Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
... учителями зарплату.
Внезапный отъезд директора школы вызвал в деревне панику: "Значит, плохи дела,
если актив удирает!"
Под вечер на колхозном дворе собралась толпа женщин. Начали самовольно разбирать
лошадей и волов - запрягать да немедля тоже подаваться на восток!
Вера наказала быстренько собрать в школу старшеклассников. Валентина Захаровна
побежала к Анне Степановне.
- Паника в деревне, - как можно спокойнее сообщила она.
Анна Степановна попыталась встать.
- Куда вы? - забеспокоилась Валентина, уже раскаиваясь, что прибежала. - Вам
нельзя!
- Надо идти, - слабым голосом, но решительно заявила Анна Степановна. - Это все
Любомир Петрович натворил!
- Лежите! - обняла ее за плечи Валентина Захаровна. - Что только можно, все с Верой
Устиновной уладим.
Учащиеся собрались споро, как бойцы по тревоге. Вера построила их, спросила: кто
сегодня пойдет с учителями рыть окопы? Подняли руки все. Сбегали за лопатами. По улице
шли строем. Когда поравнялись с колхозным двором, крики и споры там поутихли. Вера
увидела у ворот председателя колхоза, бригадиров, Кирилла Фомича. Кое-кто из женщин
уже держал на поводу волов, но выводить со двора не решались: Кирилл Фомич и
председатель перегораживали каждой дорогу, уговаривали, убеждали не совершать
преступления. Заметив в колонне своих детей, женщины смутились. Семиклассник Вадя
Топорков подошел к матери, взял у нее из рук залычаг и повел вола к стойлу. Мать не
протестовала, с удивлением глядя на сына.
- Надо не удирать, - громко заявил мальчишка, - а всем бороться до последнего. Ясно?
- Разве мы против? - растерялась женщина. - Только ведь... некоторые-то убегают...
- А вы не смотрите на некоторых! - сказала Вера. - Ваш муж пришел на побывку -
минуты не отдыхал, днем и ночью работал. Теперь, может, тут, рядом, с оружием в руках
защищает нашу Родину, нас с вами.
Когда школьная колонна тронулась дальше, к месту работы, все, кто был на колхозном
дворе, высыпали на улицу проводить ее. Кирилл Фомич долго махал вслед рукой,
восхищенно улыбался, а потом повернулся к женщинам, тихо сказал:
- Вы как себе хотите, а я беру свою старую сумку и - за ними. Мое место там.
- А кому нужны лопаты или еще что, - добавил председатель колхоза, - получите на
складе!
Трое суток, без сна и отдыха, работали старочигольцы на запасной линии обороны.
Работали под бомбежкой, обстрелом дальнобойных орудий. Кирилл Фомич, наскоро овладев
специальностью маскировщика, нарезал дерн, выкапывал, переносил на брустверы зеленые
кустики. Каждый вечер, препоручив Владика соседке, приходила к нему безгранично
внимательная, всегда заботливая Антонина Глебовна с двумя узелками в руках. Один узелок
отдавала своему старику, со вторым блуждала средь траншей и блиндажей в поисках Веры и
Алины.
А когда возвращались домой, колонну встретила у своей квартиры Людмила Титовна.
По ее словам, они с Любомиром Петровичем думали, думали да порешили никуда не ехать:
"Будь что будет, останемся дома!.."
Отдельно учителям сообщила, что, возвращаясь из так называемой эвакуации,
Любомир Петрович заехал в районо, получил зарплату на всех.
На самом деле было "чуточку" не так. Отколесив километров двадцать от дома,
Любомир Петрович по неопытности не смог на каком-то мостике справиться с волами, и те
вывернули почти весь скарб в речку. На счастье, речка оказалась неглубокой, спокойной, и
все-таки немало пришлось полазить в воде, пока все вытащили.
Кое-как управившись, Любомир Петрович, мокрый, усталый, сел на край мостика,
проглотил слезу отчаяния и заявил, что дальше никуда не поедет. Умрет на этом месте, а не
поедет!
- Что ты, папка? - принялась уговаривать Людмила Титовна. - Одумайся!..
Но Любомир Петрович вдруг погрозил ей кулаком. Такое случилось, пожалуй, впервые
в жизни, и Людмила Титовна испугалась, вытаращила глаза:
- Что-о ты, папка?..
- Отдавай деньги учителей, и я пойду! - закричал Любомир Петрович. - Пусть прахом
пойдет вся твоя нажива вместе с эвакуацией! Погубила ты меня, осрамила перед всем миром!
И пошел потихоньку домой, шаркая по сухой тропке тяжелыми, в грязи, сапогами.
Людмила Титовна постояла с минуту на мостике, обиженно-разочарованно поджав губы,
вытерла едва успевшую блеснуть слезу и начала разворачивать волов в обратную дорогу.
Дома Любомир Петрович дня три почти не вылезал из квартиры, стонал, плакался на
свою судьбу, а потом и вовсе расхворался, слег. Людмила Титовна сообщила в школу, что
муж простудился. Лежал он все лето. Временами чувствовал себя совсем плохо, однако без
устали заставлял Людмилу Титовну готовить ему добротную одежку, обувь, белье, сушить
сухари, потому что решил: только оклемается - уйдет из дому. Пойдет в армию или в
партизаны. Довольно мук, хватит гнить душой! Только порох, огонь могут вернуть ему
настоящую жизнь!
Каждую новость с фронта он воспринимал как весть о своей жизни или смерти. От
сообщений Советского информбюро зависел его пульс, повышение или понижение
температуры. Взяв в руки письмо с фронта, письмо, которого так долго ждали, которое так
встревожило, взволновало всех старочигольцев, Любомир Петрович столь возрадовался,
будто фронт уже откатился за тысячи километров. Он твердо решил: через день-два
обязательно встанет, отвесит низкий поклон всем учителям, чтоб поскорее забыли о его
вине, и подастся в военкомат.
К сожалению, линия фронта, что неподалеку от Старой Чиглы, никак не отдалялась, и
старочигольцы по-прежнему считали себя прифронтовыми. Из ночи в ночь дежурили на
улице, на колхозном дворе. Чуть ли не ежечасно над деревней кружили вражеские
стервятники, сбрасывали шрапнельные бомбы и термитки. Алина еще недавно боялась даже
думать о фашистских самолетах, теперь возглавляла женскую команду противовоздушной
обороны и не одну "шипучку" погасила собственными руками. Часто над крышами
завязывались жестокие воздушные бои. Анна Степановна всегда с дрожью в сердце следила
за ними, и все ей казалось, что в одном из наших самолетов обязательно сидит за штурвалом,
бьет врага ее Николаи. "Только бы уцелел, только бы уцелел он, мой сынок..."
За рекой в перелесках, по всей округе стояли тыловые части. Колхозники поставляли
им овощи. За летние месяцы в деревню понаехало много семей из ближайших областей и
районов Воронежчины. Некоторые из них эвакуировались уже во второй, а то и в третий раз.
В каждом дворе жило по десятку и более человек. Все шло под жилье: бани, сараи, погреба.
На каждом огороде вырыли землянки. Жили эвакуированные и в школе, только три класса
удалось сохранить для учащихся. Анна Степановна организовала занятия в две смены.
Во второй день начавшегося учебного года в деревню приехала женщина с двумя
детьми, с которой Анна Степановна когда-то лежала в больнице. В прошлом случайные
знакомые, теперь они встретились как родные сестры. С вечера наговорились, нарадовались
неожиданной встрече, а ночью, во время очередной бомбежки, приезжая была убита...
Сбежались люди, пришел Кирилл Фомич. Выяснилось, что под шум бомбежки женщину
кто-то застрелил из пистолета. Поднялась паника, особенно среди эвакуированных,
зародились подозрительность, недоверие друг к другу. Председатель колхоза сообщил об
убийстве в воинскую часть.
Приехали работники контрразведки, долго вели следствие, но убийцу не нашли.
Бурно обсуждался трагический случай в школе. На Анну Степановну все это так
подействовало, что она едва нашла в себе силы вести уроки. У приезжей осталось двое
детишек. Проплакав всю ночь, утром пошли они по деревне искать свою маму. Анна
Степановна забрала их к себе, утешала, успокаивала - ничто не помогало. Девочка,
младшенькая, даже посинела в плаче и горе, чего доброго, заболеет, не выдюжит...
Какие только догадки не высказывались по поводу случившегося! Некоторые считали,
что убийство - лютая лесть за что-то. Иные склонны были предполагать несчастный
случай - в женщину угодила шальная пуля. А физрук доказывал, что на вражеских
бомбардировщиках есть теперь такие пулеметы, у которых пули очень похожи на
пистолетные.
У Анны Степановны возникли и другие соображения. Вечером они долго сидели в
Вериной комнате, советовались, обсуждали, взвешивали все детали и обстоятельства. Алина
была на дежурстве. Вера рассказала: ночью, после налета, она видела, как кто-то волчьими
прыжками мчался с соседнего огорода, а потом шмыгнул в их кукурузник. Показалось,
знакомый... Но только показалось...
Решили переговорить с председателем колхоза, Кириллом Фомичом и начать
исподволь следить, наблюдать - помочь специальным работникам воинской части...
Антонина Глебовна принесла сонного Владика, спросила учительниц, не видели ли где
Фомича.
- Поверите, третью ночь не спит старик, - пожаловалась она. - Пойду поищу.
Вскоре ушла и Анна Степановна. А Вера еще долго не ложилась, ждала Алину.
Сложные, противоречивые мысли роились в голове - и о сегодняшнем случае, и о разных
других обстоятельствах.
Вчера пришли в школу свежие газеты, тоже после долгого перерыва, как и письмо
Валентине Захаровне. В "Правде" помещена небольшая заметка о действиях одного
партизанского отряда на территории Белоруссии. И снова, как уже не раз бывало, в сводке -
командир отряда С. А вдруг это Андрей? Светом счастья и надежды озарилась бы жизнь!..
Но разве мало на свете фамилий на "С"? Изныло, изболелось сердце... Сколько надеялась
получить хотя бы какую-нибудь весточку, не письмо - записку!.. Не верила, понимала, что
чуда быть не может, а все-таки ждала. Без надежды и вовсе жизни нет...
В час ночи вернулась домой Алина и прежде всего - как самую важную новость! -
сообщила, что видела директора школы. Расхаживал с палочкой около своей квартиры, а как
заслышал ее шаги, спрятался за угол: стыдно встречаться с людьми. А после рассказала про
случай из ряда вон... В двенадцать часов ночи, когда обычно налетают на эти места
вражеские самолеты, тот пост, где стояла Алина, заметил, что неподалеку от складов
воинской части кто-то выпустил одну за другой три синие ракеты. Алина с дружинницами
бросилась туда, хоть над складом уже начали кружить бомбардировщики. Никого не нашли.
Наши зенитки ударили по самолетам, сбили их с курса: бомбы упали вдалеке от складов.
Прибежали патрули из воинской части:
- Кто пускал ракеты?
- Не знаем, сами его ищем...
Потом прибегает запыхавшийся Анатолий Ксенофонтович и тоже к девчатам:
- Кто пускал ракеты? Я, - говорит, - с дежурства шел и увидел. Надо искать!
Рассыпались девчата и армейцы по всей околице, обшарили все и вся, но никаких
следов шпиона не обнаружили. Анатолий Ксенофонтович сказал, что завтра он сам будет
дежурить всю ночь.
Вера слушала молча, не перебивая сестру: пусть говорит, пусть расскажет во всех
подробностях. Ведь даже слово, словечко может прояснить догадку. Или просветлить
тяжелые мысли Веры, развеять предчувствия, что так давно уже беспокоят ее, а сегодня -
особенно. Но слов этих у Алины не нашлось. И у Веры рождались свои... Их надо было
произнести вслух, глядя сестре в глаза, зная, что на такое-то время от этих слов погаснут
глаза Алины. Ведь Алина теперь у Веры - единственный родной человек. Чем дальше, тем
больше меркнет надежда увидеть когда-нибудь мать, доброго, ласкового отца, дружных
сестер, своевольного, но безгранично милого Сашку...
Нет, не может Вера промолчать, коль на душе вот так растет тревога. Ведь все это -
высказанное - в помощь нашей армии, фронту. Чем только не пожертвовала бы ради фронта!
Даже собой.
- Где сегодня собирался дежурить Анатоль? - тихо, с нескрываемым волнением
спросила Вера.
- А что? - Алина мгновенно изменилась в лице, руки ее задрожали. - Почему ты так
спрашиваешь об этом, Верка?.. Ну, к сараям, так что?..
- Алиночка, милая, прости и не пугайся, но мне почему-то кажется, что это он...
- Что?!.
- Это он сегодня пускал ракеты.
- О боже, что ты говоришь? - Глаза Алины налились слезами, в них было столько
отчаяния, что Вера не смогла продолжать разговор. Не спеша разобрала постель, села на
кровать, тяжело задумалась.
- Чего ты, Верочка, ну чего? - пуще прежнего заволновалась Алина. - Ну говори же,
говори! Как он мог отойти от амбаров, если там был еще один человек? И вообще - как ты
могла подумать такое об Анатолии Ксенофонтовиче?
- Я уважала твои чувства к нему, - тихо заговорила Вера, - потому что люблю и жалею
тебя. Уважала, но больше не могу, хотя и знаю, как нелегко тебе будет это пережить и
простить меня. Возможно, и не простишь, возможно, скажешь, не сестра я тебе, однако я
решила больше не скрывать от тебя того, что начало так жестоко мучить меня. У этого
человека все какое-то неестественное - внешность, походка, голос и даже то, как все время
держит он левую руку в кармане. Что бы он ни говорил, мне кажется - говорит неправду.
Что бы ни делал - все выглядит фальшью. Грызет, грызет предчувствие, что этот человек
способен на любую гадость, даже на преступление. Только хитер он, как дьявол, маскируется
ловко! Я долго сомневалась, не верила ни своим наблюдениям, ни даже фактам. Тут во
многом была повинна и ты. Душа у тебя чистая, и я думала, ты быстрее почувствуешь, что
наш физрук не тот, за кого мы его принимаем. И вот постепенно накапливались новые
факты, которые все больше и больше рассеивали мои сомнения. Вспомни: были мы на
окопах в те самые трудные дни. И он приходил с лопатой, а разве копал? Ходил по обороне,
делал вид, будто тебя ищет, а в самом деле интересовался чем-то, запоминал. Вчера ночью,
после этого жуткого случая с женщиной, я тоже видела его... Не на дежурстве, понятно. Это
был он, теперь я уверена!
Алина зарылась головой в подушку, плечи ее судорожно задрожали.
- Почему ты так говоришь, почему так думаешь?..
- Мне это виднее, Алина, - покрепчавшим голосом продолжала Вера. - Виднее потому,
что я смотрю на него совсем не такими глазами, как ты. Сегодняшний случай, о котором ты
рассказала, еще больше убедил меня. Гневайся, делай что хочешь... И если я ошиблась, рада,
счастлива буду. А теперь не могу переиначить своих мыслей, пойми меня, родная моя
девочка!
- Я не сержусь, - с душевной болью произнесла Алина. - Я и сама все время света
белого не видела от дум об этом человеке. Но как же можно поверить в то, о чем ты сейчас
говоришь?!.
Анатолий Ксенофонтович утром был арестован, а чуть позже в деревне дознались, что
прошлой ночью возле амбаров второго сторожа не было. Он почувствовал себя плохо, и
физрук уговорил его пойти домой. Уговорил, а сам в двенадцать часов ночи побежал с
ракетницей к воинским складам.
Под вечер в деревню прибыли следователи. Долго беседовали с жителями, с Анной
Степановной, подружились с девочками, дочерьми намедни убитой женщины, увезли их к
себе в гости.
Спустя несколько дней не только по Старой Чигле, но и по всем деревням окрест
разнеслась жуткая весть: физрук старочигольской школы оказался совсем не тем человеком,
за кого выдавал себя. Это был тот самый пройдисвет, который некогда прикинулся добрым
спутником и обворовал женщину, позднее ставшую соседкой Анны Степановны по
больничной койке. Потом, боясь быть опознанным, застрелил эту женщину, уже в Старой
Чигле. Он и сигналил вражеским самолетам, и сообщал немцам по передатчику важные
сведения о наших тыловых укреплениях и воинских частях. Никогда он не был ни
Анатолием, ни Ксенофонтовичем, не был он, понятно, ни на каком фронте, а беспалым стал с
той поры, как в детстве по дурости всадил руку в соломорезку.
Любомир Петрович, узнав обо всем этом, снова занедужил, хотя в последние дни уже
вставал, собирался даже за дело приниматься. В школе дня два царил какой-то удушливый
мрак, учителя и ученики, испытывая непонятную неловкость, с удивлением и печалью
заглядывали друг другу в глаза.
Алине было тяжелее всех. После недолгого, но мучительного перерыва пришла она на
занятия в первую смену. Которую ночь не спала, глаза глубоко запали. Объясняет ученикам
правила по геометрии, а сама едва на ногах держится. И силится взять себя в руки, и не
может. Класс чувствует это: вяло слушает, вяло воспринимает. Алина видят все, а поделать с
собой ничего не может... Скорей бы звонок прозвенел, пошла бы снова домой - думать,
передумать все сначала: почему, ну почему выпало из памяти то, что удивляло, пугало ее в
первые встречи с этим человеком? И почему не хотелось говорить об этом с Верой? Страшно
было услышать что-то неприятное, тревожное?..
Поговорить бы с ней после уроков. Или с Антониной Глебовной, Анной
Степановной... Или с Владиком поиграть, все полегчало бы на душе.
На передних партах ребята вдруг весело заулыбались. А за ними вслед и те, что на
"Камчатке". Поднимались с мест, глядя на дверь. Алина обернулась. В щелке приоткрытой
двери она увидела знакомые - хитрющие и лукавые - глазенки, которым и удивилась, и
обрадовалась. Владик! Следил, что в классе делается...
Алина распахнула дверь. Ученики повскакивали с мест, окружили мальчонку,
принялись одаривать его кто карандашом, кто интересной картинкой, кто корабликом
бумажным. Девочки звали его к себе на руки. Класс наполнился веселым гомоном, смехом.
Урок был сорван, но кто об этом жалел?..
На переменке Владик важно шагал по коридору с подарками в руках, и все
расступались перед ним, встречали, провожали теплым словом.
В эту же переменку зашел в школу Кирилл Фомич. Увидев Владика, удивленно развел
руками:
- Ты как это попал сюда, а? Удрал от бабушки? Ну, задаст она тебе перцу!
Мальчик остановился, прижмурив глазенки, смешливо посмотрел на деда и побежал.
До конца коридора не успел добежать: в дверях показалась Антонина Глебовна.
- Вот тебе и бабушка! - с шутливой угрозой закричал Кирилл Фомич. - Прячься
скорее!
Фельдшер принес из сельсовета пакет, адресованный на школу. На конверте -
военкоматовский штамп. Анна Степановна вскрыла письмо, и все, кто был в учительской,
сгрудились вокруг нее. Несколько копий разных отношений... Писали из штаба фронта, из
эвакоуправленая, из облвоенкомата, наконец, из райвоенкомата. Все это было написано и
разослано в связи с ходатайством Игоря Кобылянчика, отца Владика, помочь найти его
семью. Учителей просили подробно отписать, что они знают об Ане Бубенко и маленьких
сыновьях Толе и Владике. Тут же указывалась полевая почта той части, где служил Игорь.
Как же об этом отпишешь?..
После занятий все учителя собрались у Веры и до позднего вечера писали письмо
Игорю.
Владик сперва играл на полу с игрушками, которыми одарили его сегодня ученики,
потом забрался на колени к Вере, свернулся котеночком и уснул.
Старочигольцы отправились копать противотанковый ров на дальнем участке обороны.
Когда уже вышли со школьного двора, из своей квартиры поспешно выбежал с лопатой
Любомир Петрович, пустился догонять их. Никто его не поприветствовал, никто и не
оттолкнул. Зашагал он в последнем ряду колонны, никак не попадая в ногу.
Вера шла задумчивая, грустная: в это утро она простилась с Алиной, решившей идти в
военкомат проситься в Красную Армию.
Надвигались новые перемены в жизни, новые испытания...
Рана Андрея заживала быстро, и все-таки проваляться пришлось больше месяца.
Вержбицкий и Мария держали его все время при себе, и что горше всего, не разрешали
ходить, в иные дни - даже вставать.
А лежать уже невмоготу. Партизанское соединение вело почти беспрерывные бои с
карателями, наседавшими на отряды то с одной стороны, то с другой. Случалось, за день
штаб отряда менял несколько стоянок. Никита Минович, бывало, заскочит на минуту, не
успеет присесть, перекинуться словом с Андреем, как уже мчатся посыльные от командиров
с передовой линии. Лошади санитарной повозки почти не выпрягались, да и скакун
Сокольного редко когда бывал не под седлом.
Иной раз Андрею казалось, что за всю войну ему не было так тяжело, как сейчас. В
более или менее спокойные минуты, когда Мария молча, не больно, вроде бы даже не
слышно перевязывала рану, его одолевали мысли - чаще всего грустные, печальные. Жизнь
его вообще была не очень-то гладкой. Теперь же и вовсе посложнела... Но Андрей видел
самую-самую даль пути, и это не могло не радовать, воодушевляло, прибавляло сил,
уверенности.
За день до этой паскудной засады Андрей побывал в подпольном обкоме, где Клим
Филиппович вручил ему временный партбилет. Каким счастливым, окрыленным
возвращался он в свой отряд, как пело, ликовало все вокруг, хоть ночь выдалась дождливой,
темной. Никита Минович вышел встречать его, а с ним почти все коммунисты отряда.
Отказаться бы от сна, отдыха, отдать все, что можешь, борьбе... И вдруг - рана! Обидно, что
выбыл из строя в бою, который и боем-то не назовешь.
Как-то поздним вечером, когда оккупанты, как правило, затихают и на боевых заставах,
если нет никаких операций, наступает передышка, в санчасть пришел Никита Минович.
Андрей располагался в небольшой, человек на пять, землянке - не зимней, не летней:
траншейку копали глубиной по колено. На столике со скрещенными ножками стояла
сплющенная пушечная гильза небольшого калибра - лампа самой последней фронтовой
конструкции, светильники пока что считались принадлежностью лишь землянок командиров
да штабов.
Андрей сидел на земляных парах, густо устланных сеном, и читал сводку
Совинформбюро, только что доставленную Мишей Глинским. "Наши войска, - говорилось в
ней, - вели бои с противником в районе Сталинграда, северо-восточнее Туапсе и
юго-восточнее Нальчика. На остальных фронтах никаких изменений..." Дальше шел рассказ
об отдельных боевых эпизодах под Сталинградом.
Никита Минович сел на противоположные нары, тоже к столику, коротко
познакомился со сводкой и тотчас заговорил, предчувствуя, что такое удобное для разговора
время едва ли протянется долго.
- Вот что я хотел тебе сказать... Передавала мне Мария, что ты спрашивал об этом
самом примаке. Намедни его судили в нашем соединении.
- И что суд? - спросил Андрей.
- Вынес суровый приговор. Послали на трудное задание. Не выполнил, сбежал.
Поймали...
- И что?
- Расстреляли!
Андрей оперся локтями на столик, опустил голову на руки. Тихо в землянке... За
оконцем, у которого сидел Никита Минович, расхаживал часовой, напевая какую-то
бесконечную песенку без слов. Слышно было, как пожухлая трава шуршала под его
сапогами. Ветра не было, и погода для поздней осени пока что стояла совсем не плохая.
Правда, густые тучи словно придавили лес. Комиссар побаивался их: польет дождь - трудно
будет с передислокацией, без которой, видно, не обойтись.
Андрей встал, сделал шаг, другой - первые самостоятельные шаги после ранения.
- Я был бы неоткровенен, - заговорил он, остановившись у столика, - если бы сказал,
что мне легко услышать это. Вы понимаете, о чем я говорю. Ранили в этой дурацкой
операции только меня, если не считать царапины у Шведа. К тому же, как забыть, что
встречались мы с этим человеком... И не раз. Учились в одном городе. Вот почему и не мог я
отдать раньше сурового приказа: жалко было. И потом... это могло выглядеть как личная
месть, а значит, тяжелым камнем легло бы на мою совесть. Но теперь я не каюсь, я согласен
с решением суда. Полностью согласен! Полицаев всех осудили?
- Нет, не всех, - ответил Никита Минович. - Некоторых силой затянули в полицию,
поэтому мы послали их на задания с испытанием. А один, лихо на него, помешался в
ожидании приговора. Наш, красноозерский. Очень уж заядлый был, пес, а здоровьем совсем
плюгавенький...
- Не Ладутькин ли "крестник"?
- Он самый! Привели на суд, а он как затянет голосом блаженного "Маруся
отравилась", так хоть разбегайся! Навели экспертизу - и впрямь с ума сошел, бандит.
Отпустили, бродит теперь по селам, поет чертям отходную. Ну да пропади он пропадом,
только и разговора о нем! Человек слова доброго не стоит... У меня к тебе еще дела есть:
хочу сразу все, может, потом и не удастся поговорить как следует. Сегодня вечером пришел
ко мне Зайцев и начал проситься за линию фронта.
- Что-о? - Андрей только что сел перед этим, а тут снова подхватился. - Как это -
проситься?
- Ты не волнуйся, Андрей Иванович, - попросил комиссар, - сиди и слушай. Говорит,
под Сталинград пойду, на большой фронт, свой город защищать. Накричал я на него, а сам
вот... Надо бы нам подумать об этом хлопце.
- На большой фронт, - задумчиво повторил Андрей. - И раньше замечал я, вроде как
тоскует он в отряде, будто тесно ему у нас. Спокойный с виду, с ленцой даже, а какая
силища в человеке! Покричать на него надо, Никита Минович, надо, однако должны
признать: есть доля истины в рассуждениях Зайцева. Меня самого, правду сказать, редко
оставляет мысль, что мало мы делаем, можем и должны делать значительно больше. Сколько
времени уже ведем преимущественно оборонительные бои, а разве это правильно? Так мы
сузимся, нарушим связь с массами, ослабим свой авторитет среди населения. Наконец, могут
и вовсе зажать нас фашисты. Наступать надо, проводить операции крупного масштаба,
держать инициативу в своих руках, а не прислушиваться каждый раз к намерениям
оккупантов. Мы здесь хозяева, а не они!
- Верно, - согласился Никита Минович, - это и есть третья часть моего сегодняшнего
разговора с тобой. Недавно был у нас представитель штаба соединения. Тот самый, что
приходил тогда, перед засадой. В обкоме, передал он, есть очень важные задания
Центрального Комитета Компартии Белоруссии и Штаба партизанского движения. Сегодня
начинаются работы по организации партизанского аэродрома. Срок дали самый
минимальный. Будем принимать самолеты с Большой земли. Подбросят оружия,
боеприпасов, а главное - тола. Ладутька аж запрыгал от радости, как узнал об этом. Задача:
не пропускать ни одного вражеского эшелона по нашим магистралям. В обкоме
разрабатывают планы широких наступательных операций. Вот пополнимся оружием -
станем расширять свои зоны, чтоб целые районы превратить в партизанские. Наш район
намечается освободить в самые ближайшие месяцы. Полностью освободить! Затем - охрана
населения. Надо всеми силами оберегать наших людей от всяких людоедских поползновений
окку
...Закладка в соц.сетях
