Жанр: Драма
Пилот первого класса
...о. Какая буква?
- "Эн"... То есть "эм"! ..
- То-то же. А эта?
В такой вот момент однажды раздался звонок в прихожей.
Надя сняла таблицу со стенки и положила ее в шкаф. Звонок прозвенел еще
раз.
- Да спрячь ты указку куда-нибудь! - разозлился я.
- Держи, - Надя сунула мне ее в руки и пошла открывать дверь.
Я метнулся к постели и запихал указку под покрывало.
- Меня нет дома! .. - предупредил я Надю.
Слышно было, как она открыла дверь. Кто-то поздоровался с Надей, что-то
спросил, и Надежда что-то ответила.
Сижу на стуле, как щенок нашкодивший, нервы натянуты, курю. Интересно,
думаю, долго я еще вот так по углам прятаться буду?
Слышу, дверь захлопнулась. Вошла Надя.
- Дима Соломенцев приходил. Я сказала, что ты спишь...
- Ах ты дьявол! .. - огорчился я. - Я не знал, что это Димка. Нужно было
позвать его.
- У тебя семь пятниц на неделе.
- У него, наверное, денег нет. Профукался и теперь зубами щелкает.
- Что он, у меня не мог попросить? - обиделась Надя.
- У тебя он не спросит.
- А у тебя спросит?
- А у меня спросит! - Я вдруг почувствовал, что сказал это с какой-то
гордостью. Будто я, старый дурак, у этого пацана заработал доверие. Мне даже
неловко стало, и поэтому я тут же насыпался на Димку: - Как это можно: в
двадцать лет такие деньги получает и никогда до зарплаты дотянуть не может! И
главное, не пьет! Куда он, спрашивается, тратит? ..
- Ты у нас очень правильный, - ехидно сказала Надежда. - Не помнишь, как
в шестьдесят восьмом мы с тобой в Гаграх полторы тысячи за месяц спустили? Как
ты потом по Адлерскому аэропорту бегал, знакомых по всем экипажам искал, когда у
нас двадцати рублей на мой билет не хватило? Это ты помнишь?
В Гаграх мы действительно погуляли грандиозно. Я там Додика Келехсашвили
встретил, он у меня в эскадрилье до конца войны бессменным замполитом был.
Летающим замполитом. Кстати, очень грамотно летающим. И такое мы в Гаграх
устроили! .. Потрясающий был отпуск!
- Ладно! - сказала Надежда и достала из шкафа таблицу. - Заниматься
будем?
- Не будем, - сказал я, потому что мне вдруг не понравилась вся эта возня
с таблицей проверки зрения. Противно стало.
Но в следующую секунду я четко представил себе, как окулист из медицинской
комиссии напишет на моей карточке: "К летной работе не годен", и упавшим голосом
добавил:
- Сегодня не будем...
С утра я неважно себя чувствовал. Побаливала голова, а в затылке будто
булыжник перекатывался. Пошел к Катерине Михайловне за "допуском". Она мне
давление смерила и говорит:
- Вы как себя чувствуете, Сергей Николаевич?
- Нормально, - говорю.
- Вам бы после "химии" хоть недельку отдохнуть следовало, а то мне что-то
ваше давление не очень нравится.
Я рассмеялся и говорю:
- Ах, Катерина Михайловна! Какое может быть давление в моем возрасте? Один
пшик...
Она улыбнулась, головой покачала, но штампик все-таки поставила.
Взлетели мы с Димкой, набрали высоту, легли на курс. Я ему управление
передал.
Сижу, на приборы поглядываю. Все себя проверяю: как, хорошо вижу цифровой
отчет на лимбе радиокомпаса или нет? На этом приборе обозначения самые мелкие.
Вроде бы нормально. Ничего, думаю, сейчас оклемаюсь. А сам тихонько головой
кручу в разные стороны, прислушиваюсь, как у меня в затылке тупая боль
переливается...
- Ты чего приходил вчера? - спросил я у Димки.
- Да так просто... - ответил он. - Захотел погреться у чужого огня.
- Ври больше. Небось без копеечки сидишь?
- Чтоу вас у всех, пожилых, мозги набекрень из-за этой "копеечки"? . Да
чихал я на эту "копеечку"!
- Ну ладно, ладно... Приходил-то зачем?
Димка учел ветер, довернул градуса на три, выровнял машину и ответил:
- А может быть, мой вчерашний приход к вам был продиктован порывом души?
- Деньги-то у тебя хоть есть?
- Есть. Леха позавчера четвертачок ссудил...
- Что еще за Леха? - разозлился я и почувствовал, как боль из затылка
стала толчками перемещаться к вискам.
- Леха - завскладом горюче-смазочных материалов. Мой бывший патрон.
- А-а-а...
Леха был неплохим пареньком.
Прошли мы курсом минут двадцать, и боль в голове стала затихать. Все тише,
тише, тише. Теперь только изредка толкает несильно и снова исчезает...
И на смену ушедшей боли вдруг подкатила такая слабость, такое безразличие,
будто лечу я пассажиром, никакого отношения к авиаторскому делу не имеющим. Что
показывают приборы, что говорит двигатель - ничего не понимаю и даже вникнуть не
пытаюсь.
Сижу смотрю на свой штурвал, который будто сам по себе перемещается,
повторяя движения Димкиного штурвала, и никак не могу сообразить, что со мной
происходит.
Димка на меня посмотрел. Я ему рукой махнул: давай, мол, давай... Все в
порядке...
Он кнопку СПУ - самолетно-переговорного устройства - нажал и говорит:
- Сергей Николаевич! Хотите, анекдот расскажу? ..
И, не дожидаясь моего согласия, закричал, внимательно глядя на горизонт и
сверяясь с показаниями приборов:
- Значит, так... Встретились истребитель и вертолетчик. Раньше вместе
летную школу кончали. Встретились, пошли в ресторан. Вертолетчик налил
истребителю полстакана, а себе целый стакан...
Я посмотрел на приборную доску, слегка повернулся к Димке и стал понемногу
приходить в себя.
- А истребитель ему и говорит: "Что же ты себе полный, а мне только
половину?! " А вертолетчик ему отвечает: "Пока я до рта донесу, и у меня
половина останется..."
И, видя, что я ничего не понял, Димка добавил:
- У них же трясет жутко... вибрация.
Я протянул руку к штурвалу, нажал кнопку и вяло спросил:
- У кого?
- У вертолетчиков... Возьмите штурвал на секундочку.
Я включил вентилятор. Раза три глубоко вздохнул и, поставив ноги на
педали, взял штурвал в руки. И почти ожил.
Димка отпуятил свой штурвал и показал мне, как трясет вертолетчиков.
- На "Ми-шестом" десять тонн одних крутящихся частей! Представляете? ..
Говорят, они из машины выходят, а их все трясет и трясет. Называется "пляска
святого Витта"...
Мне было наплевать на все, что рассказал Димка, но его дурацкая история
привела меня в пристойное состояние. А кроме всего прочего, мне Димка уже
нравился и так, без всяких своих анекдотов, и поэтому я улыбнулся ему и сказал:
- Мели, Емеля...
По тому, как Димка обрадовался, я понял, что он с самого начала заметил,
что мне плохо, и своей трепотней просто пытался меня развлечь. Мало того, теперь
он во что бы то ни стало хотел продолжить свою благородную миссию.
- А хотите, Сергей Николаевич, я вам потрясающий случай расскажу из своей
жизни?
- Нет. Из твоей жизни не хочу, - сказал я и убавил обороты двигателя.
Димка посмотрел на приборы, на землю и повторил:
- Потрясающий! В прошлом году...
- Помолчи, - сказал я и начал снижение.
- Можно, я посажу? - Он положил руки на свой штурвал.
- Ладно уж, сиди отдыхай...
Я люблю прилетать на такие маленькие аэродромчики. На некоторых, как на
этом, нет даже радиосвязи. Только телефон. Собственно говоря, это и не аэродром.
Это "точка". Грунтовая взлетно-посадочная полоса, или, как говорят у нас, ВПП,
домик дежурного, полосатый конус, журнал регистрации рейсов, расписание вылетов,
пачка билетов и сам дежурный, он же диспетчер, он же завхоз, он же кассир -
словом, царь, бог и воинский начальник.
На таких "точках" люди не меняются годами - они живут в этих домиках,
обзаводятся маленьким и крепким хозяйством, а свои крохотные огородики доводят
до такого совершенства, что любой из них мог быть удостоен самой большой
сельскохозяйственной медали.
Но на эту "точку" я особенно люблю прилетать. Здесь живет мой старый
приятель - Павел Федорович Бойко, мужичонка шестидесяти лет, одинокий, наивный и
очень добрый. Для него каждая посадка - праздник. И поэтому у него самая лучшая
полоса всего нашего района полетов.
Он в курсе всех эскадрильных дел, Знаком со всеми летчиками и техниками,
и, несмотря на то что его домик стоит в двухстах километрах от нашего Добрынина,
он сравнительно часто бывает у нас. Ходит по гостям, пьет чай, улыбается,
помалкивает и со стариковским наслаждением курит "Казбек". Есть у него такая еще
с довоенного времени страстишка.
Вот и сейчас у меня в портфеле для него лежит десять пачек "Казбека". Я
наперед знаю, что он мне скажет, когда я передам ему папиросы. Он это говорит
каждый раз, уже много лет подряд.
- Сергей, ты чего тратишься? Я, можно сказать, балуюсь, а ты потакаешь.
А когда я буду улетать, он сморщится, недовольно покачает головой, будто
сожалеет, что ему приходится меня задерживать из-за пустяка, и скажет:
- Тут я Надежде гостинец сберег... Сунь куда-нибудь. Чтоб не опрокинулось
только.
Он передаст мне баночку с чудесным медом и небрежно добавит:
- Только тару возверните, а то на вас не напасешься. Будет кто лететь,
передай с ним, и ажур...
Я строго и внимательно смотрел на землю. Впереди от домика Павла
Федоровича медленно отделилась стайка людей и поползла к месту посадки.
Осталось тридцать метров... двадцать... восемнадцать... пятнадцать...
десять...
Я легонько потянул штурвал на себя.
Десять метров... семь...
И вдруг я перестал видеть землю! ..
Я перестал ощущать оставшуюся высоту! Земля замелькала у меня в глазах...
Она стала похожей на воду...
Тут же что-то мягко толкнуло меня в затылок, и боль горячей волной
охватила всю голову...
Я резко дал газ и потянул штурвал на себя, уходя в спасительную высоту.
Что со мной? Что со мной такое? .. Я же прекрасно вижу приборы... Я же все
прекрасно вижу!
Сейчас я закончу круг и снова зайду на посадку... И все будет в порядке.
Все должно быть в порядке.
Я закончил круг, вышел на прямую и снова начал снижение.
Ничего не понимаю... Что происходит? Я же опять вижу пассажиров, а впереди
них четко различаю человека в фуражке. Это, наверное, Паша... Я же все вижу!
Так. Внимание! .. Убрать газ... Спокойно. Еще чуть-чуть. Хорош... И слегка
на себя штурвал... Порядок! Сейчас мы сядем...
Пятнадцать метров... десять... пять? ..
И снова растаяла земля... Нет земли!!!
Что со мной? Газу! Газу! .. Наверх! .. Я не вижу землю...
Взревел двигатель, и самолет рванулся вверх, резко набирая высоту...
Я судорожно вздохнул, в отчаянии посмотрел на Димку и увидел его
растерянные, испуганные глаза, устремленные на меня.
Наверное, так, боясь проронить слово, ничего не понимая, смотрят на
умирающих, которым остался только один последний выдох.
Боль стискивала голову, и сердце стучало так, что я видел его сумасшедшее
биение сквозь рубашку.
- Ну что смотришь? - задыхаясь, сказал я Димке. - Бери баранку, сажай...
И Димка взял управление в свои руки.
Как только я снял ноги с педалей и выпустил штурвал, боль стала затихать и
в тело мое вошла томительная слабость, какое-то старческое одряхление.
Я опустил наушники на шею и отстегнул ларингофоны.
Я старый человек, и мне не нужны наушники и ларингофоны... Я бывший
летчик. Бывший пилот первого класса.
Все... Я только не знал, что это произойдет именно так. Наденька,
Наденька, что же мне теперь делать? ..
Все изнашивается... Я сработался... Ты хороший мужик, Селезнев... Помнишь,
ты спросил меня, зачем я беру Димку вторым пилотом? Я уже тогда знал, что такое
может произойти. Мне это даже снилось... А со вторым пилотом я смог бы летать...
С этим Димкой мне еще очень повезло.
А может быть, это пройдет? Может быть, просто нужно отдохнуть? От чего
отдохнуть? От возраста? От старости? .. Мне нельзя было делать пятьдесят взлетов
и посадок каждый день... Еще доктор Левин говорил: "Редкие спокойные рейсы..."
Ах, доктор! Не бывает спокойных рейсов... Хотите, я вам честно скажу? Мне и в
редкие рейсы уже выходить не стоит...
И тут я услышал, как чихнул двигатель. Это Димка неровно сбросил газ.
Я отнял руки от лица, посмотрел на Димку и, забыв, что у меня на шее нет
ларингофонов, нажал кнопку СПУ и по привычке сказал:
- Не промажь начала полосы...
В последнюю секунду я сообразил, что Димка не может услышать меня. Но он
услышал. Вернее, он понял меня и, не отрывая глаз от земли, так же привычно
кивнул головой...
* ДИМА СОЛОМЕНЦЕВ
На первом заходе я ничего не понял. Что приключилось со стариком, когда
оставалось только коснуться колесами земли?
Я только видел, как он выматерился, шуранул по газам и ушел на второй
круг. Возможно, он что-то увидел на полосе, чего не заметил я? Но в таком случае
он бы мне обязательно сказал об этом. Старик никогда еще не упускал возможности
привести пример из повседневной практики. Он их так и называет: "непредвиденные
случайности, создающие предпосылки к летному происшествию".
Но что-то мне подсказывало, что лезть к нему сейчас с вопросами не стоит.
Самое лучшее - сидеть, молчать и делать вид, что все в порядке.
Однако когда мы стали заходить на посадку во второй раз, я понял, что
происходит что-то невероятное, непоправимое. У него были такие глаза! ..
Он работал, как всегда, красиво и точно. Только глаза его выдавали. Я
видел, как они испуганно и настороженно ждали землю. И когда оставалось всего
пять метров до земли, мой старик снова дал газ и полез наверх...
И тут я испугался. Я уже понял, что посадочная полоса тут ни при чем. Все
дело в состоянии моего Сереги. С ним происходит что-то ужасное...
- Ну что смотришь? - заорал он. - Бери баранку, сажай!
Я поставил ноги на педали и взял штурвал в руки.
Как только Сахно передал мне управление, он сразу же постарел и обмяк. Это
было похоже на фантастическое превращение, настолько это быстро и резко
произошло: в кресле командира сидел старый, опустошенный, раздавленный человек и
потирал старое, неузнаваемое лицо старыми и очень жилистыми руками...
Я сажал самолет, будто делал перевязку тяжелораненому. Мы прокатились по
бугристому грунту, как по зеркальной глади. Я его не тряхнул ни разу, не
тормознул резко. Мне вдруг представилось, что, если я сделаю хоть одно неверное
движение, Сергею Николаевичу может стать еще хуже, и неизвестно, чем все это
кончится... Я отчетливо понимал, что у меня это нервное, какой-то
психопатический бред, но мне казалось, что сейчас только я могу спасти своего
Серегу. И я посадил самолет так, как дай мне Бог посадить еще хоть один раз в
моей жизни...
Я выключил двигатель и впервые с того момента, как взял штурвал в свои
руки, посмотрел на Сахно.
Сергей Николаевич неподвижно сидел, уставившись в одну точку. А я
мучительно соображал, что мне нужно ему сказать, и вообще, что же говорят в
таких случаях.
Одно я понял совершенно ясно - старик до взлета не встанет из своего
кресла. И тогда я повернулся, достал из кармана куртки сегодняшнюю газету и,
фальшиво хихикая, сказал:
- Сергей Николаевич... А, Сергей Николаевич! Вы в "Известиях" читали, как
один фраер пять раз был женат? Сдохнуть можно!
Я сунул газету Сахно, показал глазами на подходивших к самолету пассажиров
и добавил:
- Пока я с этими управлюсь, вы посидите почитайте. Грандиозная история!
Сахно вяло взял газету, а я, не надевая ни фуражки, ни куртки, выскочил из
кабины в салон.
- Дима, - услышал я хрипловатый, глухой голос Сахно. - Пойди сюда...
Я вернулся и заглянул в кабину.
- Захвати папиросы дяде Паше... В портфеле.
Я сунул руку за его командирское кресло, вытащил оттуда портфель и достал
пакет с папиросами.
Когда я прыгал на землю, я увидел горстку пассажиров, стоявших метрах в
двадцати от самолета, и встревоженного дядю Пашу - диспетчера этой полосы.
- Граждане! - надсадно крикнул дядя Паша. - Стойте на месте! Никто вам
посадку еще не объявлял! ..
Он подбежал вплотную ко мне и, мокренький, задыхающийся, сразу зашептал:
- Чего случилось-то? .. Где Сергей Николаевич?
- Все в порядке, - сказал я ему. - Сидит, отдыхает.
- Он что, не выйдет? - поразился дядя Паша.
- Я же сказал, отдыхает, - разозлился я и сунул дяде Паше пакет с
папиросами: - Вот просил передать.
- Господи! И чего тратится! .. Я балуюсь, а он потакает...
Дед сразу же успокоился, лихо сдвинул фуражку на затылок и, оглянувшись на
пассажиров, склочным голосом затараторил:
- А у нас тут чего было! Возмущаются! .. Раз не сели, два не сели - как
шум началси! .. Мол, летать не умеют! .. Дескать, посодют всякого! .. Ну я,
конечно, тоже тут спуску не дал. Будя, говорю, болтать! Будя! .. Не знаете,
говорю, а треплете. Это же Сергей Николаевич Сахно! .. Самый лучший летчик
повсюду! .. Конечно, может быть, тольки немного старый... Но это я же, сам
понимаешь, посторонним не скажу... Наше дело, семейное.
- Какая загрузка? - спросил я.
- Да семь человек, будь они неладны... - махнул рукой дед.
- Почта есть?
- Откуда ей взяться в это время?
- Давай загружай.
- Нехай еще подождут, - беспечно сказал дядя Паша, и я понял, о чем он
меня сейчас спросит.
- Слушай, Дим, а Дим... - Для большей секретности он понизил голос до
шепота. - Вы чего это сто раз заходили, а сесть не могли, а?
Я подумал о том, что, сказав "наше дело, семейное", дядя Паша был
абсолютно прав. Я ему подмигнул заговорщически и тоже шепотом ответил, как "свой
своему":
- Старик решил погонять меня в заходах на короткую полосу... А посадить не
доверил. Сам сажал.
- Это-то было видно! - со знанием дела веско сказал дядя Паша. -
Почерк...
- Верно, да? - обрадовался я. - Ну порядок! Толковый ты парнишка, дед!
Сажай пассажиров. Взлетать пора...
- Не боись, Димитрий! - лихо ответил дед. - Все будет в ажуре! ..
Все будет в ажуре! Все будет в ажуре... А если он летать больше не сможет?
Что тогда будет? .. Все ли тогда будет в ажуре?
В шестнадцать часов с копейками мы прилетели в Добрынино.
Я побежал сдавать портфель и на лестнице нос к носу столкнулся с Василием
Григорьевичем Селезневым.
- Соломенцев! Где командир? - спросил Селезнев.
Я буквально похолодел. Неужто он мог что-нибудь узнать? Но от кого? Когда?
Я лихорадочно стал вспоминать всех пассажиров - кто из них мог рассказать
Селезневу про три захода на посадку? ..
- Что с тобой? - удивился Селезнев. - Я тебя спрашиваю, где Сергей
Николаевич?
- А что такое? - попытался я узнать, в чем дело.
- Нет, ничто в мире не совершенно, - вздохнул Селезнев и с жалостью
посмотрел на меня. - Недавно, если ты помнишь, я на последнем разборе полетов с
удовольствием отмечал, что ты становишься пристойной личностью. Но я и понятия
не имел, что одновременно с этим ты начисто утратил представление о форме
разговора с командиром эскадрильи. Не говоря уже об элементарной вежливости...
- Простите, пожалуйста, Василий Григорьевич, - сказал я.
- Ладно, махнул рукой Селезнев. - Передай Сергею Николаевичу, что ваш
аэроплан становится на регламентные работы. Он может завтра отдыхать, а ты,
неуч, чтобы утром в девять тридцать сидел в летном классе на занятиях. Понял?
Я чуть в пляс не пустился! Вот везуха так везуха! .. Значит, мой Серега
запросто сможет очухаться за это время и прийти в норму. Отлежится немного,
отдохнет, и, как говорит дядя Паша, все будет в ажуре! .. Да и я кое-что тут
придумал.
- Ты меня понял? - повторил Селезнев.
- Так точно, Василий Григорьевич! - рявкнул я. - Как прикажете, Василий
Григорьевич! Разрешите идти?
Селезнев внимательно посмотрел на меня, поманил пальцем и тихонько сказал:
- Как только найдешь свободную минутку, загляни в медпункт к Катерине
Михайловне и попроси у нее направление к психиатру. По-моему, тебе настало время
обратиться к специалисту...
- Слушаюсь, Василий Григорьевич! - рявкнул я еще громче и помчался на
стоянку.
Вечером я вломился в аптеку за десять минут до закрытия оптического
отдела. Ну почему оптический отдел должен закрываться в семнадцать тридцать? За
два с половиной часа до закрытия всей аптеки? Фантастика какая-то! ..
Несмотря на крахмальную рубашку и тщательно отутюженные брюки, вид у меня,
наверное, был более чем жалкий.
Старенький аптекарь крохотного роста недобро смотрел на меня снизу вверх.
Везет мне последнее время на стариков! Я никак не мог объяснить ему, какие мне
нужны очки.
- Обыкновенные, - тупо говорил я.
- Плюс или минус? .. - выходил из себя старичок.
- Откуда я знаю...
- Может быть, вам нужны темные, от солнца? - брал себя в руки аптекарь.
Все-таки у этого старика была железная выдержка! На его месте я бы убил
такого клиента, как я.
- Нет, - уныло отвечал я. - Мне нужны светлые, для земли...
- А сколько диоптрий?
- Понятия не имею...
- Молодой человек! - торжественно провозгласил старик. - Не морочьте мне
голову! Идите себе...
Уйти? Ну уж дудки! Я выпрямился и показал характер. Исчезла просительная
интонация, и в моем голосе прозвучали жесткие ноты:
- Никуда я не пойду. Мне нужны очки.
- Какие? Я уже в сотый раз спрашиваю! .. - простонал аптекарь.
Но моей жесткости хватило ненадолго, и я снова заковал себя в рабство.
- Доктор... - жалобно произнес я.
- Я не доктор. Я провизор, - не принял старик моей лести.
- Ну все равно...
- Правильно! .. - окончательно взбеленился провизор и выплеснул на меня
многолетнюю тоску по докторскому званию: - Правильно! Вам все все равно! Поэтому
вам все равно, какие очки покупать!
Это был конец, В лучшем случае он сейчас выскажет мне все, что он думает о
нынешней молодежи, а в худшем...
- Послушайте, товарищ провизор, - быстро сказал я. - Он взлетать может, а
садится плохо. Чем ближе земля, тем хуже он ее видит...
Старик все понял, и в нем снова проснулось достойное презрение к оболтусу.
- Хватит! С этого надо было начинать! ..
Он взял несколько пар очков и стал примерять их на свой толстенький носик,
глядя на табличку с надписью: "Очки отпускаются только по рецепту врача".
* КЛИМОВ
Принято считать, что авиационные техники - это люди, когда-то погубившие в
себе мечту стать летчиками. Будто бы с детства такой человек готовил себя к
тому, чтобы взмыть в воздух, и уже вот-вот готов был причислить себя к клану
покорителей пространства, как вдруг судьба вырвала у него из рук штурвал и
оставила его на земле. И тогда этот человек, свято верующий в то, что, кроме
авиации, ничего на свете не существует, решает стать авиатехником. Чтобы хоть
как-нибудь сопутствовать своей несбывшейся мечте. Он проникается
ответственностью и неповторимостью своего нового назначения, нежно и трепетно
влюбляется в шплинтики, тросики, корончатые гаечки, поршни, карбюраторы, бензин
Б-70 и масло МС-20...
В сферу своей любви и своих забот он непременно включает и летчика,
летающего на "его" самолете. Тут уж начинается полное слюнтяйство! Он его якобы
холит и лелеет, чуть ли не за ручку водит, "добродушно ворчит", походя рассыпает
несложные философские сентенции, исполненные "доброго народного юмора", и, когда
летчик взлетает, "подолгу смотрит ему вслед"...
Короче говоря, авиатехники - это те самые "незаметные герои", "люди,
оставшиеся в тени", без которых не обходятся ни одна книжка, ни один кинофильм,
ни одна телевизионная передача, посвященные авиации.
Так вот, если мне кто-нибудь возразит и скажет, что такими людьми наша
авиация полным-полна, я немедленно соглашусь и откланяюсь, заявив, что в таком
случае в этой комедии я персонаж нетипичный.
Не помню уже, не то я где-то читал, не то где-то слышал, что "бедность,
неудачи и лишения не закаляют человека, как это принято считать, а, наоборот,
развращают его, ожесточают и подавляют".
Возможно, это один из тех немудрящих псевдофилософских афоризмов, которые
с наслаждением записываются в книжечки определенной категории людей. Такие
изречения стоят между "целовать курящую женщину все равно что целовать
пепельницу" и "лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным". Да,
дребедень! Да, пошлятина! Но то, что неудачи ожесточают и подавляют, я знаю по
себе. Значит, не все дребедень? Значит, в этой мути есть и зерно истины? ..
Я стал авиационным техником благодаря двум восемнадцатилетним болванам.
Один из них был мастером спорта по настольному теннису, а второй - сыном
какого-то исполкомовского босса. Все мы после десятого класса сдавали на биофак
университета, все получили одинаковый проходной балл, но мастера спорта и
исполкомовского отпрыска приняли, а на меня просто-напросто не хватило места.
Причем надо было видеть, как они сдавали! Вся наша группа ржала, экзаменаторы
отдувались и стыдливо опускали глазки. Мы этих двоих и за людей-то не считали.
Они производили такое впечатление, будто аттестаты зрелости им удалось по случаю
приобрести на барахолке.
Но они получили по тринадцать баллов! Столько же, сколько и я. Четыре,
четыре и пять! И они были зачислены, а я нет...
Я сунулся в Выборгское авиатехническое училище и был туда принят с
распростертыми объятиями.
Вот как я стал авиационным техником по эксплуатации самолетов и
авиадвигателей. Я никогда не хотел быть летчиком...
... Только что приземлился Селезнев. Выходя из самолета, он застегнулся на
все пуговицы, вытер лоб и шею платком и надел фуражку.
- Климов, - сказал он и посмотрел мне прямо в переносицу, - надо что-то
с движком делать. Так недолго и аэроплан поломать.
- Опять?
- Как с режима на режим перехожу - трясет. Особенно при взлете.
- Что такое?! - удивился я. - Гонял его - все было прекрасно...
- Я сейчас с болдыревской площадки взлетал - карбюратор так хлопнул, что
температура головок цилиндров чуть ли не до минимума упала. Может, игла
карбюратора заедает, а? ..
- С чего бы ей заедать? - усомнился я.
- Короче: я записал в бортжурнал, доложите инженеру и принимайте наконец
меры. Чтобы к утру все было готово.
Селезнев поправил на голове фуражку и пошел к зданию аэропорта.
С начальством у меня отношения... забавные. Меня считают хорошим
специалистом, изредка скупо хвалят на собраниях, но почему-то никому никогда не
приходит в голову обратиться ко мне не по фамилии, а просто по имени. Я не за
то, чтобы меня похлопывали по плечу, - я против этого одностороннего
панибратства, когда начальство говорит тебе "ты" и зовет по имени, а я должен
говорить ему "вы" и называть по имени и отчеству. Но иногда... Иногда мне до
смерти хочется услышать свое имя. Чтобы кто-нибудь взял и сказал: "Костя, тебе
не кажется, ч
...Закладка в соц.сетях
