Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
...е хатах. Ладутька скомандовал всем
идти к сельсовету. Сам шел впереди.
На дверях сельсовета висел обыкновенный плоский замок. Ладутька достал из кармана
ключ, открыл. Знакомым скрипом отозвалась дверь. Некогда Кондрат чертыхался от этого
скрипа, ругал секретаря, что не накажет кому-нибудь смазать петли, а теперь скрип приятно
отдался в его сердце. Из первой комнаты повеяло горьковатым: тут всегда прежде бывало
многолюдно, от махорочного дыма - не продохнуть...
Проходил, бывало, председатель через эту комнату в свой кабинет и всякий раз
задерживался с людьми, закуривал, перебрасывался словом, другим. Секретарь тем временем
информировал, кто и когда звонил из района, что нового слышно в колхозах, когда заявится
очередная пара молодоженов для оформления гражданского брака.
Пустота, темень в сельсовете были непривычны, но и не тяготили. Казалось, только
рассветает - и опять соберется полно народу, зазвучит говор, поплывет дымок самосада...
В кабинете председатель легко нащупал в шкафу лампу, снял со стола лист картона,
изрядно, он помнил, залитый чернилами, и заставил им окно. Потом зажег лампу, сел за стол.
Перед ним стояли пятеро односельчан, пятеро близко знакомых ему людей. Все они сейчас
смотрели на председателя с надеждой на сочувствие, на прощение. Знали, что хоть и умел он
покричать, однако жестоким не был.
Похоже, по каким-то делам пришли сюда люди. Пригласить сесть, расспросить, зачем
пришли, какая помощь нужна?
Но у людей этих связаны руки, Зайцев с автоматом застыл за их спинами, у дверей...
Председатель встает, задержанные испуганно пятятся назад.
- Вы что же это, растакую вашу!.. - гремит его сильный, хозяйский голос. - Советскую
нашу власть забыли?!.
Ладутька грозно вышагивает между полицаями, едва не шоргает плечом по их носам,
заглядывает каждому в глаза.
- Где спрятали то, что украли в лесу?
- Я ничего не знаю, - пищит Павел Швед.
- И я не знаю, - хнычет другой полицай.
Ладутька шагнул к Балыбчику, и тот трусливо вобрал голову в плечи.
- Где?
- У меня в погребе, - хрипло ответил Балыбчик. - А еще у него, - кивнул на соседа
слева. - И у Евдокии Филипповны, тоже в погребе.
Подмигнув Зайцеву, Кондрат вышел.
Он долго не возвращался, и Зайцев все это время не спускал глаз с арестованных и
оружия, составленного пирамидой в углу. Арестованные стояли в один ряд у глухой стены.
Боец не кричит на них, не грозится, но они стоят смирно, не шевелясь. Соображают -
не надо шевелиться.
Расхаживая у дверей, Зайцев вроде бы и не смотрит на полицаев, а все видит, замечает
каждый взгляд их. Расхаживает спокойно, словно тут не враги перед ним, которых надо
стеречь, а просто люди: постоят да пойдут.
Время затягивалось, и Зайцеву до чертиков надоело молчать. Он решает, что не мешало
бы поговорить с этими арестованными, может, есть среди них и неплохие парни.
- В армии кто-нибудь из вас был? - спрашивает, продолжая все так же беззаботно
расхаживать.
- Никто, - за всех ответил Павел Швед.
- Никто? - боец бросил на него насмешливый взгляд. - А почему теперь не пошли?
Полицаи молчат.
- Значит, решили Гитлеру послужить? Ну и дурни же вы, сукины дети! Перестреляют
вас наши, как собак. И правильно сделают! Вы что думали, по головке погладят? Вы
фактически изменники Родины, наши враги. Стало быть, те же самые фашисты. А с врагами
как мы поступаем?.. Я вот из этого самого трофейника не одного порешил. Встреть я вас в
другом месте - одну очередь на всех, и кончен бал.
Балыбчик кашлянул раз, другой, потом пригнул голову и вовсе раскашлялся. Кашляя,
переступал с ноги на ногу, поближе к окну. И когда Зайцев на миг отвернулся, звериным
прыжком метнулся в окно. Зазвенело стекло, и в то же мгновение прогремел выстрел.
Балыбчик свалился на пол, глухо застонал.
- Тихо! - не повышая голоса, сказал Зайцев. - А то совсем прикончу. Сказано было
тебе, дураку, что я не таких видывал? Кажется, ведь яснее ясного: боец Красной Армии стоит
на посту, несет свою службу, значит, не шути с бойцом, не хитри, ничего хорошего из этого
не получится. А ты, видать, настоящий фашист и форменный дурень!
Полицаи стояли как вкопанные, с позеленевшими лицами. На Балыбчика смотрели со
страхом и удивлением. Тот сидел у стенки, подобрав под себя правую ногу, дрожал, как
вытащенный из воды кот, время от времени будто кланяясь своей плешивой головой. По
щекам его текли слезы, кепка с пуговичкой валялась рядом.
- Подойди ко мне! - приказал боец Павлу Шведу. - Ага, вот ты!
Швед подошел.
- Встань ко мне спиной!
Зайцев развязал ему руки.
- Заставь окно картоном. Да смотри у меня!.. Теперь перевяжи раненого. Ничего
особенного с ним не должно быть, я по ногам бил. Сними веревку с его рук.
Наконец вернулся Ладутька. Раскрасневшийся лоб под вздернутым козырьком
поношенной военной фуражки блестел от пота. Увидев на полу перевязанного Балыбчика,
коротко глянул на Зайцева.
- Хотел схитрить, - равнодушно пояснил боец.
Ладутька сгреб винтовки, подал ему знак выйти.
- Никому не трогаться с места, - предупредил Зайцев, - буду стоять под окном!
На крыльце председатель вынул из кармана ключ, запер сельсовет.
- Пошли! - шепнул он Зайцеву. - В конце деревни телега, старого конюха пришлось
поднять...
На рассвете Никита Минович слушал, поглаживая усы, доклад Ладутьки и со
смешинками в глазах поглядывал на Андрея. Больше всего он был рад тому, что в лагере
прибавилось еще пять винтовок. Оружие сейчас - дороже харчей.
Потом оказалось, что продукты привезены не все, менее половины. Где остальные?
Ладутька не сразу сказал об этом, лишь дня через два признался Никите Миновичу, что
у Евдокии продукты отбирать не стал.
- Пожалел? - нахмурился Никита Минович.
- Реветь стала, упрашивать, - оправдывался Кондрат. - Опять-таки - одинокая она,
муж в армии. Как будет жить? Рука моя не поднялась...
- А она? Может делать, что хочет? - Никита Минович насупился, отошел. -
Посмотрим, не придется ли тебе раскаиваться...
Из лагеря исчез Миша Глинский. Долго его не было. Как выяснилось потом, ходил
встречать Варю Ладутьку, которая в тот день должна была возвращаться с очень важного
задания. Встречать ее Глинскому никто не поручал.
Врач Вержбицкий наведался ночью с поста в лагерь - за коробкой спичек.
А еще - бывший школьный сторож Ничипор, никому не сказав, ушел в заречную
деревню проведать свою старуху. Возвращался засветло и навел на след тамошних полицаев
и немцев. Заметил их уже возле самого леса, стал убегать, да с перепугу не сообразил
повернуть куда-нибудь, а помчался прямо в лагерь.
Хорошо, что в тот день в дозоре стоял Зайцев. Он поднял тревогу, вступил в бой.
Подоспели Андрей с десятиклассниками, Никита Минович, Ладутька. Завязалась весьма
небезопасная для красноозерского подполья схватка. Двум военным пришлось отчаянно
маневрировать, с риском для жизни перебегать с места на место, так как у десятиклассников
после первых же выстрелов отказали затворы. Разошлись не только патроны, что были при
себе, в ход пошли и гранаты.
Фашисты побоялись ночью лезть в чащобу. И хотя у партизан обошлось все без потерь,
однако лагерь пришлось срочно перебазировать.
Андрея очень тревожило все это. Он понимал: если так и дальше пойдет, то
красноозерское подполье треснет, как сухая бочка, развалится. Снова думалось, что напрасно
остался здесь, надо было все-таки пробираться за линию фронта.
Однажды ночью эти мысли так одолели его, что ни сна ни отдыха... Выбрался из
своего шалашика, где "квартировал" с Зайцевым, подошел к шалашу Трутикова. Ночью их
не разглядишь, не обнаружишь, если не знаешь, где они. Шалаши упрятаны в густом
можжевеловом кустарнике, сверху их укрывают, свисая, роскошные ветви огромных
разлапистых сосен.
В лесу затишно, хоть чувствуется, где-то в поле уже надо бы укрываться от ветра,
застегиваться на все пуговицы, а то и воротник поднимать торчком. Пройдет еще неделя,
другая - и не усидишь в этих шалашах, не заслонит от холода и лес.
Заслышав шаги Андрея, выбрался из шалаша и Никита Минович: тоже, видно, не
спалось. Сели на пеньки, помолчали, обменялись замечаниями о погоде и, наконец, перешли
к тому, что волновало обоих.
- Вчера проверил у Вержбицкого винтовку, - хмуро проинформировал Сокольный.
- И как?
- Снаружи терпимо, а внутри - ржавчина. Затвор еле двигается.
- Да-а...
- Нам надо решительно перестраиваться, иначе потеряем людей и сами погибнем. Пока
у нас не партизанская группа, не воинская единица, а что-то вроде захудалой артели: всяк
делает, что вздумается, всяк сам себе хозяин, словно не понимают, что мы в тылу врага, что
задача наша - воевать с этим врагом. Пошли сейчас немцы сюда подразделение своих
головорезов, что сталось бы? Только одно подразделение!..
- Понимаю, Андрей Иванович, - глухо отозвался Трутиков, - все понимаю. Сам хотел
посоветоваться с тобой...
- Первым делом надо наладить дисциплину, установить настоящий воинский
распорядок, - продолжал Андрей. - Дисциплину - от старшего к младшему, как в армии.
Должен быть приказ, а не решение артельного правления! Приказом определять все, даже
хозяйственные дела, сон, питание, отдых!
- Тогда Ладутька первым удерет из лагеря. Он, по-моему, и сегодня ночует у Евдокии.
- Пусть лучше один удирает сегодня, чем завтра беду накличет на всех! Вот лагерь
наш, - Андрей повел рукой вокруг себя. - Шалаши, люди живут, как когда-то на сенокосах...
А дальше что? Ни обороны продуманной, ни разведки, ни связи с населением. Доведись
обороняться, так и стрелять ведь, считай, никто не умеет. А нам нужно не только про
оборону думать. Наступать надобно! Вон Зайцев наш и тот хочет сматываться. Говорит,
скучно здесь, нету настоящей работы, размаха.
Андрей не признался, что сам подумывал об этом.
- Есть у меня кой-какие соображения, - выслушав его, сказал Никита Минович. - Но
их надо бы еще обмозговать, взвесить все. Воевал я давненько, а председателем колхоза был
недавно. По совести говоря, иной раз забываю, что я тут не председатель. Люди все свои,
свой лес, свои тропки, свои поля. Согласен, рука тут требуется твердая, стало быть, не моя
или не только моя.
- Не-ет, Никита Минович, - не согласился Андрей, - командиром вы будете хорошим.
Только надо вам хоть чуток, однако немедля почувствовать себя военным.
...Следующей ночью Никита Минович снова наведался в расположение группы
районных работников под началом секретаря райкома партии. Тут с начала войны он
встречался с Климом Филипповичем Васильевым, секретарем обкома. Задачи
красноозерских подпольщиков обсуждались на бюро подпольного райкома.
Вернулся он перед самым рассветом и сразу позвал к себе Андрея. Зажгли в шалаше
свечи огарок и, просмотрев листовки, только что выпущенные обкомом партии, долго
колдовали над топографической картой района, принесенной Никитой Миновичем,
обсуждали планы боевых операций красноозерской партизанской группы, которая в самое
ближайшее время должна перерасти в отряд.
Так и не дождался Миша Глинский в тот день Варю, зря ходил встречать. Из разведки в
Красное Озеро, передневав у надежных людей, Варя явилась в лагерь не в тот час, когда
Миша ждал ее.
Время далеко не раннее, но в лагере никто не спал. Никита Минович сидел возле своего
шалаша и чуть ли не на ощупь чпстил винтовку. Намедни поступило донесение, что в
ближайшей деревне заночевал немецкий обоз - несколько пароконок с оружием,
боеприпасами и амуницией. На рассвете он выходит. Принято решение устроить на дороге
засаду.
Варя тихо подошла к Трутикову. Убедившись, что это он (старик стал что-то не похож
сам на себя), хотела встать по-военному и спросить разрешения обратиться, но передумала,
сказала просто:
- Добрый вечер, Никита Минович!
Трутиков поднял на нее глаза, вгляделся: по голосу, видно, не узнал.
- А, Варя? - обрадовался. - Добрый вечер, добрый! Пришла? Ну, садись, - кивнул он
на пенек. - Устала, небось, голодная? Может, сказать, чтоб покормили сначала, тогда уже
поведем разговор?
- Я не голодна, - весело отказалась Варя, - и не устала. Я дневала тут, у своих.
- Ну, тогда рассказывай! Первым делом - как наша девчина, докторша наша? Андрей
Иванович чуть не каждый день спрашивает о ней. Долго ли еще придется наведываться туда,
или скоро сама заявится к нам? Как ты думаешь?
- Думаю, через недельку, другую вместе придем, - сказала Варя. - Долечится тут, в
лесу.
- Как там ей, спокойно? Тихо там?
- Пока тихо. Да в хате той такие люди, что случись беда, сами погибнут, а ее в обиду не
дадут. Спрашивал дед, нужна ли подвода партизанам? У меня, говорит, кобылка есть,
военные хлопцы подарили, наши, красноармейцы.
Никита Минович довольно потеребил кончики усов, хотел по старой привычке и
бороду разгладить, да сразу отнял руку: бороды-то уж нет... Еще в районной группе заметил:
почти все, даже совсем молодые хлопцы отпускают бороды. И Ладутька туда же... Вот чтоб
не быть похожим на всех, Трутиков взял вчера да и сбрил свою. Оставил только усы -
пышные, под стать атаманским.
- Вот и ладно, - похвалил он Варю, - придет девчина, будет у тебя хорошая подружка,
а у нас еще один доктор. Вержбицкий вряд ли отложит винтовку...
- Никита Минович, - Варя понизила голос до шепота, - в той деревне хлопцев много...
Комсомольцев. Слышала я, ищут случая с партизанами связаться. Может, попробовать?
- Попробуй, только смотри, осторожно... Что у тебя еще? Дома как?
- После того как батька мой побывал в деревне, приезжали туда фашисты из местечка.
Балыбчика забрали, слышно, в больнице теперь. Остальных допрашивали, били.
Допрашивали и других. А Павел Швед удрал из деревни, где-то скрывается, дома ни разу не
ночевал. Немцы сход провели, хотели старосту назначить, да никого такого не нашли. Потом
забрали директора в комендатуру.
- Вот как?
Последнее больше всего заинтересовало Никиту Миновича.
- А мы ждали Жарского. Должен был прийти в условленное место. Вот человек!
Говорил же ему, не раз говорил... Ну, ладно, Варя, сходи к Сокольному, доложи обо всем.
Он там, с хлопцами.
- Доложу, - Варя легко поднялась, поправила на голове зеленую, будто специально
подобранную под цвет листвы, косынку.
- Никита Минович!
- Что?
- А вам лучше без бороды.
- Ат, нашла о чем! - отмахнулся Трутиков. - Не смейся над стариком, иди.
- Право слово, я без смеха, Никита Минович!
Андрей озабоченно расхаживал под старой сосной. Перед ним шеренгой выстроились
партизаны. В полной военной форме, туго подпоясанный ремнем, с пистолетом в кобуре,
Сокольный вполголоса разъяснял задачу первой партизанской операции.
- Андрей Иванович, - обратилась к нему Варя, - мне надо с вами поговорить!
Андрей обернулся, увидел девушку и сразу направился к ней.
- Зайцев! - кликнул на ходу. - Проверь у всех затворы и выдай боеприпасы!
...Незадолго до выхода из лагеря Миша Глинский, смущенно улыбаясь, подошел к
Варе.
- Почему ты так к нему обращаешься? - с легким упреком спросил он. - Это ж
командир отряда!
- Правда? - Варя удивленно вскинула брови. - А Трутиков?
- Никита Минович - секретарь подпольной партийной организации и комиссар отряда.
Есть постановление бюро райкома партии.
- Ну, что ж, - сказала Варя, сверкнув глазами на Андрея, - хороший будет командир.
Молодой, стройный. Смотри, как на нем все ладно сидит! А учитель из него был
неважнецкий, правда?
- Ну, сколько он проработал у нас? - вступился за командира Миша. - Просто не успел
проявить себя.
- Не успел? - Варя смешливо приложила к щеке руку, будто заслоняясь от тех, кто мог
ее услышать. - А помнишь, как он турнул из класса этого самого Павла Шведа? Так
треснулся тот в коридоре башкой о стенку... Школу бросил... Может, из-за этого и бросил?
- Лодырь он, этот Швед!
- Слушай, Миша, а у Никиты Миновича все равно будет много забот, правда?
- Конечно! Еще больше чем было: вся партийная работа теперь на нем, да и
хозяйственной хватает.
- Слушай, Миша, а моего отца кем-нибудь назначили?
Хлопец опустил глаза.
- Чего ты, Миша?
- Пока... нет, - с заминкой ответил Глинский.
- Почему? Обидится батька. Привык в начальниках ходить. Хоть небольшим... Где он
сейчас?
- Пошел за радиоприемником, Никита Минович послал. В час ноль-ноль должен
вернуться.
- Так уж точно?
- У нас теперь настоящая воинская дисциплина, понимаешь? Все по приказу. И на
занятия ходим, и стрелять учимся.
Варя хихикнула, прикрывая ладонью рот:
- Хорошо, что вас хоть немного поприжали. А я никакой дисциплины не боюсь. Ни
капельки!
- Мне уже влетело за нее, за дисциплину, - виновато улыбаясь, признался Миша.
- Приказа не выполнил?
- Не-ет... Тебя ходил встречать без разрешения.
- Ну, за это, по-моему, десять нарядов следовало влепить, не меньше! - Варя приняла
серьезный вид, а глаза искрились счастливо и благодарно. - Слушай, Миша, а батьке моему
не всыпали за дисциплину? А?
Миша не ответил.
- Эх, вы, недисциплинированные! - девушка игриво запустила пальцы в жесткую
шевелюру Миши, притянула его к себе. - Так где ты хотел меня найти, а?
Они перешли на сладкий шепот.
Приближалось время выхода на задание - начало первого организованного боевого
похода. Все готовились к нему с волнением, с какой-то торжественностью. Делали вид,
будто спокойно отдыхают перед выходом, как было приказано, а в самом деле каждый
тревожился: не упустил ли чего-нибудь, не забыл ли?
Андрей лежал у своего шалаша, с тревогой думал об операции. Может, конечно,
пройти легко и просто. Ну, а вдруг сведения разведки не точные, и в обозе окажется
подразделение фашистов?
"Не вступать же в бой с такими силами, как у нас, да с таким вооружением..."
Недавно проводил инструктаж, уверенно давал указания, наставления, а как хотелось
бы сейчас самому расспросить кого-нибудь о многих-многих деталях партизанского боя!
Ночь не благоприятствовала красноозерским партизанам. Уж очень тихая и светлая,
словно в канун лета. Андреи слышал, как перешептывались партизаны, как Никита Минович
сдержанно хвалил Ладутьку за то, что тот своевременно выполнил задание. Это здорово, что
в лагере теперь есть радиоприемник, а главное - человек начал признавать дисциплину!
Вот и голос Вари - все еще милуется с Глинским. Ну, девчина, неужто не слышит, что
батька пришел? Эх, дочки, дочки!..
Неловко подслушивать, о чем они там шепчутся, да ведь и не убегать отсюда!
Вдруг... Что это? Никак Варя назвала имя его жены? Почему назвала, в связи с чем? А
Миша Глинский чем-то возмущается, не верит.
- Сама, своими глазами видела! - злится Варя, повышая голос. - Чего ты - вот какой! -
удивляешься? Слушай! Это кофточка Веры Устиновны - вышитая, беленькая, я ее хорошо
помню!
- Евдокия не наденет так скоро, - не соглашается Миша. - Она хитрая, может
присвоить, а надеть - так скоро - не наденет. Ведь узнают люди, осрамят.
- А я тебе говорю - надела! Слушай! Евдокия думает, мало кто у нас знает эту
кофточку...
У Андрея защемило сердце: когда-то на студенческом вечере, который все называли их
свадьбой, в этой вышитой кофточке Вера встречала гостей. Кто-то заметил - какая
красивая! - и у Веры засветились глаза. Много ли надо человеку для такой вот радости!
...А что сейчас на Вере? Близится осень, скоро грянут холода... Верхней одежды нет...
Шинель? Разве только... Перешьет на себя - все лучше, чем ничего.
За час до рассвета был подан сигнал сбора, а спустя минуту отряд уже вышел на
операцию. Впереди, следом за Никитой Миновичем, шагал Андрей. И как ни волновали
столь уже близкие боевые дела, перед глазами все еще стояла Вера в белой вышитой
кофточке...
Аня Бубенко поднялась на крыльцо, нерешительно тронула щеколду. Дверь оказалась
на засове изнутри. Погремела щеколдой - кто-то вышел, зашаркал чувяками.
- Кто там?
- Это я.
Открыла Антонина Глебовна, жена старочигольского фельдшера. Какое-то время они с
удивлением рассматривали друг друга. Аню, видно, поразило, что хозяйка как-то постарела,
осунулась... А хозяйка не могла оторвать глаз от необычной одежки Ани.
В самом деле, вид у Ани был странный. Платье с закасанными размохрившимися
рукавами выгорело, пропылилось так, что не угадать уже, какого оно цвета. На шее не то
шарфик, не то старый чулок с бахромой на концах. На голове - ни шапочки, ни косынки,
волосы какие-то пепельно-седые... Ноги босые, и, верно, не первый день: вон как
потрескалась, задубела кожа.
- Заходи, голубушка, заходи! - с болью и сочувствием проговорила Антонина
Глебовна. - Что же это с тобой такое, а?
Бубенко не ответила, бросилась в коридор, к двери комнаты, где жила Вера.
- Погоди, я ключ дам, нет никого там сейчас.
Аня нервно взяла ключ, повернула в замке, толчком распахнула дверь, подскочила к
кровати. На ней, понятно, никого... Заглянула на печь, в запечек. В глазах - какой-то жуткий
блеск.
- Где мой Владик, где? Схватили, унесли!
- Кто схватил, кто унес? - хозяйка удивленно смотрела на странное выражение лица
Ани, на ее нервные жесты. - Говорю тебе - нету никого дома: Вера Устиновна и Алина в
школе, а малыш спит у меня на кровати.
- А-а? Ой!.. Вот хорошо!..
Аня влетела в комнату фельдшера, увидела на кровати Владика, хлопнулась перед ним
на колени.
- Ты здесь, мой маленький, здесь, мой Владичек, мой Толенька, дорогой!
И зарыдала. Голова, руки, плечи - будто в судорогах.
- Чего ты, Аня, чего ты? - успокаивала ее хозяйка. - Встань, сядь посиди, не трогай
малого, пусть поспит, он только что уснул. Сейчас воды горячей выну из печи, помойся.
Отдохнешь, проснется малыш - на руки возьмешь...
Аня подняла голову, грязным рукавом вытерла слезы и, продолжая всхлипывать,
спросила:
- А где Владик, не знаете?
- Бог с тобой, голубушка! - вконец встревожилась хозяйка. - Вот же он, на кровати
твой Владик, перед твоими глазами! Чего ты спрашиваешь? Не узнаешь или не видишь?
- А я искала, все искала, искала... Полсвета объездила...
- Кого ты искала, кого?
- Кого? Ой, теточка, и Толика, и Владика искала...
Пришел с медпункта хозяин. Антонина Глебовна шепотом рассказала ему обо всем.
Фельдшер взял под руки Аню, уговорил подняться, посадил на лавку.
- Вы доктор? - спросила Аня.
- Фельдшер, фельдшер я, милая, только фельдшер.
- А вы не видели?.. Ой, что я говорю? Почему я так говорю?
Аня закрыла руками лицо, опять разрыдалась.
Хозяин проверил у нее пульс, потрогал лоб.
- Страшное переутомление, - сказал он жене. - Ты постели ей, а я дам капли. Первым
делом надо выспаться. Успокоятся нервы, и все пройдет. - Он взял ложку, нацедил из
самовара в стакан воды и подошел к Ане. - Я капелек тебе дам, милая. Выпьешь - полегчает.
Налил в ложку воды, накапал туда из маленького пузырька.
- На, милая.
Аня послушно выпила.
- А теперь запей водичкой. Вот так, один-два глотка... Довольно.
- Еще, - Аня схватила фельдшера за руку, - еще капельку!
Она жадно выпила всю воду и, возвращая стакан, умоляюще склонила набок голову:
- А еще немножко нельзя?
- Тоня, налей молока! - будто о чем-то догадавшись, приказал фельдшер.
Когда Аня крепко и сладко заснула, Антонина Глебовна смочила в теплой воде
полотенце, заботливо протерла ей лицо, руки, положила на голову мокрый компресс, хоть
муж об этом и не просил.
Вскоре пришли домой учительницы, а с ними и Анна Степановна, которая жила на
другой квартире, но у Веры бывала часто.
- Вот мы и с работы! - оживленно заговорила Анна Степановна, бросив на подоконник
книжки. - Еле дождалась, думала, на целый месяц отложат начало занятий. Ну, а теперь, как
все честные граждане, мы имеем право пообедать. Верно? Где еще один член нашего
семейства, мама?
- У Антонины Глебовны, - улыбнулась Алина.
- Что мы сегодня будем есть, а, девчата? У меня дома вареные початки и половинка
арбуза... Сбегать?
- Я просила Антонину Глебовну картошки натушить, - сказала Вера, - молочка кринку
возьмем.
- О-о! - Анна Степановна направилась к двери. - У нас сегодня как на масленицу
когда-то. Побегу!
Застелив скатертью стол, Вера пошла к хозяйке забрать из печи чугунок с картошкой.
Пошла и Алина - за Владиком. И едва переступили порог, как Антонина Глебовна
поспешила к ним, подавая знаки не шуметь, не топать... Возле печи стояла Валентина
Захаровна, одной рукой придерживая на чьей-то голове мокрый компресс. На ее глазах
блестели слезы. Вера и Алина подошли ближе, узнали Аню и застыли в удивлении, испуге.
Антонина Глебовна принялась шепотом рассказывать, что произошло. Вернулась Анна
Степановна и тоже стала слушать этот печальный шепот хозяйки.
- А где же Кирилл Фомич? - озабоченно спросила Вера.
- Ушел, - ответила хозяйка, - позвали к роженице. Дал Ане капель, сказал, что все
пройдет. Только отоспаться надо.
- Может, в больницу отвезти? - чуть слышно предложила Валентина Захаровна. -
Беда-то какая!..
Проснулся Владик, потянулся, зевнул, уцепился ручонками за шерсть двух кожухов,
которыми был обложен, чтоб не было ската, и встал. Зажмурился от дневного света, под
длинными густыми ресницами блеснули узенькие щелки черных глазенок. А раскрыл глаза,
увидел Алину - радостно загугукал, захлопал по кожуху. Алина подбежала к нему, взяла на
руки, прижалась губами к пухленькой, розовой со сна щечке.
- Мой ты маленький, мой хорошенький!..
Обед прошел без того энтузиазма, с каким к нему готовились. Разговора об Ане
избегали, однако все думали о ней. Если хоть доля истины есть в том, о чем поведала
Антонина Глебовна, - это страшно. Сможет ли Аня пережить, перенести столь жестокий
удар судьбы?..
А может, выспится, отдохнет, и беда отойдет? Хорошо хоть, Вера ни разу не
проговорилась Ане о сестре ее - Ларе, иначе еще горше было бы.
Но что с ее мужем? Неужто и с ним беда, и Аня знает об этом?..
Анна Степановна угощала арбузом Владика. Малыш старательно брал сладкую мякоть
в ручку, сжимал ее так, что из кулачка брызгал сок, и подносил к широко раскрытому
ротику. Смакуя, морщился, как от кислого, горького, но не переставал сосать.
- Молодчина, хлопец, молодец! - похваливала его Анна Степановна. - Вижу - героем
станешь!
А сама думала, глядя на малыша: "Что ж с тобой станется, бедняжечка, коль мать
...Закладка в соц.сетях
