Жанр: Драма
Пилот первого класса
...икажешь делать?! Клубникой на рынке
торговать? .. Я летать должен! Летать! Я летчик...
- Летчик, летчик... Самый лучший, самый смелый, самый опытный. Что там еще
про тебя по праздникам говорят? Не помнишь?
Тут я даже растерялся... Ну надо же такое сморозить! ..
- Что я, сам про себя это говорю, что ли?
- Нет. Но раз уж ты "самый смелый", то встань хоть раз и скажи: "Граждане!
Может, когда это все и было, а сейчас мне летать уже невмоготу. Спасибо за
компанию, извините, если что не так".
- Спятила, дура старая?!
У нее даже вроде бы ноги подкосились. Опустилась она на диван, лицо
ладонями потерла и таким усталым голосом говорит:
- Это точно... Я старая дура, а ты у нас самый лучший, самый опытный. Учи
свою таблицу, воруй свое счастьице...
И так мне ее жалко стало, что прямо слезы подступили.
Взяла она указку и говорит:
- Закрой правый глаз.
Я прикрыл ладонью глаз и жду, когда она ряд назовет. А она вдруг тихо-тихо
говорит:
- Почему-то Миша Маслов мог уйти вовремя. Не учил эту таблицу наизусть...
- Правильно, - говорю. - Миша мог уйти... Ушел. Ушел и умер. А я не хочу
уходить. Я не хочу умирать... Слышишь?!
И тут мне уже не ее, а себя жалко стало - просто и не высказать! Сижу как
дурак на стуле, глаз рукой прикрыл...
Надежда промолчала, дала мне отдышаться и говорит:
- Я бы на твоем месте без второго пилота вообще не летала бы.
Я встал со стула и твердо, спокойненько ей говорю:
- Не твое дело.
Она подняла голову и так удивленно на меня посмотрела, будто увидела
впервые или узнала про меня что-то такое, о чем и подозревать не могла.
- Ах, не мое дело?! Теперь это не мое дело? .. А если в один прекрасный
день я окажусь почтенной вдовой на персональной пенсии! Это будет мое дело?!
Этого ты хочешь? Этого? ..
Меня такое отчаяние взяло:
- Да где я возьму тебе второго пилота?! Где? Соломенцева, что ли, мне
просить? ..
- Ладно, садись, - махнула рукой Надя.
Я сел.
- Ряд хорошо видишь?
- Ничего... - неуверенно ответил я.
- Какая буква? - Надежда ткнула указкой, кажется, в третий ряд.
- "Ша"...
- Правильно. А эта?
- "Эн"...
- Правильно. Эта?
- Черт... Забыл вроде... - пробормотал я.
- Забыл, забыл! Помнить нужно: третий ряд сверху, четвертая буква справа -
"эм"! Понял?
Я повторил про себя несколько, раз расположение буквы "эм" и говорю ей:
- Слушай, Надь... А Соломенцева только на время от полетов отстранили или
совсем о машины сняли?
- Не знаю.
- Ладно! .. Давай все сначала, - сказал я и снова прикрыл глаз ладонью.
- Четвертый ряд снизу, пятая буква слева?
"Ах, права моя Надюшка, права! .. Что же дальше будет? .."
- Ты меня слышишь? Четвертый ряд снизу, пятая буква справа.
Я поднял глаза на потолок, представил себе все расположение букв на
таблице и вспомнил.
- "Ю", - говорю.
- Правильно...
* ДИМА СОЛОМЕНЦЕВ
Вот ведь гадость-то! Недавно я поймал себя на том, что любой командный
тон, от кого бы он ни исходил, подавляет меня. Вызывает желание оправдаться в
чем-то, доказать свою невиновность. А еще противнее, что мне сразу хочется,
чтобы человек, который по каким-то причинам командует мною, стал бы со мной,
именно со мной, в силу какой-то самому мне неведомой моей исключительности,
говорить запросто. Это отвратительно льстит мне, и я начинаю незаметно к нему
подлаживаться. Незаметно для него и до отвращения заметно для самого себя.
Однако если он не полный болван, то подозреваю, что и для него заметно. Тогда
совсем худо.
Но в таком состоянии я пребываю до определенного момента. Точнее, до
неопределенного момента. Вдруг мне становится на все наплевать, и я стихийно
начинаю сопротивляться этому человеку и его попытке говорить со мной командным
тоном. Происходит просто извержение бешеной, абсолютно не направленной ярости,
никого не пугающей, а только раздражающей людей против меня.
Со мной так бывало и в школе, и в летном училище. Один раз случилось уже
здесь, в эскадрилье. И вот что самое удивительное! Чем строже меня потом
наказывали, тем большее я получал удовольствие. Я потом буквально наслаждался
собственным страданием. Аномалия какая-то!
Последнее время со мной такое стало происходить, все реже и реже. Но
сегодня, в порту, я был просто убежден, что это произойдет.
Я вообще-то не очень люблю Селезнева. Эта его постоянная ироническая
манерочка разговаривать, это брызжущее из него благополучие, успокоенность, его
убежденность в том, что "достиг он высшей власти", - меня просто тошнит от
этого! Тоже мне "высшая власть"! .. В тридцать девять - командир отдельной
зачуханной эскадрильи, который сам ишачит на "Ан-2" за какие-то три сотни рэ в
месяц, и весь район его полетов не превышает двухсот километров в радиусе... Да
если бы я только мог себе представить, что со мной произойдет то же самое, я бы
удавился! А он ничего... Он всем доволен. Все у него замечательно! Апогей
карьеры...
И поэтому я был просто убежден, что сегодня сорвусь. Я еще когда заруливал
и видел его, спешащего к моему "Яку", подумал о том, что, если он попробует на
меня крикнуть или попытается заговорить со мной в своей обычной манере, я ему
все скажу! .. Да, я виноват! Я нарушил. Я взял на борт человека. Пусть я даже
обманул! .. Хотя это как раз можно расценить как шутку. Но я требую, чтобы не
попирали мое достоинство! То, что мне двадцать один год, это не недостаток, а
преимущество. Вот увидите, кем я буду в тридцать пять! На чем я буду летать и
куда буду летать - увидите!
Но то, что произошло, когда я оказался лицом к лицу с Селезневым, меня
потрясло. Может быть, это все не так, но мне показалось, что передо мной стоит
глубоко обиженный и оскорбленный мною человек. Он молча постоял передо мной, а
потом повернулся и пошел.
И тогда мне захотелось броситься ему вслед и умолять простить меня и
поверить в то, что я больше никогда так не буду поступать... И что я совсем не
хотел принести ему столько горя, сколько увидел сегодня в его глазах...
Но я поступил как подонок. Я даже с места не сдвинулся. Наверное, мое
состояние передалось этой девчонке, Лене. Потому что я будто во сне услышал, как
она сказала:
- ... Ох черт! .. Напрасно мы все это...
... Я вспомнил об этом, сидя в маленьком пригостиничном ресторанчике
нашего добрынинского Дома колхозника. Я сидел один в самом дальнем углу. Передо
мной стояли нетронутая котлетина и две пустые пивные бутылки.
На крохотной эстрадочке четыре юных "битлза" в оранжевых пиджачках грустно
и плохо играли "У незнакомого поселка, на безымянной высоте...".
Но мне было наплевать и на "битлзов", и на все на свете. И не было для
меня сейчас ничего, кроме этой мелодии и собственного отчаяния.
"Ох черт... Напрасно мы все это..."
Это самая удивительная девчонка в моей жизни... Ее нет, а в кармане у меня
лежит только ее московский адрес и телефон. А собственно говоря, на кой черт я
ей теперь нужен? ..
"Напрасно мы все это..."
Мимо меня проплыла полная молодая официантка с очень добрым лицом. Я ее
уже целый год знаю. Только не помню, как ее зовут. Я всегда стараюсь сесть к
ней. Она очень хороший человек...
Я посмотрел на нее, и она улыбнулась мне. И тогда я понял, что сейчас
возьму и все расскажу этой доброй толстухе. Я кивнул ей, она поставила поднос на
тумбочку и подошла к моему столу.
- Знаешь... - сказал я, мучительно соображая, с чего бы начать. - А меня
от полетов отстранили...
Официантка улыбнулась и сказала:
- С тебя рубль восемьдесят. Или еще чего-нибудь закажешь?
Секунду я ошеломленно смотрел на нее, затем встал, положил на стол два
рубля и направился к выходу.
"Ох черт... Напрасно мы все это..."
* КАТЕРИНА
У меня нет никаких оснований не любить Селезнева - человека, с которым я
прожила восемь лет, отца моей дочери. Я не имею права его предавать. Особенно
сейчас... Да и вообще никогда! Не хватает еще того, чтобы я стала этакой первой
полковой дамой, флиртующей с подчиненными своего мужа! .. Господи, да откуда он
взялся на мою голову? .. Ну почему его прислали именно в нашу эскадрилью?!
Я лежала на тахте, уткнув подбородок в толстенный учебник общей хирургии,
и проклинала себя и все на свете. Было уже поздно. В соседней комнате спала
Лялька, и я знала, что мне нужно пройти к ней и укрыть ее одеялом. Через час
после того, как она засыпает, одеяло обычно оказывается на полу или у задней
спинки кроватки. Ее нужно укрыть только один раз, до утра она уже больше не
раскроется.
Но я медлила. Спиной ко мне в синем, тренировочном костюме за столом сидел
Селезнев, что-то записывал в толстой тетради и время от времени щелкал по столу
навигационной линейкой. Я видела его широкие плечи, красивую голову и старалась
вызвать в себе самые сокровенные, самые тайные и прекрасные воспоминания обо
всем том, что десятилетиями удерживает людей друг около друга.
Мне нужно было вытеснить из головы даже самые маленькие, ничтожные
мыслишки о том человеке. Мне просто необходимо было снова заполнить себя одним
Селезневым, своим мужем, которого я действительно люблю, к которому я привыкла
так, что и представить себе не могу кого-нибудь другого на его месте. Про
которого знаю и понимаю все. Значительно больше, чем он сам знает и понимает про
себя...
Он будто услышал меня. Он повернулся ко мне вместе с креслом, потер руками
лицо и, такой родной, растерянный и незащищенный, посмотрел на меня и спросил:
- Ну что, мать-командирша? Худо тебе? ..
Я пожала плечами, попыталась улыбнуться и уткнулась носом в главу шестую -
раздел "Механические методы остановки кровотечения".
Я слышала, как он встал из-за стола, отодвинул кресло и подошел ко мне.
Потом он тяжело сел рядом со мной на тахту, осторожно убрал от моего лица
учебник хирургии, обнял меня за плечи и повернул к себе.
- Может быть, настало время нам серьезно поговорить? Спокойно, без нервов,
без всяких сцен... - с трудом произнес он.
- Может быть, не нужно, Васенька? - жалобно пробормотала я. - Может быть,
подождем, родненький? - И я почувствовала, как дрогнула его рука на моем плече.
В эту минуту я ничего не боялась. Если бы он стал настаивать, я рассказала
бы ему все, что меня мучит, о чем я позволила себе думать... Даже о том, кто
этот человек, который еще не сказал мне ни единого слова, но уже прочно вселил в
меня какую-то постоянную тревогу.
Если бы он стал настаивать, я рассказала бы ему все. Но я мечтала, чтобы
этого не произошло. Поэтому я и сказала: "Может быть, подождем, родненький? .."
Он встал с тахты и по привычке уселся на край письменного стола. Долго
разминал сигарету, долго искал зажигалку, долго прикуривал, нервно и глубоко
затянулся и все-таки сказал:
- Нет, Катенька, поговорить нужно. Потому что ты меня ставишь в дурацкое
положение буквально перед всей эскадрильей...
Я привстала и забилась в угол тахты, поджав под себя ноги. Будь что
будет... Значит, мне не удалось тебя уберечь. Лгать я не буду. Это мне просто не
по силам...
- Ты меня слышишь?
Я кивнула головой. И тогда голос его вдруг окреп и зазвучал с привычной
для меня иронической укоризной. Он так почти всегда разговаривает с Лялькой.
- Вторую неделю висит приказ о переводе твоего медпункта в новый
отремонтированный корпус, а ты и ухом не ведешь! - сказал он. - Ну есть у тебя
совесть? .. А я должен отбиваться от штурманов, потому что они каждую секунду
готовы занять это помещение! Ну хорошо это?
Боже мой, как я ему была благодарна! Я посмотрела на него счастливыми
глазами и тихонько ответила:
- Плохо...
Он тоже обрадовался, спрыгнул со стола, сел снова ко мне на тахту, взял
мою руку и, потершись о нее щекой, легко и ласково произнес:
- Давай-ка, мать-командирша, перебирайся завтра со всем своим медицинским
барахлишком в новый корпус... Я тебе пару человек в помощь дам. Ладно? ..
Я обняла его, притянула к себе и с каким-то исступлением стала целовать
его лицо, руки, шею. Меня душили слезы, я его уже совсем плохо видела и только
судорожно всхлипывала:
- Васенька... Васенька... Васенька...
Он прижал меня к груди, и я слышала, как сильными толчками бьется его
сердце. На какое-то мгновение мне вдруг показалось, что это не он, а тот,
другой! Я сжалась в комок от ужаса, что в эту минуту мне могла прийти в голову
такая мысль. Неужели я действительно такая дрянь и для меня нет ничего святого?
Я попыталась отодвинуться от него, но он крепко держал меня, гладил по
голове и умиротворенно говорил:
- Ну успокойся... Все будет хорошо... Все хорошо, прекрасная маркиза...
Успокойся, малыш.
* ЛЕША
У нас на складе ГСМ - горюче-смазочных материалов, - если ты в себе силу
не чувствуешь, делать особенно нечего. Они тебя, эти ГСМ, замучают. Конечно, у
нас все такое для облегчения тяжелого человеческого труда тоже есть - и
автоматика разная, насосы там, даже один автопогрузчик есть. Но в нашей работе
есть много моментов, когда приходится прикладывать собственную физическую силу.
Есть такие моменты, где, извините, ни с какой техникой не подступишься. И тут
уж, конечно, только на себя надежда. Я то привык, потому как я на ГСМ уже
четвертый год вкалываю, и потом, я занимаюсь в секции штанги в первом тяже. Это
значит - в первом тяжелом весе. И то бывает, так на складе наломаешься, что
потом ни спину не разогнуть, ни ложку ко рту не поднести... Я, конечно, не
жалуюсь, но просто хочу, чтобы никто не думал, что у нас на ГСМ медом намазано.
И я, значит, когда узнал, что ко мне в помощники комэска Димку Соломенцева
направил, так, честно говоря, даже расстроился. Потому что может получиться
нехорошо: мне его, хочешь не хочешь, придется заставлять вкалывать - нам стоять
особенно некогда, а он может подумать, что я этим стараюсь его унизить. Дескать,
вот, мол, дорогой товарищ летчик, ты все летал в рубашечке и галстучке и на нас
сверху поплевывал, а теперь напяливай комбинезончик, сапожки кирзовые и
приложи-ка свои белые ручки к нашим грязным тарам. И нос, уж будь любезен, от
наших запахов не вороти... Ты, мол, при их содействии летал, так вот теперь
нюхай!
Я, конечно, так совсем не думал и никогда бы такое Димке не заявил, потому
что я летчикам, как некоторые, не завидую и завидовать не собираюсь. У меня есть
своя мечта. Мне нужно сделать пятьсот килограммов в троеборье и закончить
химико-фармацевтический техникум. И как только я пятьсот сделаю, дипломник
получу, только меня эта авиация со своими ГСМ и видела!
А за Димку я вообще расстроился. Потому как он отличный пацан. И ему от
этого жутко не везет. Он, понимаете, такой, как бы сказать, свободолюбивый... Я
ему уже несколько раз говорил: "Давай, Димка, ходи со мной на штангу. Три раза в
неделю по два часа..." А он все с этим Климовым... Туда, сюда. Вот и угодил
теперь в заправщики. Конечно, я думаю, это временно, но все равно неприятно. Вот
отберут у него пилотское свидетельство, будет тогда знать!
Ну пришел он, значит, ко мне, переоделся, кто-то из заправщиков ему
"шворку" дал. Это такая веревка с крючком - заправочные шланги на плоскость
самолета втягивать. Я ему отвертку подарил - лючок над заливной горловиной
открывать. У нас на аэродроме весь техсостав с отвертками ходит. Обязательно у
каждого из нагрудного кармана отвертка торчит. И кому нужно, и кому не нужно.
Короче, снарядили мы его, и он стал у нас работать. Кое-кто, конечно, попытался
слегка над ним посмеяться, но я так спокойненько поглядел на этих веселых, и,
значит, веселья как не бывало.
А жарища стоит - ну не продохнуть! И тут как назло масла привезли. Бочки
двухсотлитровые раскалились, собаки, не притронуться. И обязательно мне их нужно
все на эстакаду закатить. Ну я подумал: чего ему, Димке, значит, по полю
раскатывать? Только лишняя травма. Один спросит, другой пожалеет, третий
посмеется. Пусть, думаю, со мной на складе, от глаз подальше, поработает. А
после обеда рейсов будет меньше, тогда и на заправку его можно будет поставить.
Дал я ему рукавицы брезентовые, и давай мы с ним эти бочки катать... Он,
конечно, бычок крепенький - я его недаром все на штангу тяну, но привычки у него
нету. Хотите - смейтесь, хотите - нет, но двухсотлитровые бочки кантовать - это
наука целая. Тут столько тонкостей, что и не перечислишь.
Но надо честно сказать, мы с Димкой сработались быстро. Он паренек
понятливый.
А солнце печет! .. Так в воздухе и дрожит все от жары.
Сняли мы с ним комбинезоны с плеч, завязали их на поясе рукавами и тягаем
бочки на эстакаду. И, что интересно, он - такой обычно общительный,
разговорчивый, и вообще у нас с ним отношения хорошие - тут как воды в рот
набрал. Иногда только захрипит от натуги, пот с лица стряхнет и за следующую
бочку принимается. Ну, думаю, когда же это он перерыв запросит? Погляжу на него
- он грязный, умученный, лица на нем нет, рожа злая, упрямая... Ну, думаю,
молодчик! ..
У меня у самого уже ноги дрожат, руки будто свинцом налились. Хватит,
думаю, а то завтра не разогнешься.
- Порядок, Дим! .. - говорю. - Молодчик! Я без тебя знаешь сколько бы с
ними чухался? ..
И тут он сразу, будто из него стержень вынули, на землю опустился.
- Давай, Леха, - говорит, - покурим...
- Ты что, чокнулся? На воздух взлететь хочешь?
Он так посмотрел на меня, усмехнулся и говорит:
- А я и забыл, где мы и что мы...
И вижу, он так медленно и верно скисает. Я сел рядом с ним и говорю, чтобы
поддержать его силы, чтобы характер у него не размягчался:
- Я и не думал, что ты такой двужильный. Я думал, что ты после пятой бочки
с круга сойдешь...
А он только снова посмотрел на меня, растянул свою грязную физиономию в
улыбку и отвечает:
- Характеристику зарабатываю... Подпишешь?
Я, конечно, понял, что он шутит, но на всякий случай спросил:
- Какая еще характеристика?
- Ну, мол, "работал не жалея сил... Незаметный герой... Скромный
труженик..." Что там еще пишут?
- На кой тебе это? - рассмеялся я.
Димка лег на спину, одну руку под голову подложил, второй рукой глаза от
солнца закрыл. Вздохнул глубоко и так негромко, но с сильной злостью ответил:
- Мне сейчас надо летать... Летать! Мне скорей нужно начать летать. Куда
угодно, на чем угодно - только чтобы часы шли! Только чтобы налет
увеличивался...
Я почувствовал, что он ужасно серьезно об этом говорит, но вот что ему
ответить - я не знал. Что тут ответишь? Ну и, знаете, как бывает в таких
случаях, решил я это все в шутку перевести.
- Жениться собрался? - спрашиваю. - Деньжишек хочешь подкопить?
Он руку с лица убрал, голову приподнял и прямо мне в глаза посмотрел.
Наверное, подумал: "Дурак ты, Леха! " Но сказал другое:
- Нет, Леха... Я на тяжелые машины хочу уйти. А для этого знаешь какой
налет часов нужен? Ого! А там... "Уважаемые товарищи пассажиры! Экипаж корабля
"Ил-62" приветствует вас на своем борту. Мы выполняем рейс Москва - Калькутта на
высоте восемь тысяч метров со скоростью девятьсот километров в час. Командир
корабля - пилот первого класса Дмитрий Иванович Соломенцев..." А, Леха? ..
Звучит? ..
Что тут-ему ответишь? Звучит, конечно. Хорошо было бы... Я лично не
против. Но ведь это сколько всего еще нужно! ..
Я встал, стер ветошью пот с лица и говорю ему:
- Ну, катанем еще одну? Поднимайся.
Вскочил он на ноги, сплюнул и давай один ворочать двухсотлитровую бочку. И
глаза у него стали такие, что я даже удивился...
* АЗАНЧЕЕВ
Я сел в тринадцать десять. Следующий вылет у меня был в четырнадцать
тридцать. Последний вылет. С обязательным возвращением на базу, как у нас
говорят, "по светлому времени". Никак малая авиация не может добиться разрешения
летать после захода солнца. А уж о ночных полетах и говорить не приходится. Мне
это не кажется верным. Даже в нашем микроскопическом подразделении есть летчики,
которые могли бы прекрасно летать ночью. Это Сергей Николаевич Сахно, Селезнев -
по-моему, первоклассный пилот - и я. Еще совсем недавно, в армии, я последнее
время только и занимался ночными полетами.
Итак, до следующего вылета у меня было в запасе почти полтора часа.
Следовало пообедать. Но в столовую идти не хотелось. Решил ограничиться
яблоками. Мой второй пилот еще вчера откуда-то приволок целый рюкзак прекрасной
антоновки.
Я снял наушники и, вылезая из-за штурвала, увидел, что к моей машине через
все поле едет бензозаправщик. На подножке кабины стоял замурзанный Дима
Соломенцев и что-то кричал шоферу.
Прошло уже четыре дня с тех пор, как Соломенцев был переведен приказом
Селезнева на ГСМ. И хотя я знаю, что многие, особенно наша молодежь из вторых
пилотов, жалели Димку, я считал, что приказ был абсолютно правилен и удивительно
мягок. Профессионал должен относиться к своей профессии с уважением.
Я взял три яблока и вышел из самолета. Тут же подкатил бензозаправщик.
Впервые за четыре дня своего отлучения Соломенцев заправлял мой самолет.
До этого я только видел, как он возится на складе ГСМ или мотается на
бензозаправщике. Он лихо взлетал по фюзеляжным ступенькам, пробегал по верхней
плоскости, подтягивал шланг и отрывисто командовал водителю: "Давай! " Все это
он делал не хуже настоящих заправщиков, даже с каким-то нарочитым артистизмом,
но, как мне показалось, излишне нервозно. Ну да это было вполне понятно.
- Сколько, Виктор Кириллович? - спросил Соломенцев.
- Под самую завязку, Дима, - ответил я.
В одно мгновение он оказался на плоскости, подтянул шланг и вставил
пистолет в горловину бака.
- Давай! - рявкнул он водителю и, стараясь перекрыть шум насоса, крикнул
мне:
- Куда вы ходили, Виктор Кириллович?
- Рядом ползали...
Я обтер платком самое большое яблоко.
- Ловите, Дима!
Он поймал яблоко и сунул его в карман комбинезона. Когда самолет был
заправлен, он задраил лючки баков и спустился ко мне.
- Давай чеши обедать, - по-хозяйски сказал он водителю. Вынул из кармана
яблоко и откусил огромный кусок. - А вы почему не идете обедать, Виктор
Кириллович? - спросил он меня.
Он, наверное, решил играть со всеми в одну и ту же игру: "Паапросил бы не
жалеть меня! Не знаю, как у вас, а у меня все прекрасно! "
- Уж больно столовка наша паршивая, - ответил я. - По-моему, чтобы
научиться так плохо готовить, как это делают они, нужно приложить максимум
усердия.
И тут он не выдержал заданной схемы. Наверное, просто силенок не хватило.
А может быть, ему показалось, что он сейчас обретет во мне единомышленника...
- Я вообще устал проклинать тот день и час, когда попал сюда, -
раздраженно сказал он и снова откусил яблоко.
Я промолчал.
Он отступил от меня на шаг, развел руки в стороны и повернулся на триста
шестьдесят градусов, как манекенщица из Дома моделей.
- Ну как я вам в новом качестве? - неестественно улыбаясь, спросил он.
- Да будет вам... - усмехнулся я. - Вы способный летчик...
- Вы что-то путаете, - жестко произнес Соломенцев. - Я грузчик склада
горюче-смазочных материалов. Заправщик...
- Не лезьте в бутылку, Дима. "Грузчик" - это эпизод. Вы еще достаточно
молоды...
И тут я понял, что моя последняя банальная фраза сразу же отбросила меня в
противоположный Соломенцеву лагерь.
Он сощурился и, усмехнувшись, сказал:
- Очень у вас у всех удобненькая позиция: когда нужно, вы кричите, что мы
еще слишком молоды, а когда опять-таки вам нужно, вы говорите, что мы все никак
не вылезем из коротких штанишек, и обвиняете нас в этом... Ну как его? ..
- В инфантильности, - напомнил я ему.
- Вот-вот! - Он с отвращением стал доедать яблоко. - Или еще есть одна
миленькая фразочка: "Вот я в ваши годы! .." И выясняется, что один в мои годы
коров пас, другой камни ворочал, третий еще как-нибудь утверждал свое
пролетарское происхождение... А вот мы, которые коров не пасли и камни не
ворочали, в чем-то перед вами на всю жизнь виноваты! Противно просто...
- Действительно противно, - согласился я.
Мне не хотелось впадать в его тон и убеждать его в том, что уж кто-кто, а
я с ним по одну сторону баррикады. Но кое в чем он был прав... Полуправ.
- Господи, - вздохнул он и выбросил огрызок яблока. - Налетать бы часов
побольше, уйти бы на тяжелые машины, в большой порт, в приличный город...
И тут я почувствовал, что мне надоела эта похожая на правду истерика. И
решил, что пора с этим кончать.
- Вы знаете, Дима, - сказал я ему, - за свою сознательную жизнь я часто
сталкиваюсь с людьми, которые для достижения своих маленьких, лилипутских целей
или оправдания больших грехов громко и бесстыдно использовали прекрасные общие
истины. Одни кричали, чго так требует народ, другие опирались на священные
традиции, третьи взывали к человеческому благородству, и так далее... Способов
уйма. Лотерея беспроигрышная. И вот сейчас, слушая вас, я с удивлением углядел
зачаточное сходство между вами и теми людишками - лавочниками новейшей
формации...
- Но я же не преследую никаких целей, ни лилипутских, ни великанских! -
окрысился Соломенцев. - Я же...
- Врете! Преследуете, - спокойно прервал его я. - Все, что вы говорили до
сих пор, было абсолютно верно. Послушать вас, так можно подумать, что вы-то и
есть истинный борец за попранные права молодежи. А если бы вы не вляпались в эту
историю с грубейшим нарушением элементарных правил полетов, вы бы говорили то же
самое? Черта с два! Вам бы это и в голову не пришло... А теперь, когда вам на
секундочку прищемили хвост, вы завопили о судьбах молодежи...
Он поначалу взъерошился, затем презрительно улыбнулся: говори, мол,
говори... - и спросил, глядя мне прямо в глаза:
- Виктор Кириллович, вам не страшно?
- Чего я должен бояться, Дима?
- Вам не страшно, что в вашем возрасте... Простите, вам сколько?
- Тридцать восемь...
Он еще шире улыбнулся и продолжал уже совсем покровительственным тоном:
- Вам не страшно, что в тридцать восемь лет, то есть в годы наивысшего
творческого расцвета, вы сидите здесь, летаете на этих примусах, все вам
нравится, ничего вам больше не нужно...
Черт подери! Я же совсем недавно был свято убежден в том, о чем сейчас
говорит Димка. Неужели прошло почти двадцать лет? Так быстро? Сколько же мне
осталось жить? ..
- Стоп, стоп, стоп! - сказал я ему. - Ну зачем так категорично?
...Закладка в соц.сетях
