Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
... и в
самом деле заболеет? Алина ласкова к тебе, но ведь - молода! Полюбит, выйдет замуж,
муженек нахмурится - от тебя и откажется она. К Вере Устиновне привыкай, малыш: она
крепче опора-то, надежнее... Две у тебя мамки, да, знамо, разные..."
Отгоняя безрадостные мысли, обратилась к Вере:
- Вы заметили у хозяйки на стене фотографию? Красивая девушка... Не дочка ее?
- Дочь, - подтвердила Вера. - Младшая. У них есть и сын, в армии.
- И дочка в армии? В военной форме...
- Да. Фельдшером была в санчасти, а сейчас неизвестно где. Вы ж видите, как
почернела Антонина Глебовна.
- Вижу... У каждого теперь свое горе, своя беда.
...Аня Бубенко проспала и остаток дня, и всю ночь. Проснулась с восходом солнца,
пришла в свою комнату, поздоровалась с Верой и Алиной, взяла на руки Владика. Малыш
смотрел на нее грустно, недоверчиво, однако не плакал, не вырывался. Аня рассказала, где
была, какие справки наводила, что предпринимала, чтоб найти Толика. В Воронеже ее
уложили в больницу, но она убежала оттуда и с горем пополам добралась домой. Во время
своих мытарств продала с себя все, что прихватила в дорогу из одежды и обуви. А взяла ведь
почти все свои вещи.
Все были рады, что Аня поправилась. Так и ушли Вера и Алина в школу с мыслью и
надеждой, что беда миновала. А когда вернулись, Аня снова была в хозяйской комнате, и
около нее озабоченно хлопотал Кирилл Фомич.
Занятия в старших классах начались на две недели позже обычного: ученикам
пришлось поработать на уборке урожая. Так было не только в Старой Чигле - во всех
школах области.
Перед началом уроков Любомир Петрович собрал всех учащихся в большой класс,
представил им нового заведующего учебной частью Анну Степановну, Веру и Алину, других
новых учителей, потом, расхаживая у доски, несколько минут говорил о войне, призывал
ребят быть высокосознательными и учиться на "отлично".
Позже всех в класс вошел стройный парень в военной, кажется, даже комсоставской
форме. Правую руку он держал в кармане брюк. Любомир Петрович прервался в своих
главных рассуждениях, объявил, что это Анатолий Ксенофонтович, новый физрук школы -
был на фронте, демобилизован по ранению.
Первых уроков у Любомира Петровича не было, и он удалился в свой кабинет,
пустовавший все лето, - ни стула, ни стола: Людмила Титовна, жена директора, забрала их к
себе.
Сейчас, правда, стулья в кабинете были - и самому, и посетителям есть на что сесть, но
не те, не прежние, а похуже, разномастные.
Глянув в окно, директор остался доволен: технички на сей раз выполнили его
распоряжение - подровняли землю, дорожки посыпали желтым песком, а главное - отогнали
куда-то от школы уток и поросят.
Под конец урока Любомир Петрович заглянул в учительскую, где в одиночестве сидел
Анатолий Ксенофонтович, рассматривая модель гранаты. В начале учебного года у
директора всегда рождался зуд рачительности, поэтому он поспешил рассказать физруку, что
кроме этой гранаты есть еще мелкокалиберка, а больше в военно-физкультурном кабинете
ничего нет, так как бывший физрук был человеком нерадивым, и дети все растащили.
Посоветовал собрать у ребят все эти принадлежности и вообще - навести в кабинете
образцовый порядок.
Физрук поморщился:
- По чьей вине растащили, тот пусть и собирает! - и сунул правую руку в карман.
Прозвенел звонок. В учительскую вошла Алина, и Любомир Петрович отправился к
себе, за учебником: следующий урок был его. Он с Алиной делил уроки математики и
физики.
Анатолий Ксенофонтович отложил в сторону модель гранаты, встал и незаметно, одной
рукой, одернул гимнастерку.
- Садитесь, пожалуйста, - и подвинул Алине стул.
В дверях показалась Валентина Захаровна с книгой и указкой в руках, глянула в один
угол, в другой и, живо повернувшись, исчезла.
Она искала Веру, с которой успела подружиться. Встретив теперь ее в коридоре,
увлекла к дальнему окну, восторженно принялась читать "Витязя в тигровой шкуре". Томик
Шота Руставели Вера видела у Валентины и раньше.
- Нет, вы послушайте, как тут написано, послушайте!
Читала с волнением, со вздохами, чуть не со слезами.
- Ну как, как он мог написать такое? Неужели сильней любил, чем мы, или его так
любили?.. Читаешь - сердце замирает. Верочка, я уверена, что не выживу, если мой Коля...
Ой, что за глупости я говорю! Лучше не думать об этом. Вчера Коля опять прислал с фронта
письмо. Пишет, что их танковая часть зашла в тыл немцам, и не пишет, сколько, но очень
много техники и живой силы захватили. И вроде бы ничего особенного не пишет, а
читаешь - сердце вот-вот выскочит. Радость-то какая!.. А я начинаю писать, и ничегошеньки
не получается. Глупая я, что ли? Бывает, думаю, думаю, а ничего не могу придумать. Что ни
напишу, все не то. Лишь плачу, слезы на бумаге...
Зазвонили на урок. Валентина на миг прижалась к Вериной щеке:
- Верочка, когда уже придешь ко мне? Я у вас чуть не каждый день бываю, а ты...
- Приду, Валя, приду.
- Может, тебе дать этот томик почитать?..
Воронежчину обложили затяжные дожди. Невесело в эту пору шагать полевой дорогой
или старочигольской улицей: на обувь пудами налипает грязь, ноги - словно колоды.
Колхоз управился со всеми полевыми работами, лишь кое-где еще оставались
неубранными крохотные участки свеклы да позднего подсолнечника. Опустела бахча. Чтоб
кто-нибудь не подпалил пустую будку, сторож содрал с нее задубевшую солому, и остались
у реки торчать только ребра из гнутого верболозника.
Управилась с приусадебным хозяйством и Людмила Титовна, хотя и нелегко ей это
далось. Кроме своего довольно урожайного огорода, надо было убрать и со школьного,
засеянного картошкой. В школьном саду яблок уродилось - тьма-тьмущая. Лучшие сорта
созрели раньше, но из них директорше досталось негусто: деревенские мальчишки тоже не
дремали. Было еще несколько дичек, буквально усыпанных грушами. Разве плохо намочить
бочки три? Однако как ни старайся, самой со всем этим не управиться. И пришлось Людмиле
Титовне звать на помощь старшеклассников.
В этот вечер она допоздна провозилась с коровой, другой домашней живностью. Домой
пришла уже в сумерках. Любомира Петровича не было. Накормила младших детей, уложила
их спать и сама прилегла. Подремала, проснулась, а мужа все нет. Начала прикидывать: где
бы он мог так задержаться? На территорию вряд ли пошел: далеко по такой грязищи пешком
не уйдешь. У белорусок? Те ложатся рано - утром чуть свет вставать, помогать хозяйке по
дому. Не иначе, на угощение забрел к кому-нибудь. Этого он не пропустит. Но ведь сегодня
вроде бы никто не собирался зазывать гостей!..
И когда, наконец, Любомир Петрович явился, Людмила Титовна перво-наперво
постаралась выяснить, крепко ли он стоит на ногах. Потом, будто ненароком, прошлась
поближе, принюхалась - не несет ли луком? Знала, муж любит закусить после чарки
остреньким... Да нет, кажется, не в подпитии.
- Ужинать будешь, папка? - спросила ласково и нежно.
Любомир Петрович не отказался.
И вид у него был какой-то пасмурный, хотя обычно, приходя домой, муж старался
казаться бодрым, жизнерадостным, даже пошутить любил.
Одним словом, ни одна из догадок не подтверждалась, и тогда, выдержав
соответствующую паузу, чтоб не мешать человеку подкрепиться, Людмила Титовна начала
допрос исподволь:
- А что, эту бедную белоруску фельдшер уже отвез в больницу?
- Днем не возил, - равнодушно ответил директор. - Может, под вечер? Не знаю...
- Разве ты не там был, папка?
- Нет, не там.
Людмила Титовна малость помолчала, принялась прощупывать с другой стороны.
- А кооперативщица сегодня, - словно о какой-то мелочи сообщила она, - домой шла -
целую кошелку водки несла. Чтоб вечером не открывать кооператив. Для кого она несла, как
ты думаешь?
- Кто ж ее знает!
- Холодно на дворе, правда?
- Холодно.
- А грязищи сколько! Где ты влез в эту грязь? Хорошо, что галоши не потерял.
- Я в сельсовете был.
- Так поздно в сельсовете? Что вы там, в шашки играли?
- Ай, хватит тебе! Надо будет, сам все расскажу. Представитель от райкома партии
приехал, собирал коммунистов...
Людмила Титовна невинно и ласково, покорно посмотрела на мужа и глубоко
вздохнула. Все это следовало понимать примерно так: я ведь не должна интересоваться, о
чем говорилось на партийном собрании, тут я и не жена своему мужу, а посторонний, совсем
посторонний человек...
И неприступность Любомира Петровича понемногу стала таять.
- Ничего особенного там не было, - сдержанно сказал он. - О ближайших задачах
говорили.
- Ради этого и приезжал? - будто между прочим спросила Людмила Титовна.
- Кто?
- Ну, представитель райкома!
- Вот ради этого и приезжал - поговорить о ближайших задачах.
- А-а... Ну, давай будем ложиться спать.
Любомир Петрович лег и сделал вид, будто сразу уснул. Но долго молчать он не смог.
Кашлянув, заговорил:
- Ходят слухи, будто Воронеж эвакуируется, все удирают оттуда... Да ведь неправда,
враки все это! Паника! Представитель сказал, эвакуируются лишь отдельные заводы, все
остальные на месте... И чтоб никакой паники! Чтоб все работали спокойно и уверенно!..
- Значит, и нам пора собираться, - после некоторого раздумья проговорила Людмила
Титовна.
- Почему?
- А чтоб не попасть в лапы немцам.
- Вот-вот, это и есть паника!
- Нет, папка, это не паника, а трезвый взгляд на вещи. Если представитель приехал
специально для того, чтобы проинформировать, что Воронеж не эвакуируется, значит,
эвакуируется Воронеж. А сколько от него до нас? Сотня с хвостиком?
- Вот это и есть паника! - повторил Любомир Петрович, а сам подумал:
"Догадывается, нутром своим чует. Только вилять начни, всегда почувствует...
Представитель действительно сказал так, но по секрету, чтоб паника не поднималась".
- В школе не говори об этом, - посоветовала Людмила Титовна.
- А зачем? - заволновался директор. - Зачем болтать? Он же сказал, ничего опасного
нет, значит, и нет. А панику надо гасить!
- Может, и войны уже нет? - Людмила Титовна тяжело вздохнула. - Или у вас на
партийном собрании о мире говорили?
- Хоть и не о мире, но ни слова о какой-то там опасности для нашего района сказано не
было.
- Ничего-то не понял ты, папка. Верно, и сегодня дремал на собрании?
- Когда это я дремал?
Людмила Титовна промолчала, не желая затевать ссоры. И заговорила только тогда,
когда почувствовала, что муж не обижается и вроде бы ждет даже, что она заговорит.
- Тяжко и подумать об этом, - полушепотом продолжала она. - Сколько лет на одном
месте... Прижились, привыкли... Да что ж поделаешь?..
- Если что и случится, я никуда отсюда не поеду!
Любомир Петрович высказался твердо и убежденно, а Людмила Титовна словно бы и
не расслышала. Тактика у нее была отменной.
- Надо проведать, куда лучше ехать, да подумать, как ехать, на чем ехать, чтоб забрать
все...
- Никуда я не поеду! - повторил директор.
- Что же, мне одной?
- Поезжай!
- А дети?
- Меньших забирай!
- Как же ты будешь тут один, папка?
- Как все: школа на моих плечах, партийная организация всего сельсовета...
- Школу ты этой старухе эвакуированной передай, а себе до поры до времени оставь
только уроки. Ты же больной, папка.
- Пустые слова! - возразил Любомир Петрович. - Давай-ка прекратим этот разговор.
- Сегодня прекратим, - без тени обиды согласилась Людмила Титовна, - а завтра
продолжим. Не ждать же нам, когда фашисты район оккупируют.
- Этого никогда не будет!
- Теперь всего можно ждать...
- В случае чего, - Любомир Петрович приподнялся, решительно повел рукой, - всей
школой в партизаны уйдем! Душа горит: бросил бы все, и завтра же - воевать!
- Не с твоим здоровьем, папка.
- Почему не с моим? Все теперь воюют! Сколько партизан, слышно, в Белоруссии! Что
же, по-твоему, там все молодые да здоровые? Каждому дело найдется! Читала сегодняшнюю
сводку? Партизанский отряд под командованием товарища С. из засады разбил немецкий
обоз. Уничтожено много немцев, взяты большие трофеи - оружие, боеприпасы, амуниция...
Из засады, понимаешь? А из засады и я не промахнусь! Так бы ударил, что...
- Нет-нет, не с твоим здоровьем, папка...
Поздним вечером красноозерские собаки встретили на околице незнакомого им
человека и с заливистым лаем провожали чуть не до середины деревни. Тут человека
остановили трое полицаев. Включили фонарики, проверили документы и почтительно
пропустили. Один, видать, старший, даже под козырек взял. Собаки снова с лаем накинулись
на пришельца и проводили его до школы. И только когда он завернул во двор, они, побрехав
еще вслед, угомонились.
В квартире Жарского было темно. Если б горел свет, он пробивался бы через
какую-нибудь щелку в маскировке.
Пришелец постучал в окно и взошел на скрипучее в мороз крылечко.
- Кто там? - послышался настороженный женский голос.
Человек назвался и назвал хозяина. Женщина удалилась, и вскоре к дверям подошел
Жарский:
- Кто тут?
- Это я, Юрий Павлович. Я, Переход.
- Илья Ильич?
- Да.
- Одну минуточку! Надя, зажги лампу!..
В передней гость поставил в угол желтую трость, снял лохматую, заиндевевшую шапку
и погладил большую, со лба до макушки, лысину. Заодно пригладил остатки волос на
затылке.
- Подмораживает, - одобрительно произнес он и с помощью Жарского снял
бобриковое пальто, воротник которого также подбелила легкая изморозь.
- Вы, я вижу, не из дому, Илья Ильич?
- С дороги, Юрий Павлович, с дороги. Был тут в одной школе, да поздновато выбрался
оттуда.
- Что же вы пешком, да еще и один?
- Не хочу быть просителем. И с конем этим возиться... А так - палку в руку и пошел
себе помаленьку. Немцы меня пока не трогают. И люди свои везде.
- Прошу, Илья Ильич!
В комнате стоял круглый столик неведомо на каких ножках: скатерть спускалась до
самого пола. На столике - дорожка, вышитая петушками. Вокруг - кресла в белых чехлах.
Все это придавало комнате больничный вид. Впечатление нарушала лишь боковушка за
узкими открытыми дверями, в которые была видна кровать с двумя пышными подушками.
По знаку хозяина жена сняла со стола дорожку, постелила газету. Затем принесла
масленку, тарелку с нарезанным салом и еще тарелку с кружочками колбасы. Выставила
полную, чуть не до затычки, бутылку и лишь после этого подала мужчинам ножи, вилки и
каждому по граненой рюмке.
- Я думаю, Илья Ильич, - широко улыбнулся Жарский, кивнув на бутылку, - с мороза
не помешает...
- Наверное, - потерев отвислый, раскрасневшийся по морозу подбородок, согласился
Илья Ильич. - Только я недавно перекусывал.
- Да и мы недавно ужинали, однако за встречу...
- А что же хозяйка? - как бы рассматривая стол, пригласил Илья Ильич. - Попросим и
хозяйку с нами.
- Возьми, Надя! - коротко бросил, словно приказал, Жарский.
Жена послушно вышла в переднюю, побренчала там посудой и вернулась с маленькой,
как наперсток, рюмочкой.
- Своя? - выпив и откашлявшись, спросил Илья Ильич.
- А где же теперь?.. - держа в руках еще полную рюмку, вздохнул Жарский. - Своя,
конечно. Не домашняя, но тут, по соседству...
- Однако хороша-а! Ух, хороша! - Илья Ильич склонился над столом, повертел
бутылкой перед своим длинным красным носом. - А посудинка-то еще та самая, даже
этикетка, градусы... Но градусов, пожалуй, больше, ей-ей... Огонь!
Надя скоро ушла в боковушку, закрыла за собой дверь, а мужчины повели долгий,
обстоятельный разговор. Илья Ильич после нескольких рюмок впал в глубокомысленные
рассуждения. Жарскому нелегко было выслушивать их, нестерпимо хотелось самому
говорить, но он сдерживался, слушал. "Помогал" возраст Ильи Ильича, преклонение перед
его большим педагогическим авторитетом.
- Я вот хожу теперь и хожу, - говорил Илья Ильич. - Хожу, как говорится, в народ. А
что сейчас делать в отделе народного образования, если его еще можно так назвать? Сидит
там один человек, мой, стало быть, заместитель, и довольно. Пусть сидит, наслаждается!
- А кто у вас заместитель? - спросил Жарский.
- Да все тот же бывший инспектор районо. Златоуст, как некоторые его называли, но,
по-моему, пустой человек. Он бывал тут у вас. Помните, на последнем выпускном вечере?
- Помню, помню!
- Так вот он и сидит. Придет какая-нибудь бумага - подошьет, скажут власти где-то
выступить на собрании - выступит. А я вот хожу, беседую с людьми, коллегами...
Встречаюсь с некоторыми весьма уважаемыми особами. Школы везде пустуют, учителя, кто
остался, совсем пали духом, руки опустились... Дети же - собак по улицам гоняют. Да разве
их винить?.. Если уж говорить начистоту, в том, что чужеземцы оккупировали страну,
виноваты мы, их отцы. Мы и должны нести ответственность за все, и обязаны, что
называется, это самое... Детям надо учиться... Мы с вами учителя, Юрий Павлович,
проводники культуры. Вы историк, я математик. И надо нам смотреть на развитие событий с
надлежащей, так сказать, точки зрения. Что будет, если, представим, оккупация затянется?
Ну, пусть на год, на два... Вы слышали о параде войск в Москве?
- Нет, не слышал. Где же я могу?..
- А я слышал. Сам слушал! Я, между нами говоря, все слушаю. Есть у меня
радиоприемничек, нелегальный, конечно... Так вот, о параде. Сильны мы! Вспомним, за
последние столетия никто не одолевал наш народ, не одолеет и теперь. Но ведь может
случиться, что война затянется? Повторяю - на год, на два. Так что же - эти год-два, а
может, и три-четыре, дети нашего народа, те дети, что не по своей воле остались тут, не
должны учиться? Дети наших воинов! Ну, ладно... Сделаем скидку тем, кто учился в
средних и высших учебных заведениях. Многие из них так или иначе, а доучатся после
войны. Но что делать, спрошу я вас, с теми, кому сегодня семь-восемь лет? Сейчас они не
учатся, пройдет еще год, два - в первый класс идти будет стыдно. И останется большинство
из них неграмотными, неучами. А кому это нужно? Толку не будет... Нет.
- В самом деле неладно получается, - согласился Жарский.
- Не только неладно, а из рук вон плохо! - Илья Ильич достал платок, вытер свой
высокий морщинистый лоб, на котором уже поблескивала испарина. - Это, по сути,
настоящий регресс. Подумайте, Юрий Павлович! Мы с вами знаем историю... На
протяжении двухсот лет на Руси были татаро-монголы... И если бы все эти двести лет в
России были закрыты школы, учреждения культуры, что сталось бы с нашими людьми? Или
возьмите нашу Беларусь! Была она и под поляками, и под литовцами, а свою культуру
развивала. Верно я говорю?
Жарский задумался.
- Так-то оно так... Но прежняя культура - не та культура, что нам теперь нужна.
- А грамотность? Скажите, элементарная грамотность нам нужна?
- Не спорю, нужна.
- Так давайте будем учить детей хотя бы читать, писать и считать! Это необходимо
каждому. А вернется Советская власть, и грамотный человек быстро наверстает то, чего мы
не можем дать ему сейчас. Наконец, мы же советские люди: будем стремиться не
ограничиваться лишь букварем и задачником. Что можно, возьмем из наших идей, а что
нельзя - заменим общечеловеческой культурой, полезной всем и во все времена.
- Боюсь, не разрешат немцы открыть наши школы...
- Почему не разрешат? Разрешение уже есть!
- А если разрешат, то введут свои программы.
- Не думаю! Немецкая нация - агрессивная нация, это верно. Но не надо забывать, что
она и высокообразованная нация, с большими культурными традициями. Вот почему и не
будет она мешать развитию культуры других народов. Некоторое ее влияние, я считаю,
может принести даже пользу нам, как все-таки более отсталым в культурном отношении.
- Смотря какое влияние, Илья Ильич.
- Я имею в виду полезное влияние.
- Не знаю... Что-то пока я в этом сомневаюсь...
- Ну, ладно. Посомневались мы месяц, два, полгода... Давайте и дальше сомневаться!
Люди воюют, а мы сидим и сомневаемся. Или должны мы действовать, что-то делать как
педагоги, по той или иной причине оставшиеся в зоне оккупации? Если мы истинные
педагоги, то наша святая обязанность - учить детей. Отцы этих детей не осудят нас за это,
если, бог даст, живыми вернутся с войны!
- Илья Ильич, - нетерпеливо перебил его Жарский, - а пойдут ли дети к нам? Пустят
ли их родители? Вот еще о чем надо бы подумать.
- Пойдут, если заставим поверить в себя, докажем свою правоту. Вон и в моем доме
война идет. Жена против меня, дети против. А убедятся в нашей правоте, примолкнут. Сил
придется приложить немало, само собой ничто не приходит. А время сейчас таково: не
нашел себе подобающего места, так и будешь торчать у каждого проходимца бельмом в
глазу. Вот вы, Юрий Павлович... Если, не дай бог, не прознал бы я, что вы арестованы,
загнали бы вас в гестапо, и конец...
- Спасибо вам, Илья Ильич. Но я и теперь минуты покоя не знаю.
- Ну, теперь-то вам бояться нечего. Здесь вас никто не тронет, - Илья Ильич кивнул в
сторону местечка. - И там, - кивок к лесу, - не должны. Вы же будете делать полезное дело,
учить детей!
Жарский поник в сомнениях.
- Значит, так и порешим, Юрий Павлович, - закруглялся Переход, - ваша школа будет
работать. Я оформляю вас, а вы готовьтесь, подбирайте надежных людей, осмотрите
помещение. И вот еще что... Дабы завтра к этому не возвращаться, у меня к вам еще один
вопрос. Скажите, Юрий Павлович, между нами, конечно, вы хорошо знакомы с этим самым
Сокольным?
Илья Ильич заговорщицки кивнул еще раз в сторону леса.
- Вместе работали, - сдержанно, еще не совсем доверяя, ответил Жарский.
- Много разговоров идет о нем в народе, очень много. По всему району. Мне даже в
волости кивали: твои, мол, кадры, кто за них ответственность несет? Шутили, конечно...
Дело не в этом. И все-таки, Юрий Павлович, что можно о нем сказать как об учителе?
- За два месяца человеку трудно проявить себя, но мне кажется, педагог он серьезный,
хотя и молод еще.
- Тэк, тэ-эк-с... А скажите, Юрий Павлович, каким образом он снова оказался здесь?
Насколько мне известно, он служил в армии.
Жарский ответил.
- Тэк, тэ-эк-с... - повторил Илья Ильич. - Он командир?
- Помкомвзвода, а на фронте был командиром взвода.
- Член партии?
- Был беспартийным, а сейчас - не знаю.
- Ага! Ну, это не так уж и маленькая сошка, но и не сказать, чтоб большая... А кто там
еще из таких, наиболее заметных? Поверьте, Юрий Павлович, любопытствую только как ваш
друг!
Жарский заерзал на стуле, потер руки, словно они озябли, пробормотал:
- Многие там, Илья Ильич...
Переход в удивлении откинулся на спинку стула.
- Уж не думаете ли вы, что я отсюда пойду в комендатуру? - с укором спросил он.
- Нет-нет, что вы, Илья Ильич!
- Ну так что же?
- Я скажу, что знаю. Пожалуйста... Ну, кто там у нас еще? Председатель сельсовета
Ладутька, председатель колхоза Трутиков. Врач, опять же... Да еще почти все мои
выпускники этого года. Человек тридцать исчезло из деревни в минувшие недели. Надо
думать, и они там.
- Спасибо, - Илья Ильич сделал вид, что услышал аккурат то, что и хотел услышать. -
Трутикова я знаю по его жене. Анна Степановна, да?
- Да.
- Человек он известный в районе. О Ладутьке наслышан, но лично не знаком. Слушал
только, как выступал он на вашем выпускном вечере. Ну да это не столь существенно!
Одним словом, вот что: докучал я вам расспросами для того, чтобы сделать один вывод. И,
кажется, сделал: ясно, что Сокольный у них не первая скрипка, а возможно, и не вторая
даже.
- Нет-нет, Илья Ильич, нет! - горячо запротестовал Жарский. - Не могу согласиться с
вами, никак, никак не могу! Сколько всяких налетов они уже совершили, мостов взорвали!..
Сегодня тут, завтра там... И повсюду разговоры о Сокольном, как об очень отважном и
умном командире.
- Так это же всегда так, - Переход мягко опустил свой отвислый подбородок на серый,
как воробей, узел галстука. - Если кто-то стоит наверху, он и виден всем дальше, и слава
других падает на него. А здесь какую ситуацию мы имеем? Местные люди не хотят выявлять
себя: у кого семья, у кого родственники. Небезопасно! У Сокольного же никого нет, он
нездешний. О нем можно смело шуметь, легенды слагать. Потому-то и поставили его за
командира, и разрисовывают ореол... Подставное лицо!
- Совсем, совсем не так! - стоял на своем Жарский. - Я абсолютно убежден - не так!
- Ну, тут мы с вами немножко расходимся, - продолжал Илья Ильич. - Что такое
Сокольный? Учитель, волею судьбы попавший в окружение. Пробирался потом в знакомые
места в надежде жену отыскать, приют какой-нибудь и все такое... Повстречайся на пути
ему школа, наверняка, пошел бы в школу. Вы сами утверждаете, что педагог он серьезный. А
в партизаны его затянул Трутиков. Крепкий старик, упрямый!
- Сокольный хотел идти за линию фронта, - заметил Жарский.
- Никуда он не пошел бы! Факт!.. Позвольте еще один, последний вопрос: у вас
найдется какая-нибудь оказия передать ему мое письмо?
- Попробую...
- Отлично, Юрий Павлович! Попрошу листок бумаги и ручку. Напишу ему, и, если он
придет в вашу школу, поверьте, это будет неплохим примером не только для вас.
Илья Ильич сидел еще около часа, писал письмо. В сжатой, лаконичной форме, называя
Андрея коллегой, он изложил в своем послании почти все, о чем говорил с Жарским, а внизу
проставил свои фамилию, имя, отчество и почетное звание "Заслуженный учитель школы
БССР".
Андрей и Зайцев сидели в горнице и сосредоточенно разбирали-собирали немецкий
парабеллум: оружие, прежде чем пустить в ход, надо хорошенько изучить.
Во дворе, возле повети, стояло двое саней, под поветью - четверка коней: пара
тяжеловозов, пара верховых. Подле них хлопотал сухонький старичок в валенках и в
коротком кожушке, верно, хозяин хаты. Подкладывал сено, следил, чтоб не грызлись между
собой.
В хату вошел Миша Глинский - теперь уже адъютант командира, козырнул, щелкнул
каблуками, протянул Андрею синий запечатанный конверт. Сокольный разорвал его, вынул
ровно исписанный листок бумаги и начал читать. Чем дальше читал он, тем веселее в глазах
его прыгали чертики-смешинки.
- Целая философия! - усмехнулся он, вложил листок в конверт, стал одеваться. -
Пойду к комиссару, - сказал Зайцеву, - а ты раздай парабеллумы командирам взводов. Один
себе возьми, один - вот адъю
...Закладка в соц.сетях
