Жанр: Драма
Пилот первого класса
...е мог бы быть! .. Рыжий. У нас вполне мог быть рыжий...
Чувствую - глаза набрякли, в горле комок, и я вот-вот сейчас в раскрутку
пойду. Тьфу, черт! Что, думаю, такое со мной?! Натянул скорей штаны
тренировочные, сунул ноги в сандалии - и на крыльцо.
Посидел с полчасика, отдышался, пошел в хату. Перевел будильник с четырех
часов на пять и сам лег спать.
Вот какая сентиментальная история! Возраст, нервы...
И опять взлет, посадка, взлет, посадка... И опять жара, и пить хочется, и
девки-загрузчицы моему рыжему что-то обидное кричат... А он сегодня ходит, нос
свой облупленный задрал и даже в их сторону не смотрит. Характер, наверное,
вырабатывает...
- Сергей Николаевич, вы в войну на чем летали?
- Эх, Дима, на всем, что летало, и на том, что летать уже не могло...
Где-то далеко шел самолет. Двигатель был еле слышен.
- Тсс... Слышите, Сергей Николаевич? Кто-то к нам идет... Только не
разберу - на чем.
Я прислушался...
- "Як-двенадцатый"...
Со стороны деревни, отчаянно пыля, на взлетную площадку примчался
ободранный "газик". Из него тяжело вылез председатель колхоза и протянул мне
руку:
- Здорово, Серега!
- Здорово, да не очень, - сказал я ему.
- Нет, вы посмотрите, люди добрые! - закричал он. - Может, еще и я в чем
виноват?!
- А кто же?!
- Он, понимаете ли, пуляет свою "химию" в белый свет как в копеечку, а я
за это тыщами с эскадрильей расплачиваться должен! Я тебя, понимаешь, не затем
нанимал, чтобы ты мне удобрения зазря переводил! Гастролер чертов! ..
"Ах ты, куркуль несчастный! - думаю я. - Я б тебе сказал, если б не люди!
"
- А ты сигнальщиков на северном участке выставил?
- А ты что, тут первый год летаешь? Ты это своему телку про сигнальщиков
рассказывай, а мне не вкручивай!
- Но-но... - вдруг сказал Димка и пошел на председателя.
Ну я его, конечно, в сторонку откинул и говорю:
- Так вот, чтоб сигнальщики повсюду стояли.
- А в поле у меня кто работать будет?
- А это уж твоя забота.
- Тебя бы на мое место...
- Да уж сообразил бы как-нибудь.
- Ну, Серега! .. Смотри, накапаю я на тебя!
И, тут как раз из-за лесочка "Як" вывалился и на посадку стал заходить.
Димка так в него глазами и впился.
- Чего у вас случилось? - спрашиваю я у председателя. - Зачем аэроплан
вызывали?
- Да вроде аппендицит у счетовода. Слева внизу не дотронуться...
- А может, печень? - засомневался я. - Часто путают.
- Да что ты, Серега, окстись! Она ж не потребляет. Ты же знаешь...
Без сучка без задоринки сел "Як".
- Азанчеев... - сказал я Димке. - Почерк.
- Пижон... - завистливо пробормотал Димка, не отрывая глаз от "Яка".
- Это ты пижон, - засмеялся я. - Вот погоди, прилетит медкомиссия и
спишет тебя из авиации за плохой характер...
- Если бы из авиации списывали за плохой характер, вас бы уже давно не
было, - ответил этот рыжий и побежал к "Яку".
* АЗАНЧЕЕВ
- Виктор Кириллович, придется сходить вам по санзаданию, - сказал
Селезнев и замолчал, глядя мне прямо в глаза.
Прежде чем ответить "слушаюсь", я тоже немного помолчал. Он ведь ждал, что
я попробую отказаться и он сможет одной-двумя фразами поставить меня на место,
коротко и четко определив соотношение наших должностей в эскадрилье. Мне
показалось, что он подготовил себя к этому еще до того, как я зашел к нему в
кабинет.
- Слушаюсь, - ответил я и, стараясь снять напряжение, добавил совсем
по-штатски: - С удовольствием.
Селезнев отвел глаза в сторону, свободно присел на край стола и сказал
совершенно другим голосом:
- Распорядитесь, пожалуйста, чтобы вам подготовили "Як"... Проверьте, есть
ли там носилки и... Ну, в общем, вы сами, надеюсь, знаете все, что нужно. Доктор
ждет в штурманской.
- Куда идти?
- Ах да! .. - легко рассмеялся Селезнев. - В Журавлевку. Кланяйтесь Сахно
и поглядите, что там делает этот наш Соломенцев.
- Слушаюсь, - ответил я, посмотрел на часы и сказал: - Василий
Григорьевич, по всей вероятности, я не успею вернуться по светлому времени. Как
быть?
- Ничего страшного, - ответил Селезнев. - Если больного не нужно будет
везти сюда, к нам, то заночуйте. Если доктор скажет, что необходимо в больницу -
взлетайте когда угодно. А зря навлекать на себя гнев Господний не стоит...
... Я летел на бывшем Димкином "Яке", рядом со мной дремал пожилой врач
нашей верещагинской больницы - милый болтливый мужик, которого сейчас слегка
укачало, и он, к счастью, молчал и клевал носом. Изредка он открывал глаза,
виновато улыбался мне и тут же снова впадал в сонную одурь. И только в одно из
своих пробуждений он, словно извиняясь, сказал мне слабым голосом:
- Я сегодня после ночного дежурства... Голова как котел.
Я летел и думал, что по всем канонам классического треугольника я должен
ненавидеть Селезнева или хотя бы относиться к нему с неприязнью. Но вопреки
классицизму он нравился мне почти во всем. "Почти" - потому что мне не совсем
симпатична способность человека сохранять со всеми добрососедские отношения.
Может быть, я в этом ошибаюсь, может быть, эта способность - один из компонентов
профессии руководителя. Не знаю, не знаю...
А какого черта я вообще начал об этом? .. "Каноны классического
треугольника"! Какого "треугольника"?! Да нет ведь никакого "треугольника"! Ни
классического, никакого! .. И благородненько рассуждать о своем прекраснодушном
отношении к мужу женщины, которую я люблю, я не имею никакого права! Это я ее
люблю, и только! Так что из этого мифического "треугольника" существует только
один полутемный угол... И больше ничего нет. Ничего...
- Что вы сказали? - Доктор открыл глаза и жалобно улыбнулся. - Я слегка
задремал и, простите, не расслышал...
- Спите, спите, доктор, - сказал я ему. - Это я с Землей говорю...
Мы сели на журавлевскую площадку как раз в то время, когда самолет Сахно и
Соломенцева стоял на земле под заправкой.
Я помог доктору вылезти из самолета и посадил его в "газик".
- Вы пришлите кого-нибудь, - сказал я доктору на прощание. - Чтобы я знал
точно, возвращаемся мы сегодня в Добрынино или нет.
- Хорошо, хорошо, обязательно... - быстро проговорил доктор, и я понял,
что он уже меня почти не слышит.
- Ну поехали же! .. - раздраженно сказал доктор водителю "газика", а мне
наскоро улыбнулся и нелепо помахал ручкой.
"Газик" рванулся и почти мгновенно растворился в облаке пыли. И в этом же
облаке возник, может быть, даже материализовался из пыли черно-рыжий Димка
Соломенцев.
Рыжие люди почти всегда загорают красноватым, слегка болезненным загаром.
Этот рыжий умудрился за полторы недели загореть, как черноморский брюнет. Его
физиономия светилась гордостью и превосходством мастерового перед представителем
умственного труда.
- Ну как жизнь крестьянская, Дима? - спросил я. - Мы и сеем, мы и пашем,
мы и строим мироподъем? ..
- Я должен вам так же весело и остроумно ответить? - медленно спросил он.
- Да нет... Зачем же. Ну хоть с Сергеем Николаевичем столковались?
Димка очень выразительно посмотрел на меня, и во взгляде его было: "Вы
что, с ума сошли? Как можно с ним столковаться?! "
- Понятно; - сказал я.
- Но я терплю, терплю... "Я ассенизатор и водовоз, революцией
мобилизованный и призванный..."
- Соломенцев, черт бы тебя побрал!!! - где-то закричал Сахно. - Я за
тебя, что ли, буду загрузку контролировать! Где ты болтаешься?!
Я засмеялся. Димка тоже. От его высокомерия не осталось и следа.
- Терплю, - покорно развел он руками и побежал к своему самолету.
А потом мы сидели с Сергеем Николаевичем Сахно под плоскостью моего "Яка",
и я с грустью вглядывался в его усталое лицо с провалившимися глазами и
запекшимся ртом.
Около "Ан-2" крутился Димка. Покрикивал на загрузчиц, что-то записывал со
слов техника...
- Вошел пацан в норму? - спросил я, поглядывая в Димкину сторону.
- Вроде бы...
- Устали, Сергей Николаевич?
- Устал, Витя.
- Долго еще здесь будете?
- Дня через три вернемся в эскадрилью.
- Скоро к нам медицинская комиссия прибудет, - осторожно сказал я.
- Жду - глухо ответил Сахно. - Как там Селезнев?
- Как всегда, все в порядке. Вам кланяется.
- Спасибо. А Катерина Михайловна?
Я не ответил, только пожал плечами. Мне вдруг показалось, что Сахно не
просто так спросил меня о Катерине Михайловне.
- Ах ты, Витя, Витя... - с какой-то горькой теплотой проговорил Сахно. -
Хороший ты человек, Витя. Семью тебе нужно. Детей, жену... Свою жену и своих
детей. И чтобы они в тебе очень нуждались. Вот славно было бы! ..
Я настороженно посмотрел на Сахно.
- Ладно тебе, - сказал Сахно. - Не пугайся...
Он достал смятую пачку "Шипки" и стал выбирать из нее порванные,
высыпавшиеся сигареты.
- Успеешь взлететь по светлому времени? - спросил он, не глядя на меня.
- Вряд ли... Наверное, заночую.
Так оно и получилось. Спустя час примчался мальчишка лет семи на старом
огромном и лохматом коне. У старика коня с нижней губы свисала седая сосулистая
бородка, и этот маленький подлец, сидевший на его широченной продавленной спине,
заставлял коня скакать галопом. Конь тяжело выбрасывал толстые подагрические
ноги и галопировал со скоростью среднего шага обычной лошади.
Мальчишка подскакал ко мне и крикнул:
- Дяинька! Дяинька летчик! .. Дяинька доктор сказал, что они остаются.
Чего передать?
- Передай, что я просил тебя выпороть. Чтобы ты пожилое животное не мучил.
Мальчишка секунду смотрел на меня, потом вдруг наклонился, по-крестьянски
огладил коня и лихо ответил:
- Ничего, он еще всех переживет! ..
И ускакал.
... Ночью я лежал в своем самолете на санитарных носилках и дремал.
За тоненькой самолетной обшивкой роились какие-то звуки: тихое, еле
слышное щелканье прерывалось нахальным стрекотом, попискивала полевка, что-то
робко высвистывал суслик, а какой-то жучище настырно стучался в иллюминатор и
раздраженно жужжал, жужжал, - жужжал...
И вдруг я услышал чей-то негромкий голос:
- И вот так буквально каждый день... Хочешь не хочешь, а лететь надо...
Погоды нет, видимость ноль, и ты не знаешь, вернешься ли живым из этого
очередного, обычного для тебя рейса...
Это еще что за страсти?! Я приподнялся на локте и посмотрел в иллюминатор.
Между двумя самолетами на пустых деревянных ящиках сидели прифранченный
Димка Соломенцев и девчонка-сторожиха в брезентовом дождевике. Капюшон дождевика
был откинут, девчонка завороженно смотрела на Димку и нежно гладила приклад
берданки, лежащей у нее на коленях...
Оба они были освещены луной, и сзади них черным силуэтом угадывался
"Ан-2". Границы иллюминатора точно передавали ощущение квадрата сцены, а висящие
по бокам шелковые шторки - полную иллюзию раздвинутого занавеса. Ну и, конечно,
текст!
Я откинулся на жесткую клеенчатую подушку и широко открытыми глазами
уставился на низенький потолок фюзеляжа.
А со "сцены" легко и свободно лился голос Димки, проникая во все щели
моего маленького "Яка".
- А ты когда-нибудь слышала, как стук твоего сердца сливается со стуком
мотора, несущего тебя вперед?! А ты могла бы понять ощущение летчика, когда
машина и он становятся одним целым?
Вот это да! .. Ай да пьеса! Ай да автор! С ума сойти! .. Красота-то какая
необычайная... Не устоять ей, пожалуй. Не устоять...
- Ну пусти, Дим. Ну убери руку... - услышал я сдавленный голос девчонки.
- Пожалуйста! .. - великодушно проговорил Димка, и я одобрительно покачал
головой.
- Конечно, у вас работа опасная... - тоненько сказала девчонка. - Вам
трудно - разве ж мы не понимаем?
Ах, какая милая девчонка... Мне даже захотелось погладить ее по голове.
Она словно извинялась за свою неприступность.
- Нет, не понимаете! - воскликнул этот великий трагик. - Самый сложный
рейс - Соломенцев! Самый опасный вылет - Соломенцев! ..
Я испуганно приподнял голову. Вот ведь ужас-то какой!
- Посадки в пургу, полеты в грозовой облачности, спасение умирающих - все
Соломенцев, Соломенцев, Соломенцев! Один не хочет, другой боится, третий не
может... Кто летит? Соломенцев!
Мне показалось, что я слышу бурю аплодисментов, напрочь заглушивших
прекрасную сопроводительную мелодию оркестра. Пауза. И снова зарыдали скрипки!
- Соломенцев... - нежно повторила девчонка. И тут же робко попросила: - Ну
Дим... Ну убери руку... Ну просят же как человека...
- Ну ладно, ладно... - согласился Димка хрипловатым голосом. - Слушай, а
чего это ты, молодая, здоровая, и в сторожихах? ..
- А тебе-то что? - В голосе девчонки послышались неприязненные нотки.
- Ну так... Просто странно.
Молчание. И тихо ответила девчонка:
- Ничего странного. Я с прошлого месяца на легкой работе.
- Что это за "легкая работа"?
Великий трагик уступил место простаку.
- Ну, в положении я... - смущенно сказала девчонка.
Я перевернулся на бок и запихал угол клеенчатой подушки в рот. Очень
противно, но другого выхода не было!
- А муж где же? - растерянно спросил Димка.
- В армии...
И опять молчание.
- Так-так... - наконец сказал Димка. - Ну что ж... Счастливого дежурства.
- Спокойной ночи, Димочка! - ласково ответила девчонка.
А я быстро замотал свою голову старой кожаной курткой, потому что
клеенчатая подушка меня уже не спасала...
* КАТЕРИНА
Я наконец перебралась со своим медпунктом в новое помещение.
- Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, - сказал Селезнев. - Это же
почти абсолют счастья любого эскадрильного врача!
Действительно, медпункт получился очень миленьким. Каждому шкафчику,
каждой тумбочке было найдено место, проведен телефон и поставлено переговорное
устройство с динамиком и микрофоном для внутрипортовой связи. Я соорудила
очаровательные занавески из внутренних домашних ресурсов и, воспользовавшись
обилием свободного места, поставила у окна маленький столик для Ляльки. Все
равно она почти весь день торчит у меня. Сама Лялька притащила свою скамеечку,
краски, карандаши, бумагу и еще какую-то мелочишку. На столик она усадила старую
драную обезьяну, вытертого вельветового медведя без левой лапы и ужасно
некрасивую куклу Луизу.
Лялька обычно сидит лицом к окну и никогда не поворачивается. До того, что
происходит у нее за спиной, Ляльке дела нет. Она рисует. Она почти всегда
что-нибудь рисует.
- Ты учти, старушка, - сказал Селезнев, показывая глазами в Лялькину
сторону. - Вот-вот прилетит из управления медкомиссия... Я не думаю, что они
будут в большом восторге, когда в твоем кабинете увидят этот симпатичненький
филиал комнаты матери и ребенка.
- Ты меня предупредишь, и я заблаговременно все это уберу, - успокоила я
его.
- Папа! - не поворачиваясь, сказала Лялька. - А слоны зеленые бывают?
- Нет, котенок. Слоны обычно серые, - ответил Селезнев.
Садилась чья-то машина. Селезнев привычно посмотрел в окно, на часы и
удивленно поднял брови.
- Это еще кто? - спросил он сам себя.
- Дядя Сережа Сахно с "химии" прилетел, - сказала Лялька, поглядев на
самолет.
- Ты-то откуда знаешь? - спросила я.
- А у них три последние цифры - шесть, два и пять, - невозмутимо ответила
Лялька, продолжая рисовать.
- Точно... - растерянно сказал Селезнев. - Шесть, два и пять...
- Они когда в колхоз улетали, я их провожала, и мы с дядей Димой пели
песню: "Я тебя провожала и слезы сдержала, и были сухими глаза! .." А дядя
Сережа как на него крикнет, и они улетели...
- Не ребенок, а что-то особенное, - пробормотал Селезнев. - Поставь,
пожалуйста, штампик. - Он протянул мне свой полетный лист.
- Как ты себя чувствуешь? - спросила я.
- Морально? Физицки?
- Физицки, физицки... - невольно впадая в его тон, засмеялась я.
Он обошел стол, наклонился надо мной и, касаясь моей щеки, одними губами
шепнул:
- Катька...
А потом вдруг резко выпрямился и громко спросил:
- Лялька! Хочешь братика?
- Не-а! - мотнула головой Лялька.
- Ты в своем уме? .. - испугалась я.
- Ставь, ставь штампик.
- К обеду будешь?
- Да. Только в Котлинск схожу и обратно.
И в это время я услышала мотоцикл Азанчеева. Это мог быть только он. Я
слышу этот мотоцикл каждое утро. Я этот мотоцикл уже наизусть выучила...
- Командир, - сказала я и постаралась улыбнуться. - Давай уедем отсюда...
И от моей идиотской улыбки Селезневу стало не по себе.
Он мне что-то ответил, но я уже ничего не слышала, кроме нараставшего
звука мотоциклетного мотора. Ах, хоть бы кто-нибудь опробовал самолетный
двигатель! Чтобы взревел он сумасшедшими оборотами и проглотил это чертово
мотоциклетное тарахтение! .. И пусть вылетят стекла из окон, только бы не
слышать этот мотоцикл! .. Только бы взять себя в руки! Взять себя в руки.
Почему он на аэродроме? Он же сегодня не летает. Он же не проходил у меня
осмотр.
- Почему он на аэродроме? - неожиданно для самой себя вслух спросила я. -
Он же сегодня не летает...
- Я назначил его в комиссию по списанию "Як-двенадцатого", - ответил
Селезнев, и я с ужасом заметила, что он даже не поинтересовался, о ком я
спрашиваю.
- Васенька, родной мой, дружочек мой... - забормотала я. - Давай
действительно уедем отсюда! .. Ну что тебе стоит? .. Ну неужели тебе здесь не
надоело? Помнишь, ты хотел на Север? Ты же сам хотел на Север, правильно? И я
здесь скоро от тоски сдохну...
И тут мы оба увидели, что Лялька повернулась и смотрит на нас, испуганно
переводя взгляд с одного на другого.
Вот тут он мне и сказал:
- Возьми себя в руки.
В дверь постучали.
Я машинально поправила волосы и крикнула:
- Да-да! Войдите! .. - И подумала: "Господи, только бы не он... Только бы
не он..."
Дверь открылась, и вошли Сергей Николаевич Сахно и Дима Соломенцев. Я чуть
не разревелась.
- Сергей Николаевич! - сказал Вася. - С прибытием! ..
- Здравия желаю, Василий Григорьевич, - сказал Сахно. - Вот пришли
доложиться. Нам сказали, что вы здесь... Доброе утро, Катерина Михайловна.
- Здравствуйте, здравствуйте, Сергей Николаевич... Здравствуй, Димочка! -
Я была так рада, что именно они сейчас пришли сюда.
- Потом, потом доложитесь, - улыбнулся Селезнев. - Отдыхайте.
- Что вы?! - махнул рукой Сахно. - Нам еще аэроплан разгружать...
- Одну секундочку! - сказал Дима и вышел вперед. Он очень великосветски
улыбнулся, поклонился мне и Селезневу и вдруг вытащил из-за пазухи какое-то
маленькое живое существо.
- Лялька! - торжественно проговорил он. - Получи. Доктор, не волнуйтесь!
Хомячки - лучшие друзья детей. Василий Григорьевич! Ребенок без хомяка как без
рук! ..
Лялька тихо повизгивала от восторга. Дима еще раз всем поклонился и
отступил к дверям.
- Это страшный человек, Василий Григорьевич, - сказал Сахно и показал на
Димку, скромненько стоявшего у него за спиной. - То, что я с ним летаю, нужно
квалифицировать как полеты в особо сложных условиях и платить мне надбавку за
вредность...
- Вас понял, - рассмеялся Селезнев, подошел к Сахно и Димке, обнял их за
плечи и слегка подтолкнул к дверям: - Пошли, друзья.
Они вышли. Через окно я видела, как они направились к стоянке, плотно -
плечом к плечу, шагая в ногу, время от времени перебрасываясь словами и чему-то
смеясь. В этот момент я поняла, что он сможет без меня прожить. А я без него? Я
без него смогу? ..
- Мама! - сказала Лялька. - А все-таки как по-твоему, слоны зеленые
бывают?
- Бывают... - ничего не понимая, ответила я.
- Вот счастье! - воскликнула Лялька. - У меня остался только один зеленый
карандаш! ..
* ДИМА СОЛОМЕНЦЕВ
В последнее время я стал замечать за собой одну занятную особенность: в
некотором роде я стал терять кое-какие собственные принципиальные позиции. Тем
более что эти принципиальные позиции были до сих пор тщательно оберегаемы и
возведены в серьезнейшую степень. По-моему, человек, отдающий себе в этом отчет,
должен испытывать отчаяние и презрение к самому себе.
Но, как говорят в Одессе, чтоб да, так нет.
Правда, я не очень понимаю, чем вызвана подобная перестройка
мировоззрения, но то, что она происходит, я отмечал несколько раз. Может быть, у
меня это уже возрастное? Говорят же, что люди с возрастом сдают свои казавшиеся
незыблемыми позиции и взамен обретают мудрость, терпимость и еще что-то такое,
что позволяет им все чаще и чаще идти на компромиссы.
Когда-то я твердо решил, что человек, подобный Селезневу, никогда не
вызовет во мне ничего, кроме раздражения. В этом человеке мне не нравилось почти
все. И я был убежден в том, что пронесу неприязнь к подобным типам сквозь всю
свою жизнь.
Но вот прошел, прямо скажем, небольшой отрезок времени, и я поймал себя на
том, что мне интересен его разговор; мне, черт побери, приятно его лицо; меня
уже не раздражает его ироничность, радует внимание, с которым он слушает меня
или Сергея Николаевича...
Мы шли втроем из медпункта на стоянку, и мой Серега со своим толстопятым
медвежьим юмором что-то ему клепал на меня, а он смеялся и разглядывал меня так,
словно увидел впервые. А один раз чуточку приотстал и за спиной Сахно подмигнул
мне. Держись, мол, старик! И мне это, не скрою, очень понравилось... И я ему
взял и тоже подмигнул. Мол, держусь, Василий Григорьевич! ..
Казалось бы, пустяк? Мелочь, как говорит Котька Климов, а все-таки
приятно.
Около нашего самолета никого не было. Ни техника, ни моториста.
Селезнев взлетел и ушел с пассажирами в Котлинск, а Сахно решил смотаться
на вышку КДП.
- И я с вами, - заявил я.
- Куда?
- На вышку.
- Тебе-то что там делать?
- Людей хочу посмотреть, себя показать. Поздороваться я имею право? Вы
что-нибудь о моральном кодексе слышали? Об элементарной вежливости вам
что-нибудь известно? Я две недели в коллективе не был!
Сахно удивленно посмотрел на меня.
- А я тебе что, не коллектив? - спросил он.
- Вы диктатор. Тиран.
- Вот я тебе сейчас вмажу... - сказал Сахно.
- Во, во, - с удовольствием констатировал я. - Это вы можете! Чего
доброго...
- Пошли, - сказал он. - Только быстренько.
И мы пошли на вышку диспетчерской службы. Мы еще поднимались по лестнице,
а я уже слышал голос Надежды Васильевны.
- И чего тебе здесь надо? - прошипел Сахно. Он осторожно приоткрыл дверь
диспетчерской. Гонтовой решал кроссворд. Надежда Васильевна сидела за пультом и
кому-то передавала "погоду":
- ... Погода за девять тридцать - облачность четыре балла, кучевая. Нижняя
кромка семьсот. Видимость шесть. Направление ветра двести тридцать градусов.
Пять-шесть метров в секунду. Давление аэродрома семьсот шестьдесят четыре.
Температура двадцать три градуса...
Сахно тихонько подошел к ней сзади и присел на стоящий рядом стул. Она
повернулась, увидела его и на мгновение даже зажмурилась от счастья. А потом
улыбнулась, ну прямо как девчонка, и такая стала красивая, что я просто обалдел!
А мой Серега сидел как мышка, тупо ухмылялся и заглядывал в сводку погоды,
будто для него сейчас ничего интереснее на свете не было.
Надежда Васильевна взяла своей маленькой рукой его лапу и, тревожно и
радостно разглядывая каждую морщинку на его лице, сказала в микрофон:
- Повторяю: борт четыреста восемнадцать. Я Сантонин. Погода за девять
тридцать. Облачность четыре балла, кучевая. Нижняя кромка семьсот. Видимость
шесть. Дымка. Направление ветра двести тридцать, пять шесть метров в секунду.
Давление аэродрома семьсот шестьдесят четыре. Температура двадцать три
градуса...
Я вдруг отчаянно загрустил, вышел на цыпочках из диспетчерской и спустился
по лестнице вниз. И чего мне, дураку, там нужно было? Словно в окошко
подглядел...
Я шагал к техучастку и думал о том, что сегодня же, не откладывая,
обязательно напишу письмо в Москву, Лене. Я ни на секунду не забывал эту
потрясающую девчонку, а ее фраза: "Ох черт. Напрасно мы все это..." - у меня до
сих пор в ушах.
Меня немного замотала "химия". Да и, честно говоря, я все чего-то ждал,
какого-то события, после которого я сяду и напишу письмо ей. А может быть, я
просто не знал, о чем мне ей написать?
- Дима, вам куда? - услышал я.
Я повернулся и сильно стукнулся коленом о переднее колесо мотоцикла. За
рулем сидел Виктор Кириллович. Как он умудрился так незаметно вплотную подъехать
ко мне?
Наверное, у меня был очень растерянный вид, потому что Азанчеев рассмеялся
и сказал:
- Теперь я понимаю, что вас следовало спрашивать не "куда вам", а "откуда
вы". Итак, откуда вы, Дима?
- Из Москвы, - глядя ему прямо в глаза, ответил я.
- О-о... - с уважением произнес Азанчеев. - А куда?
- На техучасток.
- Садитесь, - сказал он. - Подвезу.
Я плюхнулся в коляску, мы не торопясь запылили через все поле.
- Вы очень изменились за последнее время, - сказал Азанчеев и улыбнулся.
- А как же! - ответил я. - Сейчас во мне происходит становление
личности... Так называемый период преобразования характера... Юность уходит,
приходит зрелость. Я сейчас должен быть самым дисциплинированным вторым пилотом
системы гражданской авиации...
- Наконец я слышу речь не мальчика, но мужа! - заметил Азанчеев.
- Это верно, мальчику такое в голову не придет, - подтвердил я. - Вы
слышите речь моего командира, дедушки русской сельскохозяйственной авиации
Сергея Николаевича Сахно.
- Тогда вы все равно молодец, - сказал Азанчеев. - Обладать такой
незаурядной памятью...
- Ах, Виктор Кириллович, - вздохнул я, - ведь если взглянуть
пристальней, незаурядность - это вообще врожденное свойство моей натуры...
Кстати, Виктор Кириллович! Это верно, что вас демобилизовали с "Ил-двадцать
восьмого"?
- Верно, - сказал Азанчеев.
- А за что?
- Бестактность - тоже свойство незаурядной натуры? - спросил Азанчеев.
Наверное, мне нужно было что-то ответить Виктору Кирилловичу, извиниться,
но в эту секунду я вдруг понял, о чем напишу в Москву Лене. Я напишу ей, что так
хочу увидеть ее, как никогда ничего в своей жизни не хотел. Вот возьму и напишу
так. Слово в слово...
* САХНО
И стали мы с Димкой ходить в обычные рейсы. То с пассажирами, то с почтой,
то с грузами.
Я медкомиссию жду. По вечерам снова учим с Надеждой таблицу проверки
зрения. Я, как всегда, сижу на стуле, прикрыв один глаз ладонью, а Надя стоит у
таблицы с указкой в руке и спрашивает:
- Где разрыв кружочка?
- Слева, - отвечцю я.
- Правильно, - говорит она. - А здесь?
- Сверху, - отвечаю.
- Правильн
...Закладка в соц.сетях
