Жанр: Драма
Пилот первого класса
... Я отлично
понимаю, что в ваших глазах человек старше тридцати - это попросту оживший
мамонт... А уж если он даже к тридцати восьми не достиг власти над своей
судьбой, то в его глазах должен светиться ужас безысходности. Не так это,
Димочка, не так. Я не рискую открыть перед вами весь диапазон своих желаний, но
уверяю вас, что мы, которым под сорок, и они, которым за пятьдесят, ничуть не
беднее вас, которым по двадцать...
- Черт его знает... - неуверенно протянул Соломенцев. - Но мне кажется,
что я бы на вашем месте...
Я вынул из кармана третье яблоко и сунул его Димке в рот:
- На моем месте, рыжий, ты бы наделал массу глупостей...
... Что он мог знать о "моем месте"? И что нужно делать на этом самом
"моем месте"? Когда я дня не могу прожить, не увидев ее, не услышав ее голос, не
поймав хотя бы случайный ее взгляд. А эти страшные каждодневные предполетные
осмотры! Когда я сижу напротив нее и ее пальцы лежат на моем запястье, губы
беззвучно шевелятся, отсчитывая мой пульс, а я с дрожью и страхом думаю о том,
что у меня вот-вот недостанет сил сдерживать себя и я брошусь целовать эти
пальцы, зароюсь лицом в ее ладони и стану бормотать какие-то бессвязные глупости
про то, как я люблю ее, и как все это, наверное, ужасно, непорядочно,
невозможно, и как я все понимаю и ничего не могу с собой поделать! ..
Но каждое утро нового дня я выхожу от нее, не сказав ни слова. Я здоров, я
могу "выполнять рейс". И я улетаю - совершенно больной, опустошенный этим
пятиминутным обязательным свиданием, на которое имеют право все, кому нужно
сегодня подняться в воздух.
Потом, когда я уже наберу высоту и лягу на курс, в голове у меня начинают
метаться какие-то фантастические видения. Я вижу ее рядом с собой, чувствую
запах ее волос, тепло ее рук... Я слышу ее голос...
Ночами я долго не могу заснуть. Я начинаю сравнивать себя с ее мужем,
пытаюсь отыскать в себе хоть что-нибудь, что меня могло бы выгодно отличить от
него. Чтобы как-нибудь ощутить несправедливость того, что она не со мной, а с
ним. И не нахожу для нее причин разлюбить его и уйти ко мне.
А утром я снова прохожу предполетный осмотр. И снова ее пальцы лежат на
моем запястье, и губы ее беззвучно отсчитывают мой пульс...
Так что бы вы сделали на моем месте, Дима? ..
* САХНО
Запала мне мысль в голову - попросить второго пилота. Не вставать посреди
собрания, не митинговать, не стучать кулаком в грудь, как советовала Надежда, -
дескать, "извините меня, товарищи, мне летать одному невмоготу", а просто
попросить второго пилота. Так сказать, законно укомплектовать экипаж самолета. И
выглядеть это будет вполне пристойно и даже благородно: старый летчик берет к
себе в экипаж какого-нибудь молодого чижика, чтобы научить его уму-разуму...
Другое дело, что этот старый хватается за чижика, как утопающий за
соломинку, но об этом знать никому не положено.
Прилетел я с пассажирами, зарулил на стоянку и выключил двигатель. Прошел
через салон, открыл дверь и спрыгнул на землю. А за мной пассажиры - жители
маленьких районов, командированные на маленькие расстояния. Я многих знаю. Шутка
ли, который год на одном месте...
Подошел ко мне Климов - наш техник. Знающий паренек, грамотный.
- Ну как? - спрашивает.
- Порядок, - говорю. - Скажи, пусть заменят ларинги. Меня ни черта не
слышно. Не контачит где-то, что ли? ..
И смотрю, неподалеку медленно так катится бензозаправщик. На подножке
стоит Димка Соломенцев и рукой показывает водителю направление. Климов тоже
увидел Димку и заржал. Заржал так весело и на меня посмотрел. Ожидал, что я
посмеюсь вместе с ним. А я не люблю, когда над человеком смеются. И над Димкой
Соломенцевым веселиться вместе с Климовым не собирался.
Какой бы этот Соломенцев ни был, мы с ним из одной стаи. И каждому
позволять смеяться над ним я не имею права.
- Ты меня насчет ларингов понял? - спрашиваю я Климова.
У того смех сразу в кашель перешел.
- Понял, понял, Сергей Николаевич. Ларинги сейчас заменим...
Смотрю, Селезнев идет к своей машине. А за ним девица из отдела перевозок.
Жарко, на девице этой платьишко коротенькое, руки голые. А на голой руке повязка
дежурного по посадке.
Поздоровались мы с командиром.
- Машина готова? - спрашивает Селезнев у Климова.
- Готова, Василий Григорьевич, готова, - отвечает Климов.
- Что-нибудь с движком делали?
- Все, что нужно, делали.
- Что-то у меня двигун потряхивал при изменении режимов, - пожаловался
мне Селезнев.
Климов зашел за спину Селезнева и так головой покачал: дескать, "ни у кого
не потряхивал, а у него потряхивал...". И это мне тоже не понравилось.
- Как дела, Сергей Николаевич? - спрашивает у меня Селезнев.
- Нормально.
- Как загрузка?
- Полностью.
- Катя говорила, что у вас давление будто подскочило?
Селезнев щелкнул себя по воротнику, подмигнул и вопросительно посмотрел на
меня.
- Да нет, - говорю. - Я уж давненько не принимал. Не должно быть.
А он пододвинулся ко мне и так негромко говорит:
- Мне Катюша рассказывала, что за границей уже давно делают такие
браслетики, с какими-то магнитами. Рублей семьдесят пять стоят на наши деньги.
Очень помогают...
Я себя по воротнику щелкнул и спрашиваю:
- От этого, что ли?
Селезнев рассмеялся и говорит:
- Да нет, что вы! .. От давления...
- А-а... - Я даже рукой махнул.
Помолчали, посмотрели, как девчонка пассажиров в самолет подсаживает,
Селезнев мне и говорит:
- Что делать, а, Сергей Николаевич? Зарез! Как поставил экипажи в совхозы
на "химию", так и началась свистопляска! По существу, на перевозках только вы,
Азанчеев и я... Не дай Бог, срочное санзадание - лететь некому. Снимай рейсовую
машину...
- Это точно, Василий Григорьевич, - говорю. - Нам и вторых пилотов бы не
грех подкинуть.
- Конечно, - согласился Селезнев. - Все эти наши с вами допуски, все эти
разрешения летать без вторых тоже имеют свою плохую сторону. Каждый вечер как
лимон выжатый...
- Тем более, - говорю, - что некоторые летчики у нас на ГСМ бочки
кантуют и на бензозаправщиках по аэродрому раскатывают.
Селезнев даже скривился:
- Вы мне только о Соломенцеве не напоминайте! Он нам и так все показатели
портит...
Эх, думаю, была не была! Чувствую сам, что не дело затеваю - видимость
одна, а сущность другая... Плохим стариком умру.
- Василий Григорьевич, - говорю я Селезневу, - отдайте мне его вторым
пилотом.
Селезнев удивился, посмотрел на меня и говорит:
- Вам что, жизнь спокойная надоела?
Но мне уже вожжа под хвост попала.
- Отдайте, Василий Григорьевич... Я с ним на "химию" уйду. Вам же все
равно экипаж Алфимова менять нужно...
- На педагогику потянуло? - прищурился Селезнев. И тут мне так противно
все это стало! Чего, думаю, шустрить в моем возрасте?
- Нет, командир, - сказал я ему. - Плевал я на педагогику. Просто
чувствую, что приближается мой КПМ - конечный пункт маршрута... Ты уж прости
меня за такую научную фантастику...
* НАДЕЖДА ВАСИЛЬЕВНА
- Ты с0шел с ума! - сказала я ему. - Какая "химия"? Какой колхоз?!
- Ты не помнишь, где мои старые сандалии?
- Куда тебя черт несет?
- Где мои старые сандалии?
- Ты хочешь, чтобы у тебя опять рецидивы начались? .. Ты хочешь совсем
перестать видеть, да? Этого ты хочешь?!
- Где мои сандалии? - спросил он, не обращая на меня никакого внимания.
- Вспомни, что говорил доктор Левин: "Редкие спокойные рейсы...", а не
пятьдесят взлетов и посадок каждый день, дурак ты старый! ..
Я опустилась на колени и стала шарить в темном низу стенного шкафа,
разгребая забытую обувь.
- Я тебя спрашиваю, где мои старые сандалии?! - рявкнул он и стукнул
кулаком по столу.
Наконец под унтами я нащупала его сандалии. Но подняться сил уже не было.
Я вытащила это старье, уселась на пол и заплакала.
Он поднял меня, прижал к себе и чмокнул куда-то в макушку.
- Ты не помнишь, где мои старые сандалии? - тихо и виновато спросил он.
Я плакала и поэтому не могла ответить. Но я подняла руку и показала ему
его старые, стоптанные: дурацкие сандалии.
- Ну прекрасные же сандалии! - закричал он. - Я же в них там на танцы
ходить буду!
И он запел "С берез, неслышен, невесом, слетает желтый лист...".
* ДИМА СОЛОМЕНЦЕВ
Знаете ли вы, что такое авиахимработы? Нет, вы не знаете, что такое
авиахимработы! Всего пять метров от земли...
Ревет двигатель... Мчится "Ан-2" над коротеньким полем.
Летит за ним белая оседающая полоса...
Кончилось поле. Резкий набор высоты, разворот и снова снижение до пяти
метров.
И снова бреющим, бреющим! ..
Это, наверное, как бой, как атака... Наверное, так же шли штурмовики
бреющим, так же ревели двигатели. И пулеметов тоже не было слышно. Потому что в
пяти метрах от земли двигатели ревут, вбирая в себя все остальные звуки...
И лицо у Сахно, наверное, такое же, как тогда. Пять метров высоты, зажат
штурвал, глаза ввалились. Мокрое, искаженное напряжением лицо.
- Пуск! ..
Я рванул рукоятку, словно бомбы сбросил... Хотел повернуться, посмотреть,
как ложится полоса...
- Не оглядывайся! ..
И снова в четыре глаза на горизонт. Кончилось поле.
- Держи!
Я взял управление. Сахно снял руки со штурвала.
- Пошел наверх! Пятьдесят метров! ..
Иду наверх. Пятьдесят метров.
- Начинай разворот!
Закладываю крен. Кажется, чуть резче, чем нужно...
- Ты мне свою технику не показывай! - орет Сахно. - Убери до тридцати
градусов! .. Вот так! Хорош...
Я заканчиваю разворот.
- Пошел вниз! И внимательно...
И опять идем бреющим.
Высота - пять метров. Только пять метров.
- Пуск!
И белый шлейф вырывается из-под самолета...
- Хорош! ..
А потом мы лежим на земле, подстелив под себя моторный чехол. Сахно на
спине, я на животе. Грязные, измученные. Сергей Николаевич курит, а я, мусоля
химический карандаш, заполняю журнал и считаю, считаю, считаю... Все считаю:
гектары, бензин, масло, часы, минуты, взлеты, посадки...
- Девятнадцатый взлет сейчас будет... - говорю я Сахно.
Сахно открывает глаза, обстоятельно заплевывает сигарету и, глядя куда-то
в сторону (вот ведь сволочной старик! ), лениво отвечает:
- Рекомендую говорить о прошедшем: "Сделали восемнадцать посадок". А будет
ли у нас девятнадцатый взлет - еще неизвестно.
- А в черных кошек вы, случайно, не верите?
- Верю. Сколько там по гектарам?
- Сорок восемь...
Тогда ему было столько, сколько мне сейчас...
Дело не в орденах. Не в том, что они у него есть, а у меня их нету. Дело в
том, что они знают что-то такое, что нам неведомо. Это все очень сложно, и я не
всегда это могу толково объяснить, но сейчас я попробую.
Я, например, не знаю, как я вел бы себя в бою, в атаке, в зенитном огне...
А они знают. У них уже все это было... То есть, другими словами, они знают себя.
Они уже себя проверили. И вот это их "знание" в какой-то момент перекрывает все,
что знаем мы. Я, например, от этого нахожусь в состоянии постоянной
подавленности...
И опять мы идем бреющим... И снова ложится за нами белая полоса
распыленной эмульсии.
Что это там впереди? "Фокке-вульф"? .. "Мессершмитт"? Догнать! Догнать! ..
Врезаться с набором высоты вон в то облачко и вывалиться из него прямо в хвост
этой сволочи! И бить в него пулеметами! .. Ах, вас несколько?! Ну что ж... Я вам
сейчас такой хоровод устрою! .. И я жму на гашетку...
- Ты что, сдурел? .. Сигнальщика не видишь?
Какого еще "сигнальщика"?! Все в порядке, командир! Атакуй! Я прикрою
тебя! ..
- Ты что, так тебя! .. Ты куда удобрения сбросил, ас чертов?! .
Ну подумаешь, один заход промазали... Там, кажется, никакого сигнальщика и
не было. Крику-то, крику...
В конце концов, это свинство! Им, видите ли, тяжело и жарко, а нам, как
говорит Леха, тут медом намазано, что ли? Это я про девок-загрузчиц... Ходят,
бродят, как сонные мухи! .. То у них помпа не заводится, то насос не качает, то
еще что-нибудь... Прямо саботаж какой-то! А мы лишнее время на земле торчим. Они
свои физиономии замотали марлей и ползают, как гусеницы. Хоть бы на копейку
энтузиазма!
А тут еще мой старик - орет так, что его, наверное, в Верещагине слышно:
- Соломенцев! Ну-ка мотай с подветренной стороны! Уже надышался этой
дрянью...
Это он услышал, как я закашлялся. Это он так заботу проявляет - няня Арина
Родионовна...
Кашель меня сегодня действительно измучил.
- Чего тянете резину?! - кричу я этим девчонкам. - Чего резину тянете? ..
И тут они все как развопились:
- А мы тебе не студенты, чтобы скорость показывать! Это тут студенты
приезжают рекорды ставить, а мы здешние - нам торопиться некуда! ..
Я на всякий случай принял в сторонку и кричу им:
- Разве с вами как с людьми разговаривать можно?
- Прилетит на десять дней и командует!
- Ничего, пускай только на танцы придет! ..
- Нужны мне ваши танцы! - крикнул я.
А тут еще Сахно орет как сумасшедший:
- Соломенцев! Кончай базар!
Да провалитесь вы все! .. Что мне, больше всех нужно? Загружайте аэроплан
химикатами хоть до вечера. Я вообще почти ничего с хлебом не ем... Так что чихал
я на вас с высоты птичьего полета... Спокойствие, пренебрежение и полное
равнодушие отныне будут моим оружием.
Но все это, наверное, только с завтрашнего дня, потому что сейчас я не
выдерживаю и ору не хуже, чем Сахно:
- Долго вы еще возиться будете?!
И снова мы несемся над землей, и солнце висит у нас на хвосте, а перед
нами мчится наша тень.
Я закончил разворот, вышел на прямую и покосился на Сахно.
- Подходяще, - сказал он.
... Когда я узнал, что Сахно выпросил у Селезнева разрешение взять меня
вторым пилотом, я поначалу обрадовался. Огорчение по поводу того, что из
командира "Як-12" я становлюсь вторым пилотом на "Ан-2", было минутным.
Логическая закономерность служебного роста летчика гражданской авиации
предполагает именно такой путь: командир "Яка" становится вторым на "антоне"...
Затем, после энного количества затраченных сил и времени, его назначают
командиром "Ана". Летает он себе, летает и наконец после всяких переучиваний
получает назначение на "Ил-14" - вторым пилотом. Опять летает. Летает, летает и
с Божьей помощью становится командиром "Ила". Сколько времени он будет утюжить
небо командиром четырнадцатого - никому не известно. Может, так и помрет в этой
должности. Но... Но особо способные, особо талантливые летчики в какой-то
прелестный момент получают направление в учебный отряд и уезжают в новую жизнь.
Окончив обучение в отряде, они начинают летать вторыми пилотами на "Ил 18", на
"Ту 104", на "Ан 10"... Ну а потом вы уже, наверное, догадались, что согласно
заданной схеме этот летчик должен будет стать командиром одной из трех
вышеназванных машин. Отклонения от нормы допускаются только в сторону
абсолютного счастья - могут назначить на "Ил-62"! .. Преимущества такого
существования перед тем, что я делаю сейчас, более чем очевидны.
Я обрадовался, когда Сахно взял меня к себе Все-таки я поставил ногу на
первую ступеньку этой служебной авиалестницы и снова начал летать.
Но подошел ко мне наш техник Котька Климов, отвел меня в сторонку,
поздравил с возвращением в лоно... Сейчас уже не помню, в лоно чего. Он очень
смешно как-то сказал. А потом и говорит:
- У меня такое впечатление, что Серега (это Сахно) взял тебя во спасение
себя.
- Котя, - говорю я ему, - ты давай прозой, а то я не понял...
- У меня такое впечатление, что он вылетал свой ресурс и ему сейчас
необходим конек-горбунок, на котором он будет ездить. Повторяю, старик, мне это
все до лампочки, в конце концов, это намного лучше, чем ишачить на ГСМ, но ты
все-таки присматривайся...
Поначалу я даже очень присматривался. А потом мне это надоело. Мне было
просто некогда присматриваться. Для того чтобы стать вторым пилотом на "Ан-2",
мне по всем правилам нужно черт знает сколько часов отлетать по учебной
программе. А мы с Сахно сразу, на "химию" ушли. И получилась у меня этакая
колхозная экстернатура.
... Техник заправлял нашего "антона", а я снова лежал на животе и заполнял
журнал хронометража полетов. Сергей Николаевич пил воду из котелка, и я видел,
как вода, застревая в седой щетине, текла по его подбородку, по шее и струйкой
убегала под воротник рубахи.
- Двадцать шесть посадок сделали, - сказал я ему.
Сахно вытер рот, посмотрел на меня сверху и протянул котелок с водой.
- Пить будешь?
- Ага, - сказал я, встал на колени и припал к котелку.
И у меня текла вода по подбородку, по шее и за воротник старенькой
пропотевшей ковбойки...
Вечером, измученные, раздраженные друг другом, мы сидели по разным концам
длинного крестьянского стола и ужинали.
Я прихлебывал молоко и читал "Памятку пилоту, выполняющему авиахимработы".
Время от времени я прикрывал книжечку ладонью и учил наизусть:
- Длина разбега увеличивается - при взлете с мягкого грунта на двадцать
пять процентов; с песчаного - на тридцать - тридцать пять процентов... При
повышении температуры наружного воздуха...
А Сахно жутко хотелось выпить. Это я голову даю на отсечение. Он еще
позавчера купил в сельмаге четвертинку "Московской" и спрятал ее в чемодан. Он
все ждал, что я куда-нибудь смотаюсь, и вот тогда-то он и выпьет. А я назло ему
ни шагу из дома. Когда мы еще только прилетели в колхоз и нас начали расселять,
я сразу заявил, что буду жить с техником и мотористом. А старик сунул мне под
нос огромный кукиш и в своей обычной манере спросил:
- А это ты нюхал?
И поселил меня вместе с собой. Дескать, так ему будет удобнее наблюдать за
морально-бытовой стороной моей командировочной жизни. И вообще, где это видано,
чтобы командир экипажа и второй пилот, "выполняющие авиахимработы", жили бы
отдельно? И устроил мне буквально интернат, казарму какую-то!
- Длина разбега увеличивается - при взлете с мягкого грунта на двадцать
пять процентов; с песчаного - на тридцать-тридцать пять... При повышении
температуры наружного воздуха... - бубнил я, а сам тихонько на него поглядывал.
Уж так мое присутствие смущало его, так раздражало, что он себе места не
находил.
Наконец Сахно не выдержал, аккуратно приготовил себе закусочку и пошел в
свой угол, к своей койке. Сел на корточки, спиной ко мне, выташил из-под койки
чемодан, откинул крышку и, порывшись в своих вещицах, вынул бутылку.
Ага, думаю, лед тронулся, господа присяжные заседатели! А сам делаю вид,
что меня ничего не касается, и читаю:
- ... При увеличении полетного веса на каждые пятьсот килограммов -
тридцать процентов...
Тут старик зло сплюнул, посмотрел на меня и, не скрываясь, запихал
четвертинку обратно, встал и ногой толкнул чемодан под койку.
- Не на тридцать, а на тринадцать процентов, - презрительно выдавил он из
себя. - Ты хоть прочитать-то грамотно можешь?
Я заглянул в "Памятку" и, делая вид, что ничего не произошло, согласился с
ним:
- Точно, на тринадцать...
Сахно плюхнулся за стол, взял газету и с отвращением стал жевать свою
"закусочку", запидая ее молоком. Причем рожа у него была такая, будто он запивал
не молоком, а расплавленным оловом.
- На тринадцать процентов, на тринадцать процентов... "Мы коней собирали в
поход! .." - запел я.
Старик оторвался от газеты и, решив, очевидно, меня доконать, спросил:
- А когда сокращается длина разбега?
И тут я вспомнил, что у меня кончилась зубная паста. И вообще нужно было
бы кое-что купить из мелочи. Я его спросил:
- Сергей Николаевич, вы мне пятерочку до зарплаты не подкинете?
Я думал, его кондрашка от злости хватит! Он еле дух перевел, но сдержался
и мрачно повторил:
- Я тебя спрашиваю: когда сокращается длина разбега?
Вот тут-то я ему и устроил маленький цирк, Я спокойненько встал из-за
стола, потянулся и с шумом захлопнул инструкцию.
- Господи! - сказал я как можно жалобнее. - Вам бы только придраться к
бедному ребенку! .. Обижать сиротку - последнее дело... При встречном ветре
десять метров в секунду - в два раза и при использовании закрылков, отклоненных
на двадцать пять градусов, при номинальном режиме работы двигателя - на двадцать
- двадцать пять процентов! .. Дайте пятерочку, а?
Рано утром, когда все вокруг было покрыто сырым, зябким туманом, мы шли к
самолету по каким-то жидким дощечкам, перекинутым через небольшое болотце.
Дощечки разъезжались под ногами, и приходилось балансировать, чтобы не
соскользнуть в мерзко пахнущую коричневую жижу, которая чавкала под этими
мостками после каждого нашего шага.
Сахно шел впереди, я сзади. Меня трясло от холода и безумно хотелось
спать.
- Это же каторга... - сказал я в спину Сахно. - Каждый день в четыре
утра... Я, например, лично спать хочу! Инквизиция какая-то...
- Составь сводку расхода горючего, - не оборачиваясь, сказал Сахно.
- Можно подумать, что зерновые и свекла появились вместе с изобретением
самолета, - сказал я. - Как будто до авиации не собирали урожай...
- Составь сводку расхода горючего.
- Слышал, слышал... Восемь дней - триста семьдесят три посадки! Уму
непостижимо! .. Так низвести прекрасную профессию! .. Так отравить романтику
ядохимикатами! .. Аэроплан, гордое, непокорное творение, гоняется за какой-то
вонючей мошкой, за какими-то жучками-паршивцами? .. Подождите, подождите, Сергей
Николаевич, скоро нас на борьбу с клопами бросят...
- Заткнись! - сказал Сахно.
Я предусмотрительно увеличил между нами дистанцию и сказал:
- Грубиян.
Старик остановился, повернулся ко мне и вытаращил глаза. Я тоже
остановился, сохраняя почтительное расстояние. Такой тип может и по шее дать.
- Ну и нахал! .. - удивленно проговорил он и даже покачал головой. - Ну
ты, Димка, нахал...
Это он в первый раз назвал меня Димкой.
- Какой же я нахал, Сергей Николаевич? - как можно проникновеннее сказал
я и подошел к нему поближе. - Я мятущееся дитя века с легкоранимой душой...
- Это еще что такое? - возмутился Сахно. - Прекрати сейчас же! ..
- Смотрите, смотрите, Сергей Николаевич! .. - быстро сказал я и показал в
сторону самолета.
У взлетной площадки маячила в тумане нелепая фигура в сапогах и
брезентовом дождевике с капюшоном. Заспиной у фигуры висела берданка.
- Я же говорил вам, что ночь еще не кончилась, - прошептал я. - Вот,
пожалуйста, и призраки еще не разошлись...
- Не дури! - сказал Сахно.
- Ты кто? - крикнул я фигуре.
- Сторож, - ответила фигура тоненьким голосом.
- Ну-ка, ну-ка... - оживился я. Мне даже спать расхотелось.
Я подошел поближе и заглянул под капюшон. На меня смотрела замерзшая
толстощекая девчонка лет двадцати.
- Здравствуйте, - робко сказала девчонка.
- Здорово, - удивился я. - А где же тот сторож?
- Приболел...
- Значит, ты каждую ночь будешь дежурить?
- А то как?
- Ну-ну... - сказал я и двинулся к самолету.
* САХНО
И опять жара, руки на штурвале, рубаха от соли фанерой шуршит, и пить
хочется... Все время пить хочется.
Взлет, посадка, взлет, посадка... В горле першит, кашель раздирает легкие,
и кажется: еще одно самое маленькое усилие - и сердце разлетится вдребезги, и на
глаза надвинется спасительная и жуткая темнота, в которой не будет ничего - ни
жажды, ни кашля, ни жары, ни штурвала...
Это хорошо, что рядом со мной Димка. Не для подстраховки. Нет. Плевал я на
подстраховку! Мне всегда нужен был такой Димка. Его присутствие не дает мне
возможности сосредоточить внимание на самом себе. Это прекрасно! В моем возрасте
это прекрасно. Он начинает болтать, и я тут же перестаю вслушиваться в неровный,
неверный стук своего сердца... Он затевает свару с девками-загрузчицами - я ору
на него, и у меня тут же исчезает головокружение... Сосуды от злости
расширяются, что ли?
Причем, вот забавная штука, все это со мной происходит только на земле. В
воздухе ничего похожего. В воздухе я очень занят.
Хорошо, что именно Димка рядом со мной. Что-то в нем мне начинает
нравиться. Не знаю, как пойдет дальше, но мне кажется, что он будет грамотным
летчиком. Есть в нем то, что и не назовешь никак.
Это, видимо, целый комплекс качеств, которые не вырабатываются точным
соблюдением инструкций и отличными отметками. Это заложено в руках и в душе. Это
уже от Бога. Нет, он мне действительно начинает нравиться.
Тут еще дурацкий случай такой произошел. Он, правда, к счастью, об этом не
знает.
Пару дней назад я себя особенно паршиво чувствовал. Давно я на этой
каторжной работе не был и, надо прямо сказать, отвык. Сделали мы сорок семь
посадок и еле до дома доплелись. Ну, думаю, помоюсь, перекушу - и спать, спать,
спать... Так оно и получилось: помылись, перекусили, и по койкам. Димка через
секунду разметался, засопел, и будто его выключили. А я лежу, курю одну за
одной, и не идет ко мне сон - хоть тресни. Воспоминания какие-то все лезут в
голову - то Надюшку молоденькой вижу, то будто мертвый Венька Гуревич, штурман
мой, со мной разговаривает. Нас с ним в сорок третьем сбили. Мы выпрыгнули. Я
затянул, а он сразу парашют открыл. Его и расстреляли в воздухе. Я в какое-то
болото плюхнулся, только от подвесной системы освободился, а через несколько
секунд и Венька опустился, совсем рядом. Весь в клочья... В него из
крупнокалиберного разрывными стреляли.
Лежу курю, а передо мной все мои мертвые товарищи проходят. И будто они
смеются, говорят о чем-то, а о чем - никак понять не могу... И будто Надя ко мне
подходит, а в руках у нее ребеночек маленький... Что, думаю, за ребеночек?! У
нас же никогда детей не было... И Надя плачет, плачет и все мне этого ребеночка
протягивает... Я хочу крикнуть и не могу. Горло перехватило, дышать нечем... Я
давай воротник гимнастерки расстегивать. Пальцы не слушаются, задыхаюсь...
Рванул воротник и... проснулся.
Сел на койке, закурил сигарету, посмотрел на часы. Четверть первого.
Вставать в четыре. Димка совсем раскрылся, одеяло на полу. Встал я, конечно,
накрыл. Под утро у нас холодно. Проснется - зуб на зуб не попадет.
Накрыл я его одеялом и стою над этим пацаном, разглядываю его, будто
первый раз вижу. Лежит он, свернувшись калачиком, сопит, губами чмокает, и
физиономия у него, несмотря на его двадцать один год, еще очень детская... А у
нас с Надюшкой детей никогда не было. И так мне жалко стало. Господи, думаю,
ведь такой ж
...Закладка в соц.сетях
