Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
...птенцов, а все равно казалось, будто места совсем незнакомые, и кто знает, в какую
сторону идти.
Солнце село еще тогда, когда Сашка был в овражке, а теперь в лесу - не ко времени
зыбучий сумрак.
Брел, брел Сашка и набрел на то место, куда прибегал в первый день войны. Он сразу
узнал его. Вот тут, под развесистой сосной, сидел дядя Андрей, напротив него - Вера,
рядом - Валька, Галя и маленькая Ларка. Хоть и жутко было тогда от истошного крика тетки
Марьи, однако кругом были свои, а со своими не так страшно. А сейчас никого...
Сашка сел под сосной, где сидел когда-то Андрей. Теперь можно не бояться: отсюда он
уже попадет в любое место. Сквозь густую затуманенную листву просвечивало далекое
зарево. Далекое и широкое. Сашке казалось - шире поселка.
"Неужели зажгли все дома? Со злости, что меня не нашли... А добросил я гранату в
самую ихнюю середку или не добросил?"
И вдруг Сашке подумалось, что, наверно, много-много немцев шарит сейчас по лесу,
ищут его. Скоро эти стеклянные глаза засверкают здесь... Мальчик прижался к комлю
сосны, ему стало страшно. Взгляд пронизывал самые густые, сумрачные уголки, слух ловил
самые тихие шорохи.
Никого не видно, ничего не слышно... Стыдно стало - испугался! Вспомнил, взрослые
говорили, что немца ночью в лес рожном не загонишь. Но ведь враги могут подкарауливать
и на опушке леса!.. И Сашка решил подождать, пока стемнеет совсем.
На самом деле фашисты удрали из прилесного поселка еще засветло, нагрузив свой
транспорт собственной мертвятиной. Грузить было что: к тем двум, которых убил Устин
Маркович, Сашка добавил еще троих.
Перед отъездом фашистские изверги подожгли поселок.
Когда Сашка пришел домой, хаты и в помине уже не было, осталась только печка.
Вместо стен курились огромные головешки, да дышали груды угля, подернутого легким, как
пух, пеплом. Мальчик застыл у пожарища, горестно опустил руки. Вот тут, в этом уголочке,
где теперь темнеет соломенный пепел, еще сегодня стояла его кроватка, сделанная руками
отца. Минувшей ночью Сашка спал на ней... Чуть дальше, в красном углу, стоял стол, на
котором лежал под белой салфеткой хлеб...
Еще горше стало, когда вспомнил о хлебе. Очень захотелось есть. А кто даст поесть,
если мамы нет?..
Он пошел вокруг пожарища. Ничего не искал - что тут мог он найти! - однако и глаз не
оторвать от головешек, пепла... Сил нет уйти отсюда, все-таки здесь - своя хата... И
никакого дома теперь нет нигде. Надо идти искать родителей, надо скорее узнать, что с
ними. Неодолимое детское чутье подсказывает, что все должно быть тут, все должно быть
дома. Вот что-то знакомое средь неостывших угольков. Мальчик всматривается: ага,
отцовский молоток! Надо забрать его.
Сашка находит длинный прут и пытается подцепить им обгоревший, еще горячий
обушок...
В это время к нему подошли Валька и Галя. Мальчик заслышал их шаги, обернулся.
Сестры удивленно, несмело-радостно смотрели на него зареванными глазами.
- Ты здесь, Сашка? А где папа и мама?..
О дальнейшей судьбе Вериной семьи Косте не все удалось разузнать, потому и Андрею
рассказал только то, что рассказали ему. Все они остались живы. Мать поправилась быстро.
Устин Маркович долго не приходил в себя, рана оказалась тяжелой, но могучая сила
стеклодува одолела беду. С помощью друзей-товарищей, что уберегли его от фашистской
расправы, был найден приют, даже лечение велось, насколько позволяли условия. А встал
Устин Маркович на ноги - семья Лагиных ушла к партизанам.
До отряда еще далеко было идти, когда Андрея и его бойцов встретил их вчерашний
проводник. Ждал он, как видно, долго: морозец невелик, и затишно в лесу, но, как заметил
Андрей, продрог проводник изрядно. Как-то совсем ссутулился... Шагая впереди по стежке,
размахивал руками, то и дело поднимал воротник подшитой овчиной домотканой свитки.
Прогалинку, где ждал их, вытоптал вдоль и поперек. Знать, пришлось потоптаться, боялся
разминуться с партизанами.
- Задержались вы, - добродушно упрекнул проводник.
- Давно ждете?
- Давно, почти с самого вечера.
- А почему тут ждете нас?
- Потому что отряд...
Проводник не договорил: впереди прогремело несколько взрывов, видно, гранатных,
поднялась автоматная трескотня.
Зайцев рванулся было туда, но Андрей остановил его.
- Погоди! - И повернулся к проводнику: - Что там?
- В деревне каратели, - ответил тот. - Наши их окружают. Комиссар потому и послал
меня...
- Ясно, - спокойно проговорил Андрей. - Пошли!
Он не пошел, а побежал, на бегу вытаскивая пистолет, поправляя на поясе гранаты.
Проводник опередил его, бежал, пригнувшись, как-то странно поводя головой из стороны в
сторону, размахивая руками. Остановился на опушке и, тяжело дыша, сказал:
- Наши должны быть по тот бок деревни, - проводник махнул на запад, - а с этого, от
леса, дорога немцам открыта. Здесь их встретят...
В деревне гремела пальба, частые взрывы, в последнюю минуту заговорил
крупнокалиберный пулемет.
- Что у них - танки? - тихо спросил Андрей.
- Вроде есть один, и бронемашины есть.
Вдруг совсем близко раздался хлесткий треск автомата. Проводник отскочил за сосну, а
Андрей распластался на снегу, чтоб лучший обзор был. По экономичности стрельбы он
чувствовал, что тут, наверное, свои, однако разглядеть ничего не мог. Подал знак своим
хлопцам и пополз на выстрелы. Вслед за Глинским и Зайцевым полз и проводник.
Скоро Андрей заметил две фигуры в бушлатах, с белыми повязками на рукавах. Люди
лежали рядышком в сугробе возле плетня. Вот они опять начали стрелять. Андрей глянул в
ту сторону, куда они стреляли, и увидел: на дороге показалась кучка немцев. Показалась и
вмиг исчезла: в темноте не разобрать, упали фашисты на снег или укрылись за постройку.
Минуту спустя на дорогу выскочила бронемашина, за ней вторая... Видать, в суматохе
водитель угодил в ухаб, машина забуксовала. Вторая хотела обминуть ее, вырваться вперед,
но на обочине соскользнула в засыпанный снегом глубокий кювет. За машинами короткими
перебежками наступали пехотинцы. Люди в бушлатах открыли огонь по ним, в ответ им
застрочили сразу два пулемета.
- Прекратите огонь! - крикнул Андрей, и по тому, как автоматчики обернулись, тотчас
выполнили приказ, стало ясно, что они узнали его голос. Командир кивнул Зайцеву. Тот
вытащил из-за пояса две гранаты и ужом пополз к передней бронемашине. За ним рванулся и
Глинский.
- Миша! - услышал Андрей радостно-восхищенный вскрик.
Кто это вскрикнул, он не успел определить по голосу. Но кто-то из тех, кто лежал в
нескольких шагах от Андрея.
Вокруг бронемашин в панике метались каратели, их становилось все больше,
некоторые бешено рванули вперед, опережая друг друга, путаясь в полах расстегнутых
шинелей. Пальба в деревне усиливалась и заметно приближалась сюда, на восточную
околицу. Стрекота крупнокалиберного пулемета уже не было слышно. Вот прогремели
взрывы подле бронемашин. Андрей приподнялся. Слева во главе группы стрелков с белыми
повязками на рукавах бежал комиссар отряда. Ушанка его сбилась на затылок, отпущенная
за время рейда борода раздваивалась, прикрывая щеки и уши.
- Никита Минович! - подхватившись, крикнул Андрей.
- Ты? - без удивления отозвался комиссар. - А кто там? - он махнул пистолетом в
сторону бронемашин.
- Зайцев, - ответил Андрей. - И Миша Глинский.
Никита Минович побежал дальше. Двое, что лежали поблизости, живо подхватились и
побежали вслед за группой. Теперь Андрей наконец догадался, что это были за люди.
К Сокольному подбежал проводник.
- Товарищ командир, - взволнованно попросил он, - дайте хоть одну гранату! Одну!..
- А вы... - Андрей неуверенно посмотрел на него.
- Не бойтесь, бросал!
Чуть не выхватив из рук Андрея гранату, проводник во весь рост помчался за группой
Никиты Миновича.
Когда Андрей подошел к подбитым бронемашинам, Трутиков, разгоряченный боем,
стоял возле Марии и Вари и тихо, но властно спрашивал:
- Вам кто разрешил сюда идти? Где было ваше место? Вы что, дисциплины не
понимаете?
Мария молчала, а Варя все порывалась что-то сказать, верно, оправдаться, но комиссар
не позволял ей. Наконец она перебила Никиту Миновича:
- Минутки не прошло, как мы сюда прибежали!.. Все время там были, около саней!
Вдруг заметила Андрея, запнулась.
- Знаю, где вы были! - строго, но не так уж сердито остановил ее Никита Минович. - А
за обман старого человека ты у меня еще поплатишься!
Где-то поблизости грохнул раскатистый хохот Кондрата Ладутьки, и все повернулись в
ту сторону.
- Я их, сволочей, знаешь!.. - кричал кому-то Кондрат. - Я их мигом заставил
замолчать!.. Связку гранат ка-ак фуганул! Один, в рот ему дышло, прямо за-а... ха-ха!..
прямо задом хотел выбраться из люка... Не выбрался!
Кондрат показался из-за крайнего дома, и в уже поредевших сумерках Андрей заметил:
рядом с Ладутькой идут двое партизан, а сам он, опершись на их плечи, прыгал на одной
ноге.
Мария и Варя бросились к нему.
- И ты здесь? - Ладутька с напускной строгостью посмотрел на дочь. - Может,
обошлись бы хоть раз без тебя?
- Ты ранен, папа? - испуганно спросила Варя и нагнулась, чтоб осмотреть ногу. Рядом
с ней присела на снег Мария.
- Где у вас рана?
- По голени, в рот ему дышло, саданул, когда я крался к гусеницам. Да чепуха!
Молодец Вержбицкий - как ангел-спаситель явился, перевязал. Боевой хлопец! Я ему
говорю: по твоему характеру тебе бы в подрывниках ходить, а не в докторах. А он смеется...
Увидев Никиту Миновича, Ладутька снял правую руку с плеча партизана, небрежно
козырнул:
- Задание выполнено.
- Хорошо, - глухо проговорил Никита Минович. - Только как же?.. Тяжелая рана?
Кости хоть целы? Что сказал Вержбицкий?
- Кость цела! - опять засмеялся Ладутька. - Черта с два им пробить мою кость.
Непробиваемая!
Никита Минович тепло улыбнулся:
- Ну, ладно, ладно, иди, Кондрат, на сани, не форси больно-то. - И повернулся к
Марии: - Сбегайте к Вержбицкому, помогите ему. Возможно, там еще есть раненые бойцы.
Попозже Андрей узнал о необходимости этого боя. Под вечер того дня, когда
Сокольный был в своей деревне, разведчики донесли Никите Миновичу, что по направлению
к временной стоянке их отряда движутся фашистские каратели с танками и бронемашинами.
Комиссар решил боя тут не принимать, по тревоге поднял отряд и отвел в лес. Ночью,
посоветовавшись с Климом Филипповичем, он начал готовиться к налету. Наметили сделать
это перед самым рассветом, когда немцев особенно морит сон. Соседние отряды тоже заняли
позиции, изготовились к бою.
Отряд справился с задачей, считай, в одиночку, другим отрядам достались только те
гады, которым было удалось улизнуть.
Когда Никита Минович рассказывал Андрею о некоторых перипетиях боя, к ним
подошел Миша Глинский. Он доложил, что в деревне враги намеревались провести
злостную расправу над местными жителями, что обнаружено несколько избитых до потери
сознания женщин и детей. Сказал Миша и о том, что наведался в хату проводника. Два внука
его, невестка и жена-старуха лежали на полу без чувств, окровавленные. Окна в хате
высажены, повсюду битое стекло, постели и одежду фашисты растрясли, что получше -
унесли.
Андрей приказал послать в деревню Марию, Вержбицкого и группу партизан, а потом
и сам отправился вслед. Высокий, сутулый проводник как бы стоял перед его глазами - с
добрым лицом, длинными, до колен руками. Спокойно топтался на лесной стежке, ожидая
возвращения Андрея... Теперь-то можно было представить, что творилось у него на душе,
чего стоили ему это спокойствие, необыкновенная выдержка.
Андрею захотелось как можно скорее встретиться с этим человеком, разделить его
тяжкое горе.
Весна сорок второго года пришла в Красное Озеро с запозданием. В редкие разрывы
низких, почти неподвижных туч время от времени проглядывало солнце, бросало несмелые
лучи на мокрые крыши, на мутную в половодье речку и снова пряталось, будто убедившись,
что светить сюда нет никакого смысла. С севера и запада дул знобкий ветер, часто нагоняя к
рассвету заморозки. И все же пора брала свое: земля оттаяла, в низинах пробивалась трава,
на школьных тополях набухали почки. Но все это словно не по своей воле.
Под окнами домика в котором когда-то жила Вера, стояла все та же скамеечка.
Почернела за этот год, скособочилась, но, как и прежде, в погожие вечера приходили сюда
на посиделки, поделиться новостями посплетничать, Евдокия и жена Жарского.
В школе теперь жили полицаи, несколько немцев. Пройдет по двору Юстик Балыбчик,
еще кто-нибудь из полицаев - женщины проводят коротким, равнодушным взглядом. Немец
пройдет - соседки долго его провожают глазами, а Евдокия чего-то даже и вздохнет. И не
понять, что означает этот вздох: то ли грусть по прошлой жизни, так не похожей на
теперешнюю, то ли, вроде бы, симпатию к немцу.
Последние два-три дня Евдокия не показывалась на школьном дворе. Не видно было ее
и на огороде, где многие хозяйки уже гнули спины с лопатами, мотыгами. Директорша под
большим секретом шепнула мужу, что соседку за что-то отшомполовали немцы, а за что,
Евдокия и сама не знает. Директор в ответ, еще под большим секретом, шепнул жене, что
били Евдокию вовсе не немцы, и предупредил еще: если жена и дальше будет дружбу водить
с соседкой, то, может статься, не миновать шомполов и ей.
Надя рассердилась на мужа и долго ходила надувшись, хмыкая тонким, веснушчатым
по весне носом. Уже не в первый раз она слышит подобные предупреждения! Слышала и
упреки. А за что? Никогда она так не уважала мужа, не заботилась о нем, как в этот год
войны, а он все недоволен, раздражен, чего-то боится. С тех пор как поселились здесь
незваные соседи, пз квартиры ни разу не вышел: все ему мерещится, что придут немцы или
полицаи и начнут приставать к его жене.
Позже директорша дозналась: перепало Евдокии от Кондрата Ладутьки. Давно уже до
него доходили слухи, что она путается с немцами, гонит для полицаев самогон, торгует чем
придется. Сначала рейд мешал ему приструнить ее, потом рана на время вывела из строя.
Теперь Ладутька через верных людей узнал, что какой-то унтер чуть не каждую ночь
захаживает к Евдокии по доброму ее согласию. И такая злость взяла Кондрата, что решил он
пойти на риск, даже на новое нарушение дисциплины, а негодницу проучить.
Как-то в полночь разбудил он Павла Шведа, потихоньку отвел в кусты, подал узелок с
немецким обмундированием.
- Переодевайся! - приказал хлопцу. - Пойдешь со мной!
Сам тоже снял и спрятал свою одежду, надел форму немецкого офицера.
Во мраке, по протоптанным Ладутькой тропкам они без помех добрались до квартиры
Евдокии. Швед встал за углом караулить, а Ладутька тихонько постучался в окно.
- Это ты, Курт? - послышалось из комнаты.
- Я-а, - шепотом ответил Ладутька.
Женщина открыла дверь, горячо обняла "немца", как только тот переступил порог, и
вдруг отшатнулась: не та фигура, запах одежки не тот!
- Я тебе дам "Курт"! - не помня себя от злости, зашипел Ладутька и начал угощать ее
шомполом.
После этого случая директорша стала побаиваться водить дружбу с Евдокией, а у Юрия
Павловича появилась страшная бессонница. Партизаны, мерещилось по ночам, придут и к
нему. Придут и спросят: "А какую пользу ты принес Советской власти?" Он слышал, отряд
Сокольного вернулся из дальних мест, да еще и не один. И если за спиной у Ильи Ильича
Жарский, особенно в последнее время, не очень боялся оккупантов, то партизаны начали
представляться ему прямо-таки беспощадными. Даже некогда близкий, привязанный к нему
Андрей казался теперь суровым, страшным. Вот заходит он в комнату, садится к столу,
ничего не говорит, ни о чем не спрашивает. А Жарскому хочется говорить, высказать
Андрею очень многое. И о собственном слабоволии рассказать, и о том, что он всегда
интересуется партизанскими делами, даже знает, что во время рейда было разгромлено около
трех десятков вражеских гарнизонов, наконец, о большом авторитете Ильи Ильича и
необычных условиях своего существования.
Кажется, все от души говорит, а командир отряда не подымает головы, лицо его не
смягчается. И жутко становится от мысли, что все это не то, совсем не то! Слушает
Сокольный, слушает, а потом и говорит: "Изменили вы, Юрий Павлович. Забыли о Родине".
А разве это так?..
Жизнь бывшего директора школы в самом деле сложилась неладно. И если для жены
его это проявлялось в том, что подчас нечего было на стол подать, то для самого Жарского -
все-все в ином свете. Бестолковость своей жизни он начал ощущать с того самого дня, когда
пришел со встречи с Никитой Миновичем. Не раз задумывался он в этот год: а прежде была
в его жизни такая вот пустота или нет? И с болью в сердце признавался себе: пусть не совсем
такая, но была. Когда-то, еще подростком, покинул в беде своего товарища-конопаса.
Сговорились они, повели коней на чужой выгон. Заметив, что идут сторожа, вскочил на коня
и ускакал, а товарища поймали, избили до полусмерти.
Скребло на сердце и после того, как с помощью отцовского кармана убедил кое-кого из
медицинской комиссии в своей недолеченной тугоухости, добившись таким образом
отсрочки от призыва в Красную Армию. Но тогда хоть так долго не переживалось, а теперь -
ни днем ни ночью покоя нет. На какое-то время вернул ему душевное равновесие Илья
Ильич Переход. Появилась цель, какое-то оправдание своего положения. Жарский
подбеливал, проветривал школу, вел переговоры с некоторыми учителями, что жили
поблизости, с отцами первоклассников. Но пришли из района немцы и заняли школу под
казарму.
Ходил Юрий Павлович к Илье Ильичу, жаловался. Ничто не помогло. У того у самого
не очень-то клеилось со школьными делами. Путешествовал он много, уговаривал людей,
убеждал, но открыть школу в прошлую зиму удалось только в районном центре. Учащихся в
ней было ее густо, да и учителей - раз-два и обчелся. Редко кто соглашался идти в такую
школу, и далеко не каждого Илья Ильич брал на работу.
Еще зимой, когда пошел было слух, что и в Красном Озере откроется школа, подала
Жарскому заявление Евдокия. Сколько жила в Красном Озере, никогда в школе не работала,
никто ее и за учительницу не считал. А теперь раскопала справку, что когда-то сколько-то
училась и столько же учительствовала в первом классе. Это было первое заявление, пожалуй,
во всем районе! Жарский готов был ухватиться за него, но когда дело дошло до Ильи
Ильича, тот решительно отклонил кандидатуру. Ходила тогда Евдокия сама к Илье Ильичу,
носила еще какие-то характеристики, какие-то рекомендации. И все напрасно: Илья Ильич
сказал, что при теперешнем кризисе в народном образовании он, пожалуй, мог бы допустить
Евдокию в школу даже с такими документами, но...
- Что - но?.. - растерялась Евдокия.
- Самогонку вы гоните? - напрямик спросил Илья Ильич. - Самогоном торгуете? Какая
же вы учительница для наших детей?!.
В школе Ильи Ильича работали только те учителя, которых он хорошо знал, на
которых мог положиться. Все они прежде преподавали в советских школах, пользовались
авторитетом, а теперь всеми силами старались держаться подальше от всякой политики, от
оккупационных властей. Такую линию Илья Ильич считал единственно жизненной,
правильной.
Но однажды в школу заявились гестаповцы. Без какого бы то ни было разрешения
отдела народного образования. Средь урока вошли в класс, спросили у учительницы
фамилию одной девочки. Учительница показала на нее глазами, девочка встала. Гестаповец
схватил ее за руку и увел...
Узнав об этом, в школу прибежал Илья Ильич. Глаза его горели бешеным огнем,
побледневшие щеки, обвисший подбородок тряслись, будто лихорадка его одолела. В
директорский кабинет были созваны все учителя.
- Почему пустили гадов в класс? - гневно набросился он на заведующего учебной
частью. - Вы бессовестный человек, трус, вы - предатель!..
- Они у меня не спрашивали разрешения, - тихо оправдывался завуч, - я даже не видел,
как они вошли в школу.
- Чей был урок? - спросил Илья Ильич.
- Мой, - повинилась учительница.
- И вы показали на эту девочку?
- Что же мне было делать?
- Негодница-а! - схватившись за голову, закричал Илья Ильич и выбежал из кабинета.
Через час в школе висел приказ о снятии с работы заведующего учебной частью и
учительницы, которая выдала гестаповцам девочку.
В тот же день Илья Ильич направился в комендатуру. В приемной дежурили два
жандарма, и, когда он объяснил им, с чем пришел, один из них кивнул на глухой угол
комнаты, велев стать туда. Илья Ильич встал в этом углу - сесть тут не на что было - и
принялся рассматривать приемную. Не раз бывал он здесь. Прежде на окнах, теперь
зарешеченных, висели гладкие белые шторы, стол меж окон накрывался красным сукном.
Обои на стенах были всегда свежие, без единого пятнышка... А вот тут, в углу, где сейчас
его ноги, стояла проволочная корзина. Люди бросали сюда окурки, всякий мусор. Когда,
бывало, Илья Ильич заходил сюда по какому-нибудь делу, секретарша сразу докладывала о
нем. Председатель райисполкома принимал заслуженного учителя с почтением, а потом
провожал его чуть не до самого выхода. Так было... А теперь тут жандармы сидят, возле
решеток, о чем-то рассуждают между собой.
Из кабинета коменданта вышел маленький остроносый офицерик. Жандармы вскочили,
лица их вытянулись, стали еще более постными, тупыми. Потом один из них зашел в
кабинет, скоро вышел и снова сел у решетки, даже не глянув на Илью Ильича.
Переход издавна привык уроки проводить стоя, никогда не чувствовал усталости. Тут
же простоял совсем недолго, а в коленях появилась какая-то неприятная слабость, ноги
будто оловянные...
Попробовал было пройтись по комнате, размяться, но жандарм выставил руки,
категорически преградив ему путь.
С вынужденной покорностью Илья Ильич вернулся на свое место, подумал: если через
несколько минут не пригласят его, то придется оставить этих жандармов, а коменданту
написать письмо.
Но вот за дверью послышался резкий выкрик. Один из жандармов ошалело ринулся в
кабинет. Оттуда вышел не спеша, подал разрешающий знак посетителю.
Комендант поднялся Илье Ильичу навстречу, пригласил сесть, сам сел лишь тогда,
когда посетитель принял приглашение, склонил голову в ожидании начала разговора.
Небольшого роста, тучный, коротконогий. Голова гладко выбрита, хоть и брить-то было
нечего. На плоских щеках, раздвоенном подбородке, если приглядеться, торчала реденькая и,
верно, жесткая рыжеватая щетинка.
- Я прошу сделать мне извинение, - заговорил он по-русски, - что не мог принять вас
раз-раз... Чем могу служить?
Илья Ильич изложил суть дела и потребовал, чтобы школьница была сейчас же
освобождена. Комендант потрогал пальцем подбородок, потом оберские нашивки на
воротнике кителя, сделал вид, что весьма озабочен делом, о котором только что услышал.
- Мне очень, очень жалею, - подняв безбровое лицо, заговорил он. - Я пришел тут,
чтобы делать русские люди добро. Мой фатер это... отец, долго жил в России... Он фермер,
в прошлую войну попал в русский плен. Русские он долго вспоминал, научил меня говорить,
как вы. Я очень, очень жалко и буду постарайся сделать все, что будет есть. Только гестапо
не раз-раз слушать меня, у них свой глаз, ухо, нос. Я ваш служба, - заключил он и протянул
Илье Ильичу руку.
Проходя мимо жандармов в приемной, Переход посмотрел на них с презрением. Он
уже не очень сожалел, что пришлось так долго простоять на том месте, где когда-то стояла
мусорница. Он был уверен, что девочку скоро освободят, она вернется в школу, и все встанет
на круги своя.
Он только на минуту заглянул в свое ведомство, чтобы передать кое-какие
распоряжения заместителю, и сразу направился в школу. Надо было восстановить порядок,
провести несколько уроков вместо сорванных.
Однако едва Илья Ильич вошел в школу, как все его надежды рухнули: в школе - ни
души, лишь уборщица понуро слонялась по пустым классам с длинной метлой в руках.
Всю ночь Илья Ильич не спал. Встал он чуть свет, поспешил на улицу: не терпелось
посмотреть, начнут ли собираться ученики. А если кто-либо не придет, надо будет зайти к
директору школы, посоветоваться, что делать. Может, послать учителей к родителям, да и
самому сходить, поговорить с людьми, убедить их, что школа будет работать без помех.
Предвесенний рассвет робко, как бы нехотя, но все больше и больше уступал место
знобкому слякотному утру. На улице черным-черно, хоть небо сыпало что-то похожее на
снег. Первый месяц весны, а подмораживало... Холод в эту пору сильней донимает человека,
чем даже в разгар зимы. Илья Ильич поднял воротник своего надежного в подобных случаях
пальто, однако все равно холодило, дрожь так и пробирала все тело.
Он быстро пошел по улице к школе. Озноб по оставлял его, под ногами хлюпало. Чтоб
не ввалиться впотьмах в какую-нибудь яму, Переход все время смотрел под ноги.
...На дороге стоял столб, какого раньше здесь не было, и Илья Ильич чуть не стукнулся
об него лбом. Столб мокрый и, верно, до неприятности холодный...
Илья Ильич удивленно поднял голову и - отшатнулся, словно чем-то острым ударили
его в грудь: на перекладине вверху что-то висело... Озноб сковал ноги и руки, страх вдавил
голову в воротник, и уж не поднять глаз, чтобы рассмотреть...
Он бросился бежать. Бежал, не разбирая дороги, брызги грязи разлетались из-под ног.
И не знал Илья Ильич в ту минуту, почему он бежал: то ли спасался от жуткого зрелища,
доселе невиданного, то ли за помощью к людям, то ли просто хотел убежать из местечка,
чтоб никогда больше не видеть ни этой школы, ни учителей, которые пустили в класс
фашистов, ни семьи своей, которая вот уже скоро год не дает ему жизни...
Не заметил, как добежал до квартиры директора. Остановился под окном на улицу,
постучал. По лбу, щекам, за шею текло что-то холодное, и не понять, пот это или снежная
пороша, сыпавшаяся с хмурного неба.
- Одевайтесь! - закричал Илья Ильич своему коллеге. - Скорей одевайтесь, бежим!
Директор выскочил с пальто в руках.
- Что такое, Илья Ильич, что случилось?
- Бежим!
Илья Ильич побежал к школе. Директор едва поспевал за ним, надевая на ходу
...Закладка в соц.сетях
