Жанр: Драма
Пилот первого класса
Владимир Кунин
Пилот первого класса
Герои этой повести - ее авторы.
Каждый из них будет сам рассказывать о себе и о том, что происходило на
его глазах. Иногда об одном событии мы услышим от нескольких человек, и, как это
бывает обычно, оценки окажутся неодинаковыми. Тогда мы, естественно, сами
попытаемся понять истину и на какое-то время станем участниками этих событий.
По всей вероятности, в рассказе одного мы услышим уже знакомые интонации
другого: кому-то покажется, что эти люди очень похоже острят, негодуют,
радуются...
Это происходит потому, что герои нашей истории тесно и неразрывно связаны
друг с другом, служат одному и тому же делу и веруют в одну и ту же высшую силу
- в авиацию...
* СЕЛЕЗНЕВ
По хорошей погоде метрах в пятистах от земли потихоньку топает самолет под
названием "Ан-2"...
А в кабине его, там, где должны сидеть два пилота, сижу я один, командир
отдельной Добрынинской авиаэскадрильи, товарищ Селезнев Василий Григорьевич.
Мне тридцать девять - тот самый возраст, когда человека моего склада
начинает тянуть на кокетливую беспощадность к самому себе и мучают постоянные
попытки разглядеть собственное нутро.
Про таких, как я, женщины говорят "представительный мужчина". За последние
несколько лет я слегка располнел. Но рост у меня вполне приличный - сто
восемьдесят два, и эта полнота меня ничуть не портит. Вот разве только лицо,
когда я надеваю наушники, становится чуточку бабьим. Дужка наушников плотно
прижимает волосы, приплюскивая голову сверху, а сами наушники расширяют мою
физиономию. И хотя я понимаю, что это всего лишь оптический обман, этот обман
мне не очень нравится.
Вообще-то на "Ан-2" одному летать не положено, но вторых пилотов у нас
почти всегда не хватает, а у меня есть специальный допуск - разрешение летать
одному. Такие разрешения даются только очень хорошим летчикам. Очень опытным. А
я как раз именно такой. И хороший, и опытный.
Год тому назад со мной в несколько рейсов ходила одна пожилая москвичка -
специальный корреспондент столичного журнала. Не знаю, что ей там поручила
редакция - то ли "вести из глубинки", то ли "портрет современника", то ли еще
что-нибудь в этом роде, но получилось у нее вполне пристойно, хотя и слегка
по-дамски: "... Его профессионализм угадывается по мелочам: по тому, как он
сидит за штурвалом - легко, свободно; по расслабленному галстуку и расстегнутому
воротничку рубашки; по спокойным, внимательным глазам Селезнева; по тому, как он
смотрит на землю, на приборы, как красиво, почти незаметно работает штурвалом,
как привычно передвигает рычаги сектора газа и шага винта на пульте. Даже по
тому, как он говорит с Землей: ларингофоны у него не застегнуты на шее, а просто
висят на штурвале. И когда нужно сказать что-то Земле, Селезнев снимает их,
прижимает к горлу и, поглядывая на горизонт, говорит Земле всякие свои
авиационные слова. Вот, пожалуйста: что-то пробормотал в ларинги, улыбнулся,
посмотрел на приборы и, насвистывая, начал снижение..." Ну и так далее...
В общем, все довольно грамотно, о нас пишут куда хуже. Не ругают, а просто
пишут бездарно - барабан и литавры. Есть несколько профессий, которые ругать в
печати не принято. Ну и наша в том числе... Так что эта журналистка еще
оказалась на высоте. Занятная она... Очень занятная. Мы с ней на одной "точке"
часа два просидели - мне вылета не давали, погода расхандрилась, - так она мне
рассказала, как в сорок втором году она Омскую бронетанковую школу кончала и
механиком-водителем на "Т-34" до Студзянок дошла - это около ста километров от
Варшавы...
Когда журнал с ее статейкой вышел, я, конечно, от начальства легкий втык
получил и за расслабленный галстук, и за расстегнутую рубашку, и за ларингофоны,
висящие на штурвале. У нас такие штучки не очень любят. Ни для кого не секрет,
что и то, и другое, и третье имеют место, но дело это наше, келейное, и
предъявлять свою расхлябанность широким слоям трудящихся нечего! "В смокинг
вштопорен, побрит что надо..." - вот показательный образ сотрудника Министерства
гражданской авиации. А то, видите ли, ему ларингофоны на шее лень застегнуть! ..
... Пора начинать снижение. И пока самолет будет терять высоту, в моей
голове пронесутся легкие и приятные мысли, совершенно не мешающие отсчету
оставшихся до земли метров и не отвлекающие от такого сложного момента, как
посадка. "И это еще одна из черт высокого профессионализма Василия
Григорьевича..." - как написала бы эта столичная журналистка.
А думаю я в первую очередь о самом себе. И обо всем остальном, что связано
со мной самим. Однако мысли мои, столь четко направленные только к собственной
персоне, не должны ни у кого вызывать даже малейшего раздражения. Я обладаю
достаточным запасом юмора, и прекрасная ироничность защитного цвета, с которой я
воспринимаю все свои достоинства и успехи, дает мне право думать о себе как
угодно и сколько угодно.
Три года назад я привез в этот чистенький, ухоженный городок Катерину - ей
тогда было двадцать семь, трехлетнюю Ляльку, несколько чемоданов и приказ
начальника территориального управления гражданской авиации о моем назначении
командиром отдельной Добрынинской авиаэскадрильи.
С легкостью, удивительной для большого города и абсолютно естественной для
маленького, Катерина сразу же получила место врача эскадрильи, а Лялька - с
невероятным трудом, что характерно для маленьких городов, - место в детском
саду.
Я знал, что в управлении меня считали лучшей кандидатурой на должность
командира вновь организованного подразделения. У меня были прекрасный послужной
список, большой налет часов, значительный опыт работы в сложных горных условиях,
где истинная высота полета зачастую на полторы-две тысячи метров меньше
приборной, и еще масса необходимых для командира достоинств. Я был исполнителен
и неназойлив, я не досаждал начальству рапортами о переводе в "большую" авиацию,
точно следовал всем инструкциям и наставлениям и был морально устойчив.
Кроме всего, я принадлежу к той счастливой категории людей, которые в
одинаковой степени нравятся и мужчинам, и женщинам. И, что самое главное, я
научился так легко и незаметно пользоваться своим обаянием, так тонко сделал его
основным принципом общения и с начальниками, и с подчиненными, что и те и другие
не могли на меня нарадоваться. Причем, ведя себя таким образом с начальством, я
не преследовал никаких корыстных целей. Просто я доставлял удовольствие
начальству иметь такого подчиненного, как я.
Ну а мои подчиненные уже через год стали приписывать мне целый ряд
благородных поступков, которых я не совершал, смелых, лихих словечек, которых я
не произносил, и удивительных историй, в которых я не участвовал. Это ли не
признание авторитета командира?! Мало ли подобных примеров знала история?
Когда же слухи об этих словечках и поступках доходили до моих собственных
ушей, я начинал так весело отказываться от них, так был ироничен к самому себе,
что люди уходили от меня совершенно покоренные мною и убежденные в том, что
именно я и есть истинный герой всех этих легенд... Так мудро, ничем не отягощая
свою совесть, я выигрывал раунд за раундом.
... Когда до земли оставалось метров триста, слегка тряхнуло двигатель. И
тут же со мной произошла обычнейшая история: малейшие изменения в режиме работы
мотора чуть ли не коренным образом меняют направление моих мыслей. Я начинаю
думать о паршивой ремонтной базе, о размытых посадочных полосах в колхозах, о
близкостоящих высоковольтных линиях, о нехватке вторых пилотов и о том, что моя
эскадрилья не такое уж "общество взаимного восхищения", как это может показаться
со стороны...
Я думаю о Сергее Николаевиче Сахно, которому уже пятьдесят пять, и он,
кажется, плохо видит, а все еще летает, и каждый год буквально чудом, одному ему
известным чудом, продирается сквозь медицинскую комиссию... Я думаю о его жене,
Надежде Васильевне, нашем радисте, у которой никогда не было детей и которая все
свое нерастраченное материнство перенесла на старого и седого Сахно.
О Димке Соломенцеве, об этом молодом щенке, пилоте с "Яка-12". Наш, как
говорится, "позор семьи". Ужасное дитя века, перед которым сложили бы все свое
педагогическое оружие и Песталоцци, и Ушинский, и Макаренко.
Я думаю о недавно пришедшем к нам очень хорошем летчике Викторе
Кирилловиче Азанчееве...
О своей жене Кате.
Об Азанчееве и о Кате...
Чтобы не думать об Азанчееве и Кате, я настойчиво и трусливо заставляю
себя думать о размытых посадочных полосах и паршивой ремонтной базе.
Что-то начало такое происходить, чего я никак не могу понять и во что
никак не могу поверить... А может быть, я все это напридумывал? И нет там ничего
такого, а я себе уже черт знает что вообразил...
... Я заложил крен и так точненько вышел на прямую, что просто
любо-дорого! ..
Последнее время я стал болезненно чуток к явлениям, так сказать, второго
плана. Меня почти не волнуют события, развивающиеся открыто, - будь они
приятными или неприятными. Но вот я, например, утратил многолетнее и привычное
ощущение крохотной радости возвращения на свой аэродром. И это меня пугает. Я
напряженно пытаюсь обнаружить скрытый смысл в любой невинной фразе, я тщетно
стараюсь поймать любопытствующий взгляд, устремленный на меня, я беспричинно
нервничаю и все время себя сдерживаю - и от этого нахожусь в состоянии
постоянного напряжения. И это очень противно. От всего этого испытываешь
буквально физическое недомогание.
... Я потихоньку потянул на себя штурвал и через мгновение услышал легкий
удар и привычное сухое шуршание колес о землю.
"А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, как никогда! .."
Моя машина развернулась на полосе и покатила к стоянке. Я идеально точно
загнал ее в заранее поставленные стояночные колодки, заглушил двигатель и с
последним выхлопом вдруг подумал о том, что, если бы я не был профессиональным
летчиком и не знал бы до обидного ограниченные возможности своего самолета, я
мечтал бы о нескончаемых полетах с очень редкими возвращениями на землю...
Не вставая из кресла, я стянул с себя старую, вытертую кожаную куртку,
достал китель, надел его и застегнулся на все пуговицы. А потом снял с крючка
фуражку, слегка взъерошил примятые дужкой наушников волосы и надвинул козырек на
лоб. Поглядел в зеркальце, самую малость фуражечку еще набок передвинул и достал
портфель из-за кресла. Все это я делал расчетливо, медленно, сознательно
растягивая время, чтобы успеть хоть частично освободиться от хандры и прийти в
форму. И когда наконец я встал и вылез из своего кресла, я увидел, что к моему
самолету быстро идут начальник отдела перевозок, старший инженер и бухгалтер.
Я распахнул дверь в салон, улыбнулся суетящимся пассажирам и сказал:
- Не торопитесь, друзья мои, не торопитесь! ..
Я прошел мимо кресел, и когда взялся за ручку фюзеляжной двери, в глубине
салона раздался тоненький трагический поросячий визг, приглушенный пыльной
мешковиной. И тут же чье-то бормотание, чей-то смешок, какая-то возня...
И все это вместе вдруг наполнило меня такой щемящей тоской, что я даже
вслух пробормотал: "О Господи! .." - и отчаянно рванул замок двери. Дверь
распахнулась, я спрыгнул на землю и судорожно набрал полную грудь воздуха, будто
вынырнул из-под смертельной водяной толщи.
А за мной посыпались пассажиры. В райцентр прилетели. Кто по делам, кто за
покупками.
И сразу ко мне трое: начальник перевозок, инженер и бухгалтер. А я смотрел
на них, приветливо махал рукой и старался сдержать рвущийся из груди выдох. А
еще я мечтал, чтобы они провалились, к чертям собачьим...
- Василий Григорьевич! - сказал инженер. - Завал на техучастке! Иванова
ушла в декрет, а та, которую вы прислали, так она шплинта от гайки отличить не
может. На кой хрен мне такая кладовщица?!
Я потихоньку выдохнул воздух и про себя отметил, что почти ничего не понял
из того, что мне говорил инженер. Но я улыбнулся, загнул один палец и сказал:
- Раз! - И повернулся к бухгалтеру: - Давай! ..
- Василий Григорьевич! - сказал бухгалтер. - Экипаж, который в Журавлевке
на химработах, какой-то дрянью отравился - второй день не летают... Председатель
лается, просит замену, да еще и деньги грозится снять с нашего счета! ..
- Два! - Я уже совсем пришел в себя, загнул второй палец и повернулся к
начальнику перевозок; - Ну?
- Василий Григорьевич, - сказал начальник перевозок. - Там из-за этого
груза... Помните, накладная двадцать четыре триста десять? Целый скандал!
Получатель все утро трезвонит - житья не дает. Поговорите вы с ним сами, ну его
к черту! ..
- Три! - Я загнул третий палец и с шутливым сочувствием покачал головой,
всем своим видом показывая, что я полностью с ними согласен, что все это
возмутительно, что не пройдет и пятнадцати минут, как я с помощью таких
прекрасных соратников, как бухгалтер, инженер и начальник перевозок, все это
устраню, налажу, и эскадрилья снова заживет светлой и радостной жизнью...
Я ободряюще подмигнул каждому: дескать, ничего страшного, дорогие мои
друзья, это мы все мигом... Командир я, мол, или не командир?! И вообще,
взвейтесь, соколы, орлами! ..
Я примерно так им и сказал:
- Все? Не смертельно. Вперед, орлы! Сейчас разберемся...
И действительно, не прошло и получаса, как кладовщица была найдена, а
журавлевский председатель колхоза, сменив гнев на милость, кричал про лещей,
каких я сроду не видывал, и я обещал прилететь к нему на его знаменитую рыбалку,
если он к лещам еще чего-нибудь припасет. И председатель, пробиваясь сквозь
телефонный треск и затухания, обещал далеким и слабым голосом собственноручно
сварить мне такую уху, что эта уха мне десять лет жизни прибавит...
Инженер и бухгалтер ушли из моего кабинета веселые и довольные. Наверное,
я лишний раз убедил их в своей административно-дипломатической гениальности,
потому что в течение всего моего разговора по телефону они восхищенно
переглядывались, тихо посмеивались и удивленно покачивали головами. На какое-то
мгновение я стал противен сам себе за этот эстрадный номер, за то, что не просто
разговаривал с председателем журавлевского колхоза, а показывал своим
подчиненным, как нужно разговаривать с "председателями". И когда положил трубку,
я мысленно дал себе слово обязательно слетать в Журавлевку просто так, без
всяких дел.
С начальником отдела перевозок было сложнее. Начальник перевозок был глуп
и уже успел наломать дров с этим грузом.
Сидя на краешке письменного стола, я пытался успокоить разъяренного
грузополучателя, а начальник перевозок стоял рядом и по моим ответам силился
понять, что про него говорят на том конце провода. И хотя про него там ничего не
говорили, а в основном чихвостили меня, я время от времени грозно поглядывал на
начальника перевозок и один раз даже показал ему кулак.
В своих претензиях грузополучатель был конкретен и яростен, а я в своих
ответах мягок и демагогичен.
- Есть для меня законы, есть! - говорил я в трубку. - И даже больше, чем
для кого бы то ни было. Мы летаем по инструкции, возим по инструкции и живем по
инструкции...
Тут мне такое ответили, что в другое время я бы... Но сейчас я только
рассмеялся и ответил:
- Нет, в этих случаях мы обходимся без инструкций... Да и вы, я думаю,
тоже.
Мне еще немножко наговорили гадостей и под конец упрекнули в желании
перессориться со всей клиентурой.
Тут я понял, что пришла пора брать инициативу разговора в свои руки, и
сказал фразу, на которую, по моим расчетам, ответить было нечего:
- Да нет... Вы меня не поняли. Я не собираюсь ссориться. Я за то, чтобы
каждый на своем месте делал свое дело толково и честно...
И угадал. Разговор окончился взаимными приветствиями и обещаниями помогать
друг другу до последней капли крови.
Я положил трубку, посмотрел на начальника перевозок и сказал:
- Убить тебя мало.
- Василий Григорьевич! - простонал начальник перевозок.
- Борис Иванович! - строго прервал я его. - Тебя за эти штучки убить
мало. Немедленно отправить груз. Ясно?
- Так точно.
- Выполняйте.
- Слушаюсь.
Начальник перевозок почему-то на цыпочках вышел из кабинета и осторожно
притворил за собой дверь.
Снова заверещал телефон. Я долго не мог понять, чего от меня хотят, и
когда наконец понял, то сказал:
- Обязательно привезут ваш двигатель... Вы давайте свою машину сюда и
через часок можете его забирать. Одну секундочку, я сейчас это кое с кем
уточню...
Однако связаться с диспетчерской я не успел. Открылась дверь, и в кабинет
заглянула Катерина. А за ней моментально протиснулась Лялька.
Я прикрыл трубку рукой, подмигнул Катерине и вопросительно поднял брови.
- Васенька, прости, пожалуйста, - быстро проговорила Катерина. - Мне
хотелось только узнать, будешь ли ты сегодня обедать дома.
"Нет, нет! .. Не может быть... Я это все себе сам придумал", - пронеслось
у меня в голове. Я так обрадовался, что Катерина и Лялька вдруг заглянули ко мне
в кабинет, даже какой-то комок в горле помешал мне им сразу ответить. Сказать,
что я обязательно буду обедать дома, что у меня больше нет на сегодня вылетов и
что вечером все втроем мы непременно пойдем в кино, Катерина, я и Лялька. И
плевать, что вечером детям до шестнадцати! .. У меня директор там знакомый...
Но в это время в кабинет вошел Виктор Кириллович Азанчеев. Он улыбнулся
оглянувшейся Катерине и тихонько дернул Ляльку за кончик косы. Лялька весело
боднула его головой в руку.
"Все может быть... - подумал я. - Все! "
- Виноват... - сказал я в трубку и снова прикрыл ее рукой.
Я внимательно посмотрел на Катерину, Азанчеева и Ляльку. Впервые я видел
всех их вместе. И тут мне пришло в голову, что, если бы я не знал, кто такой
Азанчеев и что Катерина моя жена, а Лялька моя дочь, я принял бы их за одну
милую, дружную семью. А еще я подумал, что они прекрасно выглядели бы на
фотографии. Такие фотографии обычно посылаются стареньким родителям с
трогательными стереотипными надписями на обороте...
- Одну секунду, Виктор Кириллович, - сказал я Азанчееву и посмотрел на
Катерину: - Итак, мадам?
- Я подумала о том, что, если ты не будешь обедать дома, мы с Лялькой
перекусим в столовой.
- Прекрасно! - согласился я.
- Папа, возьми меня в рейс! - выкрикнула Лялька.
- Сначала пройди у мамы медосмотр.
- Прости, пожалуйста... - Катерина повернулась и вышла, таща на буксире
Ляльку.
Я рассматривал Азанчеева. "Все может быть... - думал я. - Все! "
- Василий Григорьевич, - сказал Азанчеев. - Загрузка всего сорок
процентов. Может быть, не делать два рейса, а сделать один сдвоенный?
- Виктор Кириллович, - рассмеялся я, - считайте, что вы внесли
неоценимый вклад в научную организацию труда. Утрясите это с отделом перевозок,
и добро.
Азанчеев кивнул и вышел.
- Виноват... - снова сказал я в трубку, нажал клавишу внутреннего
переговорного устройства и наклонился к микрофону: - Иван Иванович, кто пошел в
Ак-Беит за мотором для кинопередвижки?
- Соломенцев. "Як-двенадцатый", борт триста семнадцатый. Вылет в девять
сорок, - ответил динамик голосом Ивана Ивановича Гонтового.
- Понял... - сказал я и усомнился в успехе дела. Однако в телефонную
трубку сказал: - Ну вот, оказывается, все прекрасно! Вылетел он в девять
сорок... Туда пятьдесят минут. Да там, пока погрузят, пока что... И обратно -
час пять, час десять. А обратно ветер встречный. А как же? Вы не учитываете, а
нам приходится.
Когда я положил трубку, мне вдруг захотелось снять китель и прямо тут, в
кабинете, лечь на пол и полежать минут тридцать, закрыв глаза, ни о чем не
думая, ничего не вспоминая. Желание было столь велико, что я даже испугался. Я
резко встал и несколько раз глубоко вздохнул. Затем сел за стол я преувеличенно
деловито записал на перекидном календаре: "Накладная 24310" - и поставил три
восклицательных знака. Но это мне не помогло. В памяти неожиданно всплыл
тоненький поросячий плач, приглушенный мешком, чье-то бормотание, чье-то
хихиканье...
И снова какое-то странное, неведомое до сих пор ощущение тоски сжало мое
сердце.
Напряженно и неподвижно я сидел за столом, тупо уставившись в плакатик над
дверью; "Быстрые действия в воздухе - результат длительных раздумий на земле..."
* ЛЕНА
Наверное, во всей этой истории все-таки виновата я. Как говорят французы,
"шерше ля фам", что означает - "ищи женщину". То есть не просто ищи женщину, а
если ты хочешь обнаружить корень какой-нибудь неприятности, то, докопавшись до
истины, ты найдешь там женщину. Так вот, этой женщиной была я. Не совсем
женщиной, но вы же понимаете, что я имею в виду. Знаете, как в анкетах - пол
женский...
Я и представить себе не могла, что, существуют такие аэродромы. "Степь да
степь кругом...", избушка на курьих ножках, длинная деревянная палка, торчащая
рядом с избушкой, а на конце этой палки полосатый сачок. Все! Ах нет... Еще при
избушке с сачком какой-то совершенно опереточный дед в телогрейке, валенках и в
фуражке гражданской авиации. Это при плюс двадцати пяти! Фантастика! .. Но если
быть честной до конца, то я тоже была хороша. Вьетнамские джинсы, долго бывшие в
употреблении; очень миленькие, почти целые кеды; что-то типа кофточки и зеленая
в прошлом форменная куртка студенческого стройотряда с матерчатым знаком
университета на рукаве. И есть я хотела, как семеро волков!
Мы сидели с этим утепленным дедом на ступеньках его домика и ждали
какой-то дурацкий самолет, который должен был прилететь за каким-то дурацким
двигателем для кинопередвижки...
Меня уже буквально тошнило от голода, и я все время ждала, что этот дед
вот-вот начнет действовать в лучших литературных традициях: спросит, не голодна
ли я, а потом накормит "чем Бог послал". Тем более что ни ему, ни Богу не
пришлось бы ломать себе голову, чем бы меня накормить. Я была согласна на краюху
хлеба. Но этот служитель авиакульта, наверное, от старости перезабыл все
благородные сказочки, в которых кормят голодных девочек. Я ему уже раза три
рассказывала про то, как я заболела, как лежала в колхозной больничке, как уехал
мой стройотряд, как я, бедняжка, осталась здесь одна и как мне теперь сложно
добираться до Москвы, а он ухом не вел.
Только время от времени вставлял: "Да-а-а...", или "Дела-а...", или
"Скажите, пожалуйста! " И это вовсе не означало, что ему безумно хочется узнать,
что же со мной было дальше. Наоборот, промычав "да-а-а...", он тут же начинал
говорить о своих болезнях или поднимал голову, смотрел чуть мутновато-голубыми
глазками, как у врубелевского Пана, на свой полосатый сачок и говорил:
- Ежели б сюда радиооборудование, этой площадке цены бы не было... - И
длинно сплевывал.
- А почему на вашем аэродроме нету радио? - вежливо спросила я.
- Ну разве ж это аэродром? Это же "точка"...
- А в Хлыбово отсюда самолеты летают?
- Нет. В Хлыбово не ходют. До Добрынина - будьте любезны. А в Хлыбово
нет... Прислали бы радиооборудование, радиста, и ажур... Что, здесь места
мало? - И старик презрительно сплюнул.
- А Добрынино - это где? - поинтересовалась я.
- А это километров полтораста не доходя до Хлыбова.
- А из Добрынина поезда в Москву идут? - с надеждой спросила я.
- Нет... В Москву только через Хлыбово...
"Так! Еще одна порция компота! .." - подумала я и затосковала.
- Ну хоть в Добрынино-то можно?
- Это будьте любезны! - с удовольствием сказал старик. - Сергей
Николаевич сядет, я ему скажу, и... ажур!
- А он возьмет?
- Я ж скажу! Меня Сахно завсегда слушает, - расхвастался старик. - Мы с
ним, знаешь! .. Мы с ним кореша давние!
- А он кто? - без всякого любопытства спросила я. Нужно же было о чем-то
спрашивать... Дико хотелось есть!
Старик поглядел на часы, на небо и, как мне показалось, торжественно
ответил:
- Самый лучший летчик повсюду. - Подумал немного и виновато добавил: -
Только немного старый...
Минут через десять прилетел самолет. Я не знаю, как он называется, -
такой маленький и с пропеллером.
Он прокатился через все поле и подъехал чуть ли не к самому домику. Я
смотрела на этот самолетик и думала, что сохранение равновесия в природе - штука
чрезвычайно важная. "Ту-114", севший на этом поле, нарушил бы все пропорции. А
этот самолетик был как раз под стать избушке и старику в телогрейке. Они были
просто из одной компании.
Старик же был несказанно удивлен. Будто он ждал не этот самолетик, а по
меньшей мере суперлайнер. Он вроде бы даже растерялся.
Открылась дверь, и на землю выпрыгнул рыжий мальчишка лет двадцати в
летной форме. Выпрыгнул и тут же уставился на меня.
- Приветик, дядя Паша! - крикнул мальчишка, с удовольствием разглядывая
меня. - Кого ищешь?
- А Сергей Николаевич-то где, "приветик"? - удивленно спросил старик. -
Мне звонили, будто он прилетит.
- На пенсии твой Сергей Николаевич, - весело ответил рыжий и впервые
посмотрел на старика.
- Ври больше! - обиделся старик. - Ты за движком?
- Ага... - Рыжий снова уставился на меня.
- Димитрий! Возьми товарища, они по болезни от группы отставшие... -
попросил старик и ткнул в меня пальцем.
- Ты что, сдурел? Порядков не знаешь? Ну ты, дядя Паша, даешь! ..
Но я уже понимала, что он меня обязательно возьмет. Ему жутко хотелось
меня взять.
- Мне действительно очень нужно, - тихо проговорила я и опустила глаза. А
затем снова подняла их на рыжего и сказала: - Пожалуйста...
Вот эти глаза вниз, потом наверх и тихое "пожалуйста" на мальчишек до
двадцати трех лет действуют безотказно. Правда, этим нужно уметь пользоваться.
Чем реже, тем лучше. Сохраняется свежесть и точность попадания. Меня этот прием
уже раза два выручил из довольно рискованных ситуаций. И теперь я его берегу
только для критических моментов. Это мой, так сказать, РГК - резерв главного
командования...
... Когда мы с этим рыжим Димкой взлетали, я решила вознаградить себя за
маленькое унижение на земле. Я ласково погладила какой-то прибор со стрелкой и
спросила:
- Скажите, Дима, это действительно тот самый самолет, на котором в тысяча
девятьсот десятом году летали Ал
...Закладка в соц.сетях
