Жанр: Драма
Пилот первого класса
...ним, пусть меня уволят. Что я, на
пенсию не проживу, что ли? .. Хоть огородиком всерьез займусь".
- Знаете, как у нас? - невозмутимо продолжал я. - Погоды нет, видимость
ноль, а Соломенцев летит... Так ведь, Дмитрий Иванович?
Димка поднял умоляющие глаза на меня. На его лице из-под загара приступили
красные пятна. Но я только сочувственно улыбнулся ему и закончил:
- А Соломенцев летит и не знает, вернется ли он живой из этого рейса! ..
Капитан был совершенно раздавлен героической биографией Димки. Но он был
человеком сильным и нетрусливым и поэтому все-таки нашел в себе мужество
сказать:
- Это конечно... Это мы все понимаем... Работа у вас такая. И мы за это
даже очень уважаем Дмитрия Ивановича. Но вы и нас поймите...
- А как же! - немедленно подхватил я, почувствовав, что в последних
словах голос капитана слегка окреп.
Он все-таки был настоящим человеком. В конце концов, ему плевать, принц ты
Уэльский или не принц! Закон есть закон.
- А как же! - горячо сказал я. - Мы это дело без последствий не оставим!
.. Но вы уж разрешите, так сказать, домашним способом. Как с предыдущим
товарищем...
Я по-свойски подмигнул капитану и показал глазами на младшего лейтенанта,
а потом на дверь, куда выкинули его младшего братца.
Капитан приободрился, улыбнулся вымученной улыбкой и строго сказал
младшему лейтенанту:
- Выдайте товарищу его вещи.
Младший лейтенант стал суетливо доставать из сейфа Димкины вещи.
- Вот проверьте, пожалуйста, - хрипло сказал младший лейтенант.
Димка трясущимися руками распихал все по карманам, застегнул китель и
надел фуражку.
- Галстучек забыли-с... - сладко заметил я.
Он торопливо сорвал с головы фуражку и стал надевать галстук.
Я протянул капитану руку:
- Спасибо большое, товарищ капитан. Будьте спокойны, больше это никогда не
повторится. Всего хорошего. Идемте, Дмитрий Иванович.
Мы вышли из милиции и молча направились к мотоциклу. Нужно было еще
заехать в райздравотдел за Катериной Михайловной и Лялькой.
Я завел мотоцикл и сел за руль. Димка устроился сзади. Но прежде чем
тронуться с места, я повернулся к Димке и деловито спросил:
- Я все правильно говорил? Ничего не напутал?
* КАТЕРИНА
Степная дорога только на вид казалась ровной и гладкой. Мотоцикл
подбрасывало, трясло и на поворотах окутывало мягкой бархатной пылью.
Мы с Лялькой сидели в коляске. Дима - сзади Виктора Кирилловича, прятал
голову за его плечо и устало отплевывался.
Азанчеев бережно притормаживал на каждой выбоине, и я видела, как один раз
он грустно подмигнул Ляльке. Я сидела и смотрела в отодвигающуюся линию
горизонта и только изредка взглядывала на Азанчеева и, сама уж не помню, за
что-то выговаривала Ляльке. А по бокам дороги росли какие-то неведомые пыльные
цветы.
Почему он молчит? Не сейчас именно, а вообще... Почему он мне ничего не
хочет сказать? .. Это ужасно! Боже мой, все понимать друг про друга
недостаточно. Это нужно хотя бы раз услышать... Не в подтверждение того, что ты
так давно уже и сама понимаешь. Просто эти слова, голос, произносящий их, могут
стать решающим, поворотным моментом... Что со мной? Что со мной? .. Почему они
оба молчат? Ну пусть это уже произойдет. Они же оба все понимают... Почему они
ждут? Чего ждут? ..
Мотоцикл чихнул два раза и замолк. Какое-то время мы по инерции еще
катились по дороге, почти бесшумно рассекая толстый слой пыли. Пыль плескалась
перед передним колесом, и я подумала, что вот так, в тишине и спокойствии, мягко
переваливаясь через малейшие неровности дорог, я могла бы катиться годы. Лишь бы
это было именно так...
Азанчеев свернул на обочину и затормозил. Он повернулся к Диме Соломенцеву
и сказал:
- Подача...
Я ничего не поняла и вопросительно посмотрела на Диму.
- Горючее не поступает, - пояснил мне Соломенцев.
Он слез с седла и спросил Азанчеева:
- Помочь?
- Не надо, - ответил Азанчеев. - Управлюсь. Отдохни...
Лялька с визгом умчалась в степь. Дима Соломенцев отошел от дороги метров
на двадцать и сел на землю. Он растянул узел галстука, расстегнул воротник
рубашки, опрокинулся на спину и надвинул на лицо фуражку. А я осталась сидеть в
коляске.
Я сидела в коляске и смотрела теперь только на Азанчеева. На коленях у
меня лежала небольшая брезентовая сумка с инструментами, и время от времени я
подавала ему то, что он просил.
В этот момент мне казалось, что мы никогда не были так близки друг другу.
Никаких "нечаянных" прикосновений, когда я передавала ему какую-нибудь отвертку,
никаких "исполненных значения" взглядов. Он на меня даже не поднял глаза ни
разу. Но был заглохший мотоцикл на обочине пыльной степной дороги, была я в
коляске, а рядом, примостившись на корточках, одинокий человек средних лет со
странной полутатарской фамилией Азанчеев, закатав рукава рубашки, копался в
грязно-сером моторе...
Наконец, впервые за все время обратного пути, он посмотрел на меня и
тыльной стороной испачканной руки вытер с лица пот.
- Дайте мне, пожалуйста, ключ четырнадцать на семнадцать.
Я растерянно посмотрела на него и стала копаться в брезентовой сумке.
- Вон тот, большой, - показал Азанчеев.
Я протянула ему ключ. Он отвернул этим ключом какую-то деталь с трубочкой
и, прочищая ее, тихо сказал:
- Вот ведь плохо-то как, доктор вы мой милый...
И тогда я закрыла глаза, взялась руками за голову и совсем по-бабьи,
жалостливо проговорила:
- Господи, Господи... Что же делать? .. Что же делать? .. Что же нам
делать? ..
Фальшивя и перевирая текст, пела в степи Лялька, неподалеку, накрыв
фуражкой лицо, лежал Дима Соломенцев, а я сидела в мотоциклетной коляске, и
сердце мое разрывалось от жалости к самой себе, к этому до ужаса близкому мне
человеку и еще к одному, который за несколько лет жизни со мной стал частью моей
души, моего тела, моего сознания и которого я, наверное, люблю не только за то,
что моя дочь так на него похожа...
* САХНО
Ночью у меня опять разболелась голова, и я долго не мог заснуть. Кряхтел,
ворочался с боку на бок, какие-то таблетки жевал. И все решал для себя:
рассказать Наде про ту посадку или не рассказывать? С одной стороны, мне ведь и
пожаловаться, кроме нее, некому, а с другой стороны - она единственный человек,
которого я сам должен оберегать и жалеть. И эту историю ей нелегко будет
выслушать. Расстроится, плакать будет...
- Как вы сегодня в рейс сходили? - спрашивает она меня.
- Да ничего, - говорю, - Нормально.
- Я как услышала, что не ты, а Дима посадку запрашивает, такая чушь в
голову полезла...
- Что еще за "чушь"? - испугался я.
- Да ну, глупости... - рассмеялась Надя. - Это хорошо, что ты ему так
доверяешь. А то некоторые вторые пилоты по три года чистым балластом летают.
- Грамотный летник, вот я и доверяю, - сказал я. - Что я с ним, как
курица с яйцом, носиться буду?
А в голове у самого мысль бьется: "А он мне доверяет? Он мне теперь
доверять будет? .."
- Он так посадил хорошо, - заметила Надя.
- Откуда ты знаешь, что он сажал? - разозлился я. - А может быть, я
сажал?! Он условия запросил, а я сажал... Так может быть?
- Конечно, может, - согласилась Надя. - Но это он сажал. Ты это делаешь
как-то по-своему.
- Много ты понимаешь!
- Как раз сколько, чтобы узнать твою посадку.
Не буду ей ничего рассказывать. И таблицу больше учить не буду. Пошла она
к такой-то матери, эта таблица! .. Хватит!
Хорошо, что аэроплан на "регламенте". Отдохну несколько дней, а там
посмотрим. Все еще вполне может в норму прийти. Завтра к врачу схожу... Не к
Катерине Михайловне, а к другому. Есть у меня тут один знакомый. Очень грамотный
доктор. Он по санзаданиям часто летает. Мужик моего возраста. С таким
разговаривать легче...
Утром встал пораньше, приготовил Надежде завтрак, покормил ее, проводил до
автобуса и на прощание сказал:
- Ты зайди в летный класс, найди Димку и скажи ему, чтобы после занятий ко
мне заглянул. Мне тут кое-что ему сказать нужно.
Ничего мне, конечно, говорить ему было не нужно. Предупреждать его, чтобы
он про ту посадку не трепался, тоже смысла не имело. Он и так никому ничего не
скажет. А если бы я и не уверен в нем был, то все равно просить ни о чем бы не
стал. Унижения в любом возрасте калечат человеческую душу, а уж в моем-то они и
вовсе смерти подобны.
Просто мне хотелось, чтобы Димка зашел ко мне. Посидел, поговорил,
рассказал бы что-нибудь. Мы бы пообедали вместе...
Вернулся я домой и давай в больницу тому мужику названивать. То занято, то
не отвечают, то занято, то не отвечают...
Вдруг у меня у самого раздался звонок. Я поднял трубку.
- Слушаю, - говорю.
Оказывается, Надя. Быстро она до аэропорта доехала...
- Сережа, тут Ваня Гонтовой тебе кое-что сказать хочет...
- Здорово, - говорит Гонтовой.
- Здорово, - говорю.
- Отдыхаешь?
- А что мне делать? Отдыхаю. Наше дело регламентное...
- Правильно, - говорит Гонтовой. - И второй тоже отдыхает.
- Нет, - отвечаю. - Он в летном классе. На занятиях.
- Держи, - говорит, - карман шире. В милиции он за хулиганство. С самой
ночи.
- Ты что болтаешь, дурак старый?
- Ты у нас больно молодой, - засмеялся Иван.
- Я серьезно...
- Да куда уж серьезней! Селезнев только что Азанчеева за ним послал. Машин
нет, так твоего на мотоцикле сейчас сюда привезут.
- Врешь ты все. Дай Надежду.
Слышу, Гонтовой смеется, передает Наде трубку.
- Ты приедешь? - спрашивает меня Надя.
- Сейчас буду, - сказал я и положил трубку.
"Что же он там натворил? - думаю. - Как это его угораздило? Так ведь все
хорошо пошло..."
Сглотнул две таблетки "тройчатки" и покатил на аэродром.
Трясусь в автобусе, а в голове сквозь дикую боль мыслишки разные с трудом
пробираются. И такие странные мысли, что чувствую, приводят меня к непривычному
состоянию. Такому размягченному и одностороннему. Кажется мне, что вот Димку
несправедливо арестовали... Ничего ведь не знаю, ни подробностей, ничего, а вот
кажется, что несправедливо, и все тут! И все думаю: вот он там с ночи находится,
а на чем он там спал, интересно? На нарах? Или на полу, может быть?! Чуть что,
понимаешь, в милицию! .. Не мог он ничего такого сделать! Небось навалились на
него человек десять, руки парнишке крутили... Эх, меня там не было... Я бы их
как котят швырял. Подойди только! Сволочи!
Ну, думаю, не дай Бог, они ему что-нибудь сделали - я такое устрою! Я в
горком пойду, к первому секретарю... Я знаю, что ему сказать, - я тридцать пять
лет в партии.
... Влетел я в кабинет Селезнева - стоит против него мой голубчик, рыжими
глазами хлопает и молчит. Тут же Витя Азанчеев рядом.
Я своего осмотрел - вроде все в порядке, все на месте. Только, как
говорится, "личико у него вчерашнее".
Ну Селезнев мне, конечно, рассказывает, как было дело. Вроде бы Димка
вчера с какими-то девчонками и еще с кем-то гулял. И в ноль тридцать он этому
своему спутнику по рылу заехал. Да будто бы еще и не один раз. И все это видели
дружинники и младший лейтенант милиции, фамилии сейчас не помню. Тот, который от
Димки схлопотал, он смылся. А Димку задержали. И он вроде бы оказал
сопротивление. Но его все-таки задержали. И вот теперь он ни в чем признаться не
хочет - за что дрался и кого лупил, нe говорит, а говорит, что это никого не
касается, к службе отношения не имеет, и повторяет все время одну дурацкую
фразу: "Наше дело - семейное..." А так больше молчит и разглядывает свои
английские полуботинки. Он их в Журавлевке за тридцать пять рублей купил.
- И вообще, - сказал Селезнев, - у меня уже руки опускаются. Сергей
Николаевич взял на себя ответственность за этого гражданина... - Он показал на
Димку. - Вот и пусть они сами разберутся, можно ли так жить дальше.
Тут я почувствовал, что Селезнев просто не знает, как поступить с Димкой,
и поэтому вдруг заговорил так неконкретно. Я Василия Григорьевича в этот момент
хорошо понял. Он командир - ему на каждое ЧП реагировать нужно. А тут вроде и
реагировать не на что. Подрался... А с кем? В служебное время? Нет. Милиция
отпустила? Отпустила...
Ну, думаю, самый момент моего отсюда увести. Всем сразу станет легче. И
говорю:
- Разрешите, Василий Григорьевич, я с ним сам поговорю?
А Селезнев только рукой махнул: забирайте, мол, его к чертям собачьим...
И мы вышли.
Идем мы по летному полю, дождичек моросит, под ногами сырость
причмокивает. Нам бы рулежные дорожки асфальтированные и полосу бетонную -
нашему аэродрому цены бы не было!
Идем, молчим, под ноги себе смотрим.
- Ну а если опять от полетов отстранят? - наконец спросил я.
Димка пожал плечами.
- С кем ночью-то сцепился?
Воспитатель из меня - хуже не придумать...
- Ну чего ты молчишь? - обозлился я. - Подумайте, партизан какой! В
милиции он молчал, у комэска молчал... Мне-то ты хоть можешь сказать, с кем ты
ночью сцепился?
И тут этот щенок посмотрел на меня - и рот до ушей.
- Потерпевший, - говорит, - пожелал остаться неизвестным.
Я даже сплюнул:
- Это ты потерпевший, а не он! И я потерпевший... Потому что ты мой второй
пилот, а не чей-нибудь.
- Сергей Николаевич, - остановился Димка, - я тут вам одну штучку
достал. Только вы не обижайтесь.
Он огляделся вокруг, порылся во внутреннем кармане своего кителя и вытащил
очки.
- Вот... - неуверенно произнес Димка. - Этот старик сказал, что они будут
как раз...
Я даже задохнулся от бешенства! Я эти очки выхватил и как хрястнул о
землю! .. А этот мерзавец таким мученическим голосом говорит:
- Господи! .. Я все это так себе и представлял...
Ну тут я уже не выдержал, бросился к нему и чувствую - убью сейчас!
Он от меня шарахнулся, но я сгреб его за грудки, приподнял и давай трясти.
А сам приговариваю:
- Да я знаешь что из тебя сделаю?!
А он болтается у меня в руках, глаза кровью налились, и сдавленным голосом
так нахально мне отвечает:
- Знаю, знаю... Вы меня угробите... Только не сейчас, а на посадке. И себя
тоже...
И тут мне так все противно стало! Я его брезгливо отбросил и говорю ему:
- А пошел ты...
Хорошо, что чей-то двигатель заревел на больших оборотах, потому что я ему
так сказал, куда идти надо, как я с самого фронта не выражался. Но я думаю, он
меня прекрасно понял.
Бывает же так в жизни - двигатель заглох как раз в тот момент, когда я ему
кончил советовать.
Я повернулся и зашагал от него прочь. Иду, еле ноги переставляю.
- Сергей Николаевич!
Да провались ты! .. Знать тебя не знаю.
- Сергей Николаевич...
Я остановился и резко повернулся к нему:
- Ну?
Стоит рыжий, смотрит на меня спокойно, и рожа у него такая безмятежная...
- Вы очки забыли, - говорит и достает из кармана еще одну пару очков.
Достает и протягивает ее мне.
Я просто обалдел. Растерялся самым настоящим образом. И сдался.
- Ну не гад ли ты, Димка? ..
- Гад! - радостно улыбнулся рыжий. - Просто жуткий гад! ..
Он опасливо протянул мне очки и, все еще не отдавая их, сказал:
- Только, Сергей Николаевич... Я прошу вас без этих... Как их? Бросков на
дальность... Это последние. С самой модерновой оправой.
* СЕЛЕЗНЕВ
Каждый раз, когда я сталкиваюсь с необходимостью разъяснить человеку, что
он совершил плохой поступок, а следовательно, поступил нехорошо, я теряюсь. Мне
всегда кажется, что несправедливые действия настолько очевидны для всех, что
любая попытка даже примитивного анализа, якобы имеющего воспитательное значение,
граничит с идиотизмом. Но это мое частное, чисто субъективное мнение, которое я
не собираюсь широко прокламировать. Напротив: моя должность и мое положение
время от времени обязывают меня заниматься так называемой "воспитательной
работой". Пожалуй, это самое тяжелое для меня. По всей вероятности, я просто не
умею этого делать.
Поэтому, когда я увидел, что ко мне в кабинет примчался Сергей Николаевич
Сахно, я был счастлив. Я с первой же секунды готов был отдать ему его
несчастного Димку, который стоял передо мной непривычно тихий, подавленный, но
сохранивший способность с гранитным упрямством не отвечать ни на какие вопросы.
Мало того, я должен признаться (а это уже идет совсем вразрез с моим
служебным назначением), мне это чем-то неясно нравилось. Я все время ловил себя
на том, что испытываю к Димке чувство, очень похожее на уважение. Что-то мне
подсказывало, что он был прав. В чем? Понятия не имею... История была туманная.
Я так был рад возможности спихнуть Димку на Сергея Николаевича, что даже
сказал какую-то бездарную, абсолютно деревянную фразу вроде: "У меня уже руки
опускаются... Сергей Николаевич взял на себя ответственность... Пусть они сами
решат, можно ли так жить дальше..." Кошмар какой-то! Я-то подозревал, что только
так и нужно жить дальше. Но я командир и должен беречь честь мундира эскадрильи,
поэтому я выдавил из себя эту распространенную банальность. Моя же собственная
честь тайно оставалась неприкосновенной - я твердо решил не применять к Димке
никаких репрессий.
Короче говоря, я был очень рад, когда пришел Сергей Николаевич Сахно. Я
сказал то, что было положено сказать, и отпустил с миром всех троих.
Как только они ушли из кабинета, тут же ко мне ворвался огромный однорукий
дяденька, похожий на Гаргантюа, и стал умолять меня послать самолет к нему в
колхоз. Он, дескать, выбил из "Сельхозтехники" какие-то запчасти для тракторов,
и их нужно немедленно перебросить прямо на поле в тракторные бригады. Иначе все
погибнет!
Я запросил погоду по маршруту и получил ответ, который и ожидал: никаких
вылетов, погоды нет.
- Миленький, родненький, чем хочешь отслужу... - бормотал Гаргантюа,
нависая над моим столом. - Ну пошли ты кого-нибудь, ну пусть слетает, ну что
тебе стоит! .. Рядом же. Сотни километров не наберется... Они же, сучьи дети,
стоят и двинуться не могут! А если мы к завтрему эту чертову вспашку не сдадим,
с нас же голову снимут! ..
Я услышал свое собственное выражение и улыбнулся. Гаргантюа подумал, что
перетянул меня на свою сторону, и еще ближе придвинулся ко мне:
- Там почва тяжелая, суглинок... Дождь обратно же...
Я слегка отодвинул его от себя, и он с готовностью отступил на шаг, - как
человек, которому оказывают любезность, решает ни в чем не перечить своему
благодетелю.
Но я не собирался оказывать ему никакой любезности. Я не имел права этого
делать.
- Ну вот, - жестко начал я, отнимая у него какую бы то ни было надежду. -
Вы же сами говорите: суглинок, дождь... Где же там самолет сядет?
- Ну пусть вертолет, - быстро согласился Гаргантюа.
- Нет у меня, отец, вертолета. А на неподготовленную площадку мы садиться
не имеем права.
Он отшатнулся от меня, как от нечисти, и потрясенно уставился, будто
впервые в жизни увидел такое. А потом решил сделать последнюю попытку и
негромко, но отчаянно прокричал:
- Да ведь две бригады в поле стоят! Трактора как покойнички! .. Неужто не
поможешь, мил человек?!
Я представил себе, как он мотался на своем грузовике по всему Верещагину,
как вымаливал в сельхозотделе горкома, а потом где-то на складах эти запасные
части, без которых "трактора как покойнички", и понял, что нужно немедленно
кончать разговор. Потому что мне его уже становилось жалко и я мог наделать
глупостей.
Я встал из-за стола:
- Вы поймите, у меня все экипажи на химработах. Я здесь сам третий...
И направился к выходу. Это было хамство, но я ничего не мог поделать.
Гаргантюа уныло поплелся за мной.
- Кого я пошлю? - на ходу спросил я. - В дождь, на суглинок, на пахоту?
Мы вышли из кабинета, прошли по коридору и оказались на воздухе. Гаргантюа
тупо молчал. Я с тоской посмотрел на серое небо и добавил:
- У нас строжайшие инструкции.
В это время я услышал голос Катерины, доносившийся из другого крыла
здания, там, где помещался теперь медпункт.
- Не летаете, Виктор Кириллович? - И Катерина засмеялась так, что у меня
буквально физической болью заныло сердце.
- Что вы, милый доктор! - прокричал невидимый Азанчеев. - Смотрите,
погода какая! ..
- Напрасно, значит, мы с вами торопились... - снова рассмеялась Катерина.
Я не расслышал, что ответил ей Азанчеев. Над ухом у меня бубнил Гаргантюа.
Он уже понял, что я не дам ему самолет, и теперь решил со мной не церемониться.
- Инструкции, инструкции... - ворчал он. - Все больно умные стали, больно
грамотные. Чуть что - инструкция. Хоть на голову ее надевай, хоть сам в ее
заворачивайся...
"Не летаете, Виктор Кириллович? "
"Что вы, милый доктор! .."
"Напрасно мы с вами торопились..."
Что же он ей ответил? Что он ей на это ответил? .. Если бы не этот
однорукий...
Я резко повернулся к нему и вдруг увидел перед собой большую толстую
красную физиономию с губчатым носом и печальными, растерянными глазами. Культей
он прижал к груди измятую пачку "Памира", а другой рукой неловко пытался достать
из пачки хоть одну целую сигарету.
И вот тогда-то я его и спросил:
- Где твои запчасти-то?
Он ошалело посмотрел на меня, скомкал здоровой рукой всю пачку и далеко
отбросил ее в сторону.
- Да здесь же, милый! .. Здесь же, родненький! - запричитал он. - Только
куда нести, укажите...
Уже у самолета, когда загружали ящики с запасными частями, я ему сказал:
- Учтите, на борт брать никого не буду. Там найдется кому разгрузить,
принять?
- Неужто не найдется?! Ждут вас там как манну небесную.
- Как движок? - спросил я Климова.
- Не движок, а загляденье, - ответил Климов и озабоченно посмотрел на
меня: - Вы что, взлетать собираетесь?
- Собираюсь, собираюсь...
Климов так растерялся, что чуть ли не истерически выкрикнул:
- Но ведь сказали, что вылетов-то не будет?!
- Что с тобой, Костя?! - удивился я. - Тебе-то какая печаль? ..
- Как вы сказали? - тихо переспросил он.
- Я говорю: тебе-то какая печаль? ..
- А до этого?
- А до этого я тебя про движок спрашивал.
И только тут я заметил, что у Климова сильно вспухла верхняя губа и сквозь
толстый слой пудры просвечивает желто-зеленый кровоподтек под глазом.
- Это что у тебя с губой?
- А, это... Патрубок отсоединял, вот и...
Я начал смутно догадываться о неизвестной стороне приключений Соломенцева
и рассмеялся. Мне вдруг стало легко и весело.
Я обнял Климова за плечи и сочувственно сказал ему:
- Ах, Костенька! Вот ведь они, патрубки-то, какие неблагодарные. Ты его
отсоединяешь, а он тебя - по зубам...
Шлепая по грязи, подбежал к нам Дима Соломенцев и протянул мне листок:
- Иван Иванович Просил погоду передать... Дождь, нижняя кромка сто метров,
ветер двенадцать - четырнадцать...
- Спасибо, - сказал я и, еле сдерживая себя, чтобы не расхохотаться,
посмотрел сначала на Димку, а потом на Климова.
Климов отвернулся и закричал грузчикам злым голосом:
- Кантуйте осторожнее! Обшивку порвать хотите?!
Димка поднял голову кверху и, демонстрируя повышенный интерес к низкой
облачности, небрежно предложил:
- Хотите, я с вами вторым схожу, Василий Григорьевич?
Нервно и зло покрикивал Климов, суетился большой однорукий человек, стоял
передо мной Димка, старательно отводя глаза в сторону...
Я помолчал немного и ответил:
- Этот рейс выполняется вопреки всем инструкциям. Вот и пусть у нас будет
только один нарушитель - я. С тебя хватит...
... Низкая облачность прижимала самолет к земле, а дождь, мелкий,
сетчатый, заставлял меня напряженно вглядываться вперед. Изредка я посматривал
на приборы, на карту, на землю...
Я летел и думал о Кате. Я теперь постоянно о ней думаю. О ней и о себе. О
ней и о нем. О себе и о них... Мысли мои метались в самых разных направлениях -
то я начинал анализировать свое отношение к ней, то судорожно пытался вспомнить
все наши крохотные семейные разногласия и доискивался: которое же из них стало
поворотным моментом в нашей хорошей и почти счастливой жизни? .. И каждый раз я
приходил к единственной, на мой взгляд, причине: маленький город, маленький круг
людей, тоскливая размеренность существования, будничность дел и явлений, почти
стопроцентная знакомость завтрашнего дня и всех последующих дней, изредка
прерываемая событиями экстраординарными и редкими - прилет медицинской комиссии
или начальства, приезд передвижного цирка, чей-то уход на пенсию, чье-то
назначение в эскадрилью. Одни и те же дела, одни и те же разговоры: "План по
перевозкам выполнен или не выполнен... Подкормку дали столько-то, опылили
столько-то... Погода летная или нелетная... Рейс рентабельный, нерентабельный...
Пульс, давление..."
Действительно, можно с ума сойти! Нельзя же допускать, чтобы самым
значительным событием в семье было трехдневное обсуждение проблемы - покупать
Ляльке шубку или шить ей зимнее пальто. Нельзя! Я сам во всем виноват. И
единственный выход из уже создавшегося положения - полная, коренная перестройка.
Для начала я потребую себе на осень отпуск, возьмем Ляльку под мышку и маханем к
морю! Шашлыки есть будем, винцо холодное попивать, Ляльку будем плавать учить!
.. И никаких самолетов. Поездом поедем. Международным вагоном. Пароходом
поплывем. В каюте первого класса! ..
Я счастливо рассмеялся и стал оглядывать несущуюся подо мной землю...
Полная и коренная перестройка! Обязательно поговорить и настоять на
переводе в более крупное подразделение, может быть, даже в Хлыбовский
объединенный отряд... Наполнить Катькину жизнь весельем и радостью... Беречь и
защищать свое счастье легко и красиво! Без истерик, злобы и подозрительности.
Любой другой путь неприемлем. Быть мужчиной!
Черные тракторы стояли в поле, как сожженные танки.
Несколько трактористов и подсобников грелись у чахлого костерика.
Я сделал над ними круг, выбрал площадочку и зашел на нее против ветра...
Сесть-то я сяду, думал я. А вот как я с этой раскисшей каши взлетать буду?
... Я слишком поздно увидел его - бегущего и размахивающего руками...
Кто это? Почему он здесь?! Зачем?! Стой! .. Сто-о-ой!
- Ложись!!! - закричал я, не соображая, что слышать меня никто не может.
В последнюю секунду, когда колеса должны были вот-вот коснуться земли и
гибель тракториста была неминуемой, я втянул сквозь стиснутые зубы воздух,
рванул штурвал на себя и дал полный газ.
И мы "перескочили" через тракториста. Но двигатель не взревел большими
...Закладка в соц.сетях
