба. И
запретом на общение с заключёнными обслуживающему персоналу. Солдаты в основном
строго следуют этому запрету. Даже самые смелые рискуют перекинуться парой слов
с зэка разве что в бане или лифте, но обязательно наедине. Подобный же запрет
существует и в других тюрьмах, но в других милицейская орда его полностью
игнорирует, так как связана экономически и психологически с миром заключённых.
Самое большее, на что может рискнуть конвоир-солдат, это бытовые реплики, типа
беседы, которую я имел сегодня с сопровождавшим меня с прогулки круп
...Закладка в соц.сетях
