Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
...то вы не знаете! Да я и
дома не больно-то переборливой была! Где ваша затирка?
Анна Степановна живо сняла с себя еще влажную жакетку и сразу словно бы
помолодела. Запросто, по-домашнему подошла к печке, взяла горшок с затиркой.
- Давайте ложку, - приказала она, ставя горшок на стол. - Вот это Алине с малышом...
Как зовут его?
- Владик.
- Алине с Владиком, - продолжала Трутикова, накладывая густую белую затирку в
миску, - а это нам с вами. Будем есть из одной. Мало - добавку сообразим...
- А я молочка подолью, - сказала Вера. - Чем не обед?
- Еще какой! - улыбнулась Анна Степановна и, зачерпнув ложкой, попробовала
затирку, даже губы облизнула. - Еще какой обед!
Кто-то тихо постучался в дверь. Вера поднялась:
- Да-да, войдите!
Вошел мужчина лет под шестьдесят, в соломенной шляпе, в рыжеватом поношенном
костюме. Вошел - не пригнулся, как это делают очень высокие люди, но и на порог, как
низкорослые, не встал. Лицо, чуть одутловатое, почти без морщинок, на первый взгляд
производило впечатление, будто человек этот давно знаком тебе, что с ним ты где-то уже
встречался, разговаривал и остался доволен встречей.
- Не помешаю? - спросил он, закрывая дверь.
- Заходите, Любомир Петрович, - пригласила Вера, - заходите!
- Доброго дня вам, - поздоровался Любомир Петрович и снял шляпу. Редкие,
подернутые сединой волосы его, видимо, утром были зачесаны набок, с пробором, но сейчас
растрепались и жидкими прядями спадали на лоб.
- Ну, как моя теща? - улыбнувшись, спросил он. - Еще ничего или уже это самое?..
- В силе еще, Любомир Петрович, - в тон ему ответила Вера. - Вот начали
трапезничать. Присаживайтесь, прошу вас.
- Спасибо. Мне говорят - учительница новая на волах приехала, ну вот я и решил: дай
загляну, проведаю, познакомлюсь.
- Это наш директор, - представила его Вера Анне Степановне. - А новая учительница,
как видите, перед вами. Прошу знакомиться.
- Вы обедайте, обедайте, - забеспокоился директор, заметив, что все прервали
"трапезу". - Я очень рад, Анна Степановна, вашему приезду... Обедайте, пожалуйста, а я тут
займусь чем-нибудь. Вот мы с малышом... - Он подошел к кроватке, застланной
постилкой. - Ага, спит? Ну, пускай, пускай. А то я за няньку мог бы сойти.
- Любомир Петрович! - Вера глянула на Анну Степановну, Алину, как бы приглашая
их помочь ей. - Любомир Петрович, может, и вы с нами ложечку затирки? А?
- Нет-нет, спасибо, я обедал.
- Ну, за компанию, Любомир Петрович!
- За компанию? - Директор в дружеской усмешке прищурил глаза. - Разве что за
компанию, вас не обидеть. Я, значит, такой человек, люблю хорошую компанию.
Вера выбежала из комнаты, а Анна Степановна, чтоб поддержать директора, сказала:
- В самом деле, и нам веселее будет!
На столе появилась еще одна тарелка, ложка. Директору отдали табуретку, а Вера с
Анной Степановной устроились на второй. Любомир Петрович, едва попробовав затирки,
сразу начал хвалить и обед и хозяйку.
- Эх, хорошо! Куда тем макаронам!.. Особенно мне, беззубому... Моя вот старуха не
сообразит такую вкуснятинку, да и не сумеет...
- Что вы, Любомир Петрович, - рассмеялась Вера, - варить затирку, как и репу парить,
всяк сумеет.
- А моя жена - нет...
Тут рассмеялась и Анна Степановна.
После обеда директор сообщил, что намедни принял по телефону свежую сводку
Совинформбюро, и грустно покачал головой.
- Сдали наши Кривой Рог и еще несколько населенных пунктов. Да, да... В голове не
укладывается! Мне вначале послышалось: Таганрог. Еще горше, ведь я родом оттуда...
Впрочем, сердцу одинаково больно... Одинаково... А вы, Анна Степановна, из каких краев?
Трутикова коротко поведала, как и откуда она попала сюда.
- Ну, тогда я вам квартирку подыщу, - пообещал директор. - А завтра прошу к нам.
Познакомитесь со школой, с учителями. Думаю, вам понравится здесь. Люди у нас хорошие,
правда, Вера Устиновна? Вы уже пообжились...
Вера молча кивнула.
- Хорошие у нас люди, - продолжал директор, - коллектив дружный. Правда, многие в
армию ушли... Ну, и от директора вам очень-то попадать не будет: я человек тихий, со всеми
в ладу живу. У меня и фамилия под стать характеру: Тихонравов.
Анна Степановна улыбнулась!
- В больнице я встречалась с одним человеком по фамилии Черт, а он был мягок, добр,
внимателен - ну чистый ангел!
- Бывает, конечно, и так, - согласился директор. - Значит, уже четверо у нас из
Белоруссии? Что ж, мы рады... А где ваша четвертая? Ей дополнительно конституцию
придется вести: языка и литературы на вас двоих, Вера Устиновна, не хватит.
Любомир Петрович подумал еще о чем-то, втянул воздух сквозь зубы, будто обжегся.
- Человек никогда не может знать, как сложится его судьба. Когда-то вот тоже, только
при иных обстоятельствах, попал я в здешние края. Учился в Таганроге, там одно время и
работал. И теперь там многие родственники живут. Молод был, крепок. Казалось, вся жизнь
впереди, всего успею достичь! А вот пролетели годы...
- Так вы и на меня тоску нагоните, - мягко улыбнулась Анна Степановна. - Я ведь
тоже старуха...
- Ну, вы - другое дело. Во-первых, вы моложе меня, а во-вторых, я думаю, и здоровьем
покрепче. Своему врагу не пожелал бы я такого здоровья, как у меня. И куда все девалось?
Кажется, и жил вроде бы не так уж плохо. Да-а... Бывало, с двухпудовой гирей одним
пальчиком жонглировал. Да что гиря! Вот стол... Побьемся, бывало, об заклад под чаркой,
грохну кулаком - и угла нет.
Вера с Анной Степановной переглянулись. Алина отвернулась, пряча улыбку, пересела
на кровать, поближе к ребенку.
- Раньше я как-то меньше задумывался над этим, - продолжал Любомир Петрович, - а
теперь часа не проходит, чтоб не помянуть. Война, весь народ воюет, а я на что гожусь?
Коснись, так ни в армию, ни в партизаны... Да-а... А хочется, поверьте, ой как хочется взять
в руки винтовку! Хотя, признаться, и не держал ее ни разу.
- Но в тылу человек... люди нужны, - сбивчиво проговорила Алина, склонилась над
малышом, будто спохватившись, что несуразное что-то сказала.
- Так-то оно так, - согласился Любомир Петрович, - однако я и в тылу работничек
неважнецкий. Недавно вот взяли да секретарем партийной организации избрали. Кроме
школы, надо еще и на территории бывать... А каково это мне, если день хожу, день лежу?..
Ох, заболтался я у вас совсем! Извините, что явился незваным. - Директор встал, взял в руки
шляпу. - Спасибо за гостеприимство, за угощение. Пойду уже, а то старуха моя со свету
сживет. Не пускает никуда без особого на то разрешения, хоть плачь.
- Хороша старуха! - с легким раздражением заметила Алина, когда директор вышел. -
В два раза моложе его.
- Правда? - Анна Степановна сдержанно рассмеялась. - Я так и подумала. Когда
человек на каждом шагу подчеркивает, что жена у него старая, значит, жди обратного.
- Молодая у него жена, - подтвердила Вера. - Но видно - под каблуком у нее он, хоть с
виду такая уж тихоня! Говорят, и в школе не против покомандовать.
- Кулаком по столу - и угол отлетает! - Анна Степановна снова рассмеялась, теперь
уже громко, всласть. - Старик, видно, любит прихвастнуть, когда о себе речь ведет.
Ребенок завозился в кроватке, закряхтел, засопел спросонья.
- Ой, простите, - спохватилась Анна Степановна, - совсем забыла о нем. У нас в доме
давно уже нет маленьких, отвыкла.
Алина покачала, сколь было возможно, кроватку, что-то прошептала, что-то пропела, и
малыш успокоился, опять заснул.
Не менее часа еще сидели они втроем, тихо, задушевно разговаривая.
И не были они в этот час в Старой Чигле, не потчевались пшеничной затиркой... Они
были в Белоруссии - в Красном Озере, где осталась семья Анны Степановны, в далеком
рабочем поселке, где родители Веры; в той воинской части, где Андрей...
Смеркалось.
Но света не зажигали: нечего зажечь, нечем и окна завесить.
Удивительная тишина... Даже в больнице Анне Степановне не всегда бывало так тихо
и покойно. И так захотелось подольше побыть в этой тишине, в этом дивном покое, ни о чем
не говорить, не думать...
Дрогнуло окно. Один раз, второй.
Неужто и здесь?..
Послышались взрывы, далекие, глухие, словно из-под земли.
- Бомбят? - тихо спросила Вера, всматриваясь в окно. - И что тут бомбить-то?
Кажется, на десятки верст в округе нет ничего...
- И здесь бомбят, - Анна Степановна встала, нащупала на стене жакетку, набросила на
плечи.
Вдруг резко распахнулась дверь - в комнату вбежала соседка Валентина Захаровна,
здешняя учительница географии.
- Вера Устиновна, Верочка! - панически закричала она. - Боюсь я одна!.. Бомбят!
Слышите?
Завидев незнакомую женщину, осеклась, закончила чуть спокойнее:
- Они и сюда могут прилететь. Куда нам тогда деваться?
- А что они бомбят? - спросила Вера. - Как вы думаете? Что в той стороне?
- Там станция и конезавод, - ответила Валентина Захаровна. - Километров пятнадцать
отсюда.
Окно засветилось, замерцало.
- Пожар! - подхватилась Валентина Захаровна.
- Далеко горит, - вздохнула Анна Степановна, - но пожар большой.
Они смотрели в окно, представляя, как где-то там полыхает безжалостный огонь.
Взрывы слышались все ближе.
- И где это наши самолеты? - с тоской прошептала Валентина Захаровна.
- На каждую деревню самолетов не наберешься, - заметила Анна Степановна. - На
фронтах они, а в тылу - более важные объекты охраняют.
Дверь открыл фельдшер, коротко бросил:
- Если что, так тут у нас погреб на огороде!
Вера начала одеваться.
- Алина, возьмешь Владика. А мы в погреб не полезем. Надо бы ведра приготовить.
- И я так думаю, - поддержала Анна Степановна.
- А мальчик спит? - спросила Валентина Захаровна и подошла к кроватке.
Владик не спал, он уже сидел на постельке, держась ручонками за пеленку, которой
были спеленуты ножки. Рассмотрев Алину, радостно засмеялся.
- Надо его покормить, - забеспокоилась девчина.
Никита Минович с двухстволкой на плече стоял на опушке, возле старой высоченной
сосны. Сюда, в условленное место, должен прийти Жарский.
Близился вечер. По знобкой, уже изрядно порыжелой траве под сосной ходили хилые,
рыхлые тени. Можжевеловые кусты поодаль сливались в темную округлую стену. Под
одним из кустов изготовился с автоматом Зайцев. Никита Минович знал, что Жарский
постарается прийти один, никому не скажет о вызове, однако на всякий случай прихватил с
собой Зайцева. В Красное Озеро не раз наведывались немцы, уже Юстику Балыбчику и еще
кое-кому из своих прихвостней они выдали винтовки - нести по ночам "охрану" деревни.
Давно миновал назначенный час, а директора все не было. И Никита Минович решил:
если Жарский вот-вот не явится, несмотря ни на что сходит в школу. Поговорить с ним
нужно во что бы то ни стало, и обязательно сегодня.
Сумрак под старой сосной вовсе сгустился, и на прилесном поле за сотню шагов уже
трудно было разглядеть человека. Никита Минович тихонько кашлянул, подзывая Зайцева.
- Вернешься в лагерь, - приказал ему, - передашь Сокольному, что я пошел в деревню
на встречу с Жарским. К полночи вернусь.
- И я с вами, Никита Минович!
- Слушай приказ!
- Есть!
Зайцев повернулся идти, но Минович тронул его за рукав:
- Погодь трошки!
Справа, совсем не там, откуда ждал Трутиков директора, треснула ветка. Никита
Минович прислушался. Зашелестел кустарник, послышались шаги, в темноте промаячила
чья-то фигура. Промаячила, укрылась за кустами.
Трутиков замер. Он чувствовал, что идет не кто иной - Жарский, и уже догадывался,
почему директор сделал такой большой круг. Осторожно, боязливо, но человек приближался
к сосне.
- Это ты, Юрий Павлович? - тихо спросил Трутиков.
- Я, Никита Минович!
- Один?
- Один.
- Балыбчика нет с тобой?
- Ну что вы, Никита Минович, как могли подумать?
- Подходи... Почему опоздал?
- Да Балыбчик этот самый и еще пятеро с винтовками перекрыли все выходы из
деревни. Пришлось огородами пробираться да вот круг такой отмахать.
- Давай сядем. Отдохнешь заодно.
Никита Минович сел на один толстый корень сосны, Жарский на другой.
- Так в чем дело? - сразу начал Трутиков. - Почему не выполнил решение партийного
собрания?
Жарский замялся, подтянул под себя ногу.
- Я выполню, Никита Минович. Сейчас, понимаете, беда у меня дома приключилась.
- Какая беда?
- Жена заболела. Никак не могу оставить ее, и вообще... Сами подумайте, что делать?
У Ладутьки, к примеру, нет жены. Ну... у вас... у вас жена тоже не дома.
- У Ладутьки дочь, у меня сыновья! - резко оборвал его Никита Минович. - Делай так,
как мы делаем. А не можешь - отвези жену к родичам.
- Да вот не знаю, - снова заерзал Жарский. - Если б хоть не белобилетник я, могли бы
подумать, что в армию ушел... А так кто ж поверит? Все равно немцы догадаются. А жена
хворая сейчас...
- Значит, до сей поры ты отмалчивался, на партийном собрании поддерживал наше
предложение, а как дошло до дела, хвостом завилял? Мы так и подумали, что с тобой что-то
неладно. Смотри, не пришлось бы каяться потом. Верили тебе как человеку, как кандидату
партии. Тебе известны наши планы, наши конспиративные места. Что же это получается?
- Не подведу я партийную организацию, Никита Минович! Клянусь, не подведу!
- Я думаю... - Трутиков потупился. - Пока, быть может, я один так думаю, что ты
подвел всех нас.
- Я приду, Никита Минович, скоро приду. Вот лишь управлюсь со всем дома...
- Дело даже не в этом, - отмахнулся Никита Минович. - Вчера кто-то выкрал добрую
половину наших продовольственных запасов. Кто? О базе знали немногие, но в том числе и
ты.
Трутиков почувствовал, что Жарский насторожился, испугался, вроде даже
передернуло всего.
- Базу раскрыли? Что вы говорите?!.
- А то и говорю: пронюхали и обокрали. Правда, и мы виноваты: доверились...
Этот прозрачный намек и вовсе поверг Жарского в смятение. Страшная догадка
обожгла его, но о ней сейчас он не мог, конечно, сказать.
- Не чувствую я вины за собой, Никита Минович, под присягой могу поклясться!
Трутиков поднялся.
- Ну, вот что, некогда мне с тобой тут рассусоливать. Это не совещание и не педсовет.
Если ты с нами, завтра в эту пору должен быть здесь. Придет Ладутька. Разведай и передай
ему, кто и при каких обстоятельствах выкрал наш запас. А через два дня опять придешь, и
тебя проведут в лагерь. Зайцев!
Боец в тот же миг вырос перед Трутиковым.
- Пошли! Тебе все ясно, Юрий Павлович?
- Все, Никита Минович...
- Бывай здоров. Свидимся.
По дороге в лагерь Зайцев то покашливал, то носом шмыгал, в нетерпении ожидая,
когда Никита Минович заговорит с ним. Но старик шел молча, твердо, по-хозяйски ступая по
стежке, которую знал так же хорошо, как улицу своей деревни.
Наконец Зайцев не выдержал:
- Никита Минович...
- Чего ты?
- Не сердитесь, я слышал весь ваш разговор с этим типом...
- Ну и что с того? Только это не тип, а наш директор школы.
- А я думаю, Никита Минович, что тип.
- Ты ж его не знаешь.
- Не знаю. Но слышал весь разговор. По-моему, его надо... - Зайцев хлопнул ладонью
по автомату.
- Что? - Никита Минович не заметил жеста.
- Расстрелять как изменника. Думаю, он во всем виноват.
- Ну, это ты уж слишком, перехватил. Я не согласен. Человек он все-таки давно у нас
известный, учил наших детей...
Вернувшись в лагерь, Никита Минович все же приказал сменить все конспиративные
явки, известные директору школы.
Жарский вернулся домой где-то за полночь. Тяжкие думы одолевали его по дороге,
скребло на сердце, звенело то в одном ухе, то в другом. Шел не поспешая, хотелось, пока суд
да дело, все обмозговать. Нарочно свернул в конец улицы, чтоб встретить Балыбчика,
посмотреть ему в глаза. Нечего бояться сморчка - второгодника, три года назад
исключенного из школы за кражу.
Но Балыбчика не было. Лишь один парень с винтовкой, тоже из бывших учеников,
повстречался на середине улицы. Он проводил взглядом директора и ничего не сказал,
подался в чей-то двор, видимо, почувствовав неловкость. Дальше, до самой школы - ни
души.
И вдруг на школьном дворе столкнулся с Балыбчиком. Тот шел от квартиры Евдокии.
Жарский остановился, строго спросил:
- Чего ты здесь ходишь?
- Чего надо, того и хожу.
- Поставили тебя на выгоне, там и стой!
- Стою, где хочу. Я тут старший. И вы мне не указ...
Балыбчик подался на улицу, растаял в темноте.
На крылечке школьной пристройки-квартиры сидела жена Жарского. Ждала его. В
ногах развалился огромный, косматый, как баран, мопс. Вскочил, наставил уши, побежал
навстречу хозяину.
- Почему так долго, Юра? - обрадовалась жена. - Я жду, жду...
Жарский присел рядом с женой. Ночь была теплой. По верхушкам тополей, по
верболозу у реки шастал дерзкий, почти осенний ветерок, но до крыльца он не доставал.
- Давно здесь сидишь? - устало, сухо спросил Юрий Павлович.
- Нет, не очень. Я у Евдокии была. А что?
- А то, что давно пора тебе спать!
- Не могу без тебя, Юра. Ей-богу, не могу! - Она обвила его шею своими теплыми
обнаженными руками, склонила голову на плечо.
- Балыбчик был у Евдокии?
- Был. А что? - Голос жены дрогнул.
- Ничего!
Он долго молчал. Жена смотрела на него в растерянности. Возле ног ее снова
примостился пес.
Наконец Юрий Павлович заговорил. Голос его был глух.
- Скажи мне, Надя... Только чистую правду! Ты говорила когда-нибудь и кому-нибудь
о том, что Никита Минович возил в лес продукты?
У жены тревожно забегали глаза, сразу наливаясь слезами. С минуту она молчала, не в
силах ответить, лишь дышала тяжело и часто.
- Юра! - всхлипнув, произнесла наконец. - Скажи, случилось что-нибудь тяжкое? Да?
- Понятно, не легкое.
- Только Евдокии однажды сказала... Не думала я ничего плохого. Разговорились, я и
сказала. Никогда ни о чем дурном не думала.
- И про место, куда возили, сказала?
- Про место тогда не сказала. А потом она у меня все допытывалась... Говорила, что ее
вызывал Никита Минович и как жене командира Красной Армии предлагал стать
подпольщицей.
- Никогда ее Никита Минович не вызывал!
- Боже мой, что же я натворила!
- Тут, пожалуй, не столько ты, сколько я натворил. Эх, голова! Сколько раз давал себе
слово, зарекался!..
- Что же все-таки, Юра... что случилось?
- Партизанскую базу обокрали, вот что!
- Ой-ей, вот беда-то! Кто же это мог сделать?
- Теперь и думай кто. Ты сказала ей, она еще кому-то... Ищи ветра в поле! Ну да я
дознаюсь! В лепешку расшибусь, все на свете переверну, не жить мне, если не дознаюсь! А
тебя прошу: учись держать язык за зубами, будь похитрее, поумней. А ты... Ну что мне
теперь делать? Из-за меня такая кутерьма!.. Даже домой не хотелось идти. Всю жизнь
стремлюсь как-то выбиться, плечи распрямить, начать смотреть людям прямо в глаза, а все
не получается. То сболтну что-нибудь лишнее, то еще какую глупость отмочу... А тут еще
жена... Хорошо мне помогаешь, нечего сказать... Кругом одни неприятности.
- Ну кто ж думал, что так выйдет, Юра! Прости меня, родной мой...
- Тебе-то прощу, а вот как себе простить? Почему я стал таким ничтожеством перед
товарищами, перед коммунистами? Было же сказано: хранить тайну как действительно
военную. Доверился тебе... А сегодня снова покривил душой: сказал, что ты больна. А ты у
Евдокии сидишь да языком чешешь.
- Юрочка, прости меня, ну прости! Пойдем спать. Ляжешь, успокоишься, и все
пройдет. В колхозе еще продукты есть...
- Эх ты-ы! - Жарский всплеснул руками, схватился за голову. - Самому дьяволу не
понять, что ты за человек. Брошу все к черту и уйду в партизаны, а ты езжай на Полесье, к
своей матери. Пойду, буду умолять, чтоб приняли. Простят - кровью смою вину. И, может,
погибну, зато чистым, без единого пятнышка...
- Юрочка, что ты говоришь! Юрочка!
- Только так и надо, только так! Я же советский учитель, кандидат в члены партии! Что
мне, ждать, когда немцы повесят меня? Или идти в услужение к ним? Нет-нет, помолчи
лучше!..
- Юрочка, милый!..
Она снова обхватила его за шею руками и начала навзрыд, красиво, как девочка,
плакать. Кудлатый мопс поднял голову, посмотрел на свою щедрую на куски и ласку хозяйку
и равнодушно зевнул.
Назавтра поздним вечером Кондрат Ладутька рассказывал в лагере об очередной
встрече с Жарским.
Пришел Юрий Павлович вовремя, весь потный, верно, бежал, чтоб не опоздать. О
случившемся на партизанской базе принес такие вести... После того как его жена выболтала
Евдокии тайну, та стала обдумывать, как бы прибрать продукты к рукам. В сообщники
позвала Балыбчика. Тот подобрал помощников, осмотрели базу, улучили время - пригнали
подводы. Часть добра поделили между собой, остальное отдали Евдокии.
Жарский, рассказав об этом, попросил, чтобы через два дня его встретили, взяли в
лагерь.
У Ладутьки созрел заманчивый, на его взгляд, и довольно простой план: пойти ночью в
деревню, поотбирать винтовки у этих вновь испеченных вояк-полицаев, набить им морды и
вернуть продукты. Он доказывал, что справится со всем этим сам, но на всякий случай
согласился взять кого-нибудь в подмогу.
Никита Минович, теребя усы, неслышно посмеивался, а Андрей слушал эти наивные, с
военной точки зрения, рассуждения Ладутьки и хмурился, недовольно посматривая на
Зайцева, который время от времени пожимал плечами и улыбался. Ну, а молодые
подпольщики готовы были горой стоять за предложение Кондрата. И когда дело дошло до
назначения помощников, первыми вызвались идти Ваня Трутиков и Миша Глинский. Леня
Трутиков промолчал, верно, не хотел перебегать дорогу старшему брату, но по глазам его
видно было, что и ему неймется пойти с дядькой председателем.
Сам же Ладутька с прохладцей отнесся к порыву комсомольцев. Не хотелось ему брать
с собой местных ребят, да и не очень-то надеялся на них. По взглядам-молниям Зайцева
Кондрат понял, что боец тоже не прочь пойти, но ждет, что скажет Андрей.
Наконец Ладутька попросил послать с ним одного Зайцева. Никита Минович глянул на
Сокольного.
- Все-таки здесь много риска, - начал Андрей. - Ведь в шести километрах от деревни, в
районном центре - немецкая комендатура. Под боком - шоссейные дороги. Что будет, если
нарветесь на немцев?
- Я все разведал у Жарского, - заверил Ладутька. - Никаких немцев там сегодня нет.
- Стоит полицаям поднять стрельбу, - возразил Андрей, - и немцы тотчас вышлют
отряд. Тогда и вам несдобровать, и мы ничем не сможем помочь.
- Кто... кто поднимет стрельбу? - удивился Ладутька. - Эти сопляки? Да они и
стрелять-то еще не умеют!
- Раз им выдали винтовки, значит, научили. Чего же они торчали шесть дней в
комендатуре?
- Сопляки, и все! - стоял на своем Кондрат. - И глазом не моргнут, как мы их...
Трутиков разрешил, и Ладутька с Зайцевым ушли.
- Прихвати веревки, - шепнул Кондрат Зайцеву.
Было уже за полночь, когда они добрались до деревни. Ночь выдалась темной, тучи
закрыли небо, по земле, словно поздней осенью, стлался густой туман. Хата Ладутьки стояла
с подлесного конца улицы, и сперва он решил пробраться на огороды, незаметно пройти
двором на улицу, подкрасться к дежурному полицаю не с той стороны, откуда тот мог ждать.
В конце улицы, однако, никого не оказалось. Партизаны укрылись за ворота, затаились.
"Хорошо бы, сразу Балыбчик попался, - думал Ладутька, - тогда все проще... А
пройдет другой полицай - с Балыбчиком придется отдельно управляться. Двойная работа..."
Вскоре недалеко от двора Ладутьки кто-то свистнул. В ответ раздался свист откуда-то
со стороны школы. Кондрат дернул Зайцева за гимнастерку. Тот взял автомат на изготовку.
По самой середине улицы кто-то тянулся ко двору Ладутьки, бормотал себе под нос, видно,
дрему отгоняя. По фигуре, походке Ладутька угадал: Балыбчик! Не по себе даже стало, что
приходится прятаться от такой дряни. Сколько раз ему, председателю сельсовета,
доводилось штрафовать Балыбчика за всякие хулиганские выходки, передавать дела в суд, в
милицию! Лайдака этого в деревне никто и за человека-то не принимает. Подойти вот
сейчас, да в морду! Иной управы на него теперь нет. Но коль выдали дурню оружие...
Балыбчик брел в конец улицы, брел, как пьяный. Винтовка висит на правом плече, обе
руки - у подбородка, верно, цигарку сворачивает. Да, вот похлопал по карманам, нащупал
спички, отвернулся от ветра, спиной к Ладутьке, начал прикуривать.
Кондрат неслышно шагнул к нему и с размаху огрел по шее. Балыбчик - носом в
землю, а винтовка - в руках Зайцева.
- Цыц, паскуда! - прошипел Кондрат, когда Балыбчик, перевернувшись на спину,
хотел было заорать. - Пристрелю, как собаку!
Увидев перед собой дуло нагана, полицай зашлепал губами, но кричать не отважился.
Зайцев ловко скрутил назад и связал ему руки.
- Вставай, дубина! - бросил Ладутька и пнул Балыбчика сапогом. - И не вздумай
бежать, догоню - прибью выродка!
Балыбчик закряхтел, широко разинув рот, поджал ноги и, перекатившись на бок, начал
с трудом подниматься.
- Кто еще на улице? - тихо, но грозно спросил Ладутька. - Говори правду, а то печенку
отобью.
- Павел Швед, - кривясь от боли, ответил Балыбчик.
- Иди за мной!
Ладутька завел полицая к себе во двор, закрыл калитку.
- Вот что! Будешь топать впереди и скажешь Шведу, что идут свои. Понял?
Балыбчик кивнул головой.
- Пароль есть?
- Есть.
- Какой?
- Ракета.
- Потом покажешь, где спят остальные. Слышь? И смотри, морда, начнешь крутить -
шкуру на барабан! Хватит мне цацкаться с тобой!
Зайцев нахлобучил на голову Балыбчику его кепку с коротким козырьком и пуговичкой
наверху.
- Иди! - приказал Ладутька.
Павла Шведа обезоружили без труда, сам отдал винтовку, увидев перед собой
председателя сельсовета да еще настоящего красноармейца с винтовкой и автоматом.
- Я только сто... стор... сторож, - дрожал в страхе он. - Дядька председатель! Я ж
только... как бы пожарная ох-храна на улице!..
- Я тебе дам, "охрана"! - прикрикнул Ладутька. - Батька, может, голову на фронте
сложил!.. За тебя, дурака! А ты - "охра-ана"! Кого охраняешь-то?
- Матери коня обещали... земли немножко... - плакался хлопец. - Я и не хотел идти...
Боится мать, что не прожить нам...
- Ладно, я поговорю с твоей матерью, - пообещал Кондрат. - А теперь - марш!
Остальные "охранники" были обезоружены в их ж
...Закладка в соц.сетях
