Жанр: Драма
Расстаемся ненадолго
... пальто.
Неподалеку от школы Переход остановился, подождал директора.
- Видели? - спросил он, показывая на виселицу. - Когда они это сделали?
- Не знаю, Илья Ильич, - растерянно, плаксиво, испуганно ответил директор. - Вчера я
здесь почти не был...
Плечом к плечу, словно держась за руки, они приблизились к столбу. Илья Ильич
глянул на перекладину и задрожал еще больше: он узнал девочку, которую день назад увели
из школы гестаповцы. Скорбно понурил голову, снял шапку и долго стоял, глядя лишь на
мокрый комель столба. Небо все сыпало и сыпало порошу с дождем, воротник пальто обвис,
ледяные струйки стекали по седым волосам, за шею. Но он не чувствовал этого, он думал о
девочке. И представлялось ему - девочка и сейчас дома с отцом и матерью. Только не такая,
как тут, а маленькая, с беленькими и мягкими, как шелк, волосенками, с сине-голубыми
глазами. Когда-то Илья Ильич носил ее на руках. Отец ее тоже учитель. Работали они в
одной школе, дружили, хоть тот был помоложе. В первые дни войны много спорили, даже
ссорились. Сейчас он в партизанах... А мать, верно, и не знает... Или знает, да не может
прийти, или уже нет в живых...
- Наденьте шапку, - сказал директор, дрожа от холода, комкая в руках кепку с
подшитыми наушниками. - Голову застудите.
Он не так жалел эту голову, как сам хотел скорее надеть кепку: появилось ощущение,
будто волосы, брови начали смерзаться.
Илья Ильич молчал. Директор заглянул ему в лицо и отвернулся, вздохнул глубоко:
теперь только заметил, что его давний друг горько плачет.
Жарский оставил мысль о школе, переживал, мучился и совсем не знал, куда кинуться,
куда податься, к кому обратиться за советом, у кого просить помощи. Илья Ильич к концу
лета возобновил свои хождения по деревням. Он пришел к убеждению, что, если бы не
комендант, не его чудовищное вероломство, школы могли бы работать в местечке. Вся беда,
гарнизон здесь большой, комендант попался никудышный, с черной душой. Там, где нет
гарнизонов или поменьше они, не будет подобных помех.
И пошел Илья Ильич с этой убежденностью по школам, квартирам учителей. В
неустанных скитаниях своих попал он и в хату лесника, где жил Генька Мухов.
Был уже вечер. Над хатой тихо шептался осинник, изредка сбрасывая на обросшую
мохом крышу желтый лист. Поодаль тускло отсвечивал густой ольшаник, а еще дальше
поднимался, закрывая горизонт с запада, молодой ельничек. Возле хаты ни души, хоть явно
хозяйка где-то здесь: на огороде, что тянется в глубь леса, стоит корзина с молодой
картошкой, рядом лежит лопата. Из хаты доносится капризный плач ребенка.
Илья Ильич толкнул дверь, но она оказалась на засове. Побренчал щеколдой, и детский
плач утих. Но никто к двери не подошел. Может, в окно смотрели на пришельца? Илья
Ильич постучал еще раз и хотел уже повернуть назад, как вдруг к ногам шмыгнула,
поднялась на задние лапы огромная, с доброго волка, собака.
- Гол, гол! - закричал кто-то из леса, и собака присела, виновато высунув язык.
Илья Ильич обернулся. Из сосняка вышел с корзиной на локте молодой, до черноты
загорелый человек в военной гимнастерке и в черных штатских брюках, забранных в сапоги.
Головки сапог были влажны от росы.
- Неужели такой урожай на грибы? - удивился Илья Ильич, заглянув в корзину, словно
человек этот знаком ему давным-давно.
- Грибов-то много, да собирать некому, - ответил Генька. - А вы к леснику?
- Нет... - Илья Ильич замялся. - Я, видите ли... Давайте сразу познакомимся, - он
протянул полусогнутую руку, будто хотел что-то взять. - Я Переход, заслуженный учитель.
- Мухов, - назвался Генька.
- Товарищ Муха?
- Мухов, - повторил Генька.
- Ага, извините, тогда я, пожалуй, к вам.
- Лёдя! - крикнул парень в окно, и в тот же миг дверь в сенцы отворилась.
В хате Лёдя боязливо уставилась на незнакомца, но, узнав, что это не полицейский и не
партизан, успокоилась. В белом легоньком сарафанчике, босая, смугленькая от загара, она
чуточку напоминала куклу. Возле кровати висела люлька, прикрытая тонкой домотканой
постилкой.
- Старики наши где-то загостились, - улыбаясь, сказал Генька, - вот мы и остались
вдвоем.
- Втроем, - поправил Илья Ильич. - Это же ваша? - с умилением глянул он на люльку.
- Мой наследник, - с гордостью ответил Генька, а молоденькая мама свесила косички
над люлькой, засмеялась, счастливая.
- У меня к вам чисто профессиональное дело, - начал Илья Ильич.
Генька слушал, чувствуя себя неловко: никогда никаким учителем себя не считал, хоть
проучился три года в физкультурном институте.
- Будете преподавать физкультуру, - говорил ему Илья Ильич, а он понятия не имел,
как это преподавать ее: учить детей играть в футбол или объяснять им, что такое спорт и для
чего он нужен?
- Если не физкультуру, то военное дело, - продолжал Переход. - Теперь таких людей
поискать...
Военное дело было Геньке больше по душе, только обидно даже думать, что придется
детьми командовать.
Разговор, пожалуй, затянулся бы, но в хату вошел полицай, напился воды, кивнул
хозяину, чтоб вышел.
- Это что за тип? - спросил он в сенях так, что и Илья Ильич услышал.
- Заведующий отделом народного образования, - ответил Мухов, - заслуженный
учитель школы.
- Наплевать, что он заслуженный! - прохрипел полицай. - Документы проверял?
- Я и так ему верю! - раздраженно проговорил Генька. - Он мой гость.
- Смотри, а то голова в петлю гостить пойдет! - пригрозил полицай и грохнул дверью.
В окно было видно, как хозяйская собака завиляла хвостом перед ним, не брехнула, не
преградила дорогу, как обычно, когда кто-то из чужих выходил из хаты.
Генька вернулся растерянный, глянул на гостя смущенно. Лёдя сделала вид, что
перепеленывает ребенка, ни на что не обращая внимания.
- Что ему надо? - брезгливым тоном спросил Илья Ильич.
- А черт его, извините, знает! - ответил Генька. - Шныряют тут то одни, то другие.
Минуты спокойной нет: сегодня полицаи, завтра партизаны. Дверь не закрывается, даром
что место считается тихим, неприметным.
- И партизаны бывают? - заинтересовался Илья Ильич.
- Бывают, - продолжал Генька, - тут их лагерь неподалеку. Они и зимой наведывались.
Командир отряда заезжал. Посидели, поговорили...
- Может, Сокольный? - глаза Ильи Ильича засветились любопытством.
- А? Что?.. - Генька будто язык прикусил. - Вы знаете Сокольного? Знакомы? Так?
- Наш учитель, - довольно и даже с оттенком гордости объяснил Переход. - В Красном
Озере преподавал язык и литературу.
- Ах, вот как... Значит, он и заезжал. Мы с ним когда-то учились в одном городе, хотя
и не были знакомы. Так? Потом встретились в воинской части в первые дни войны...
Мухов замолчал, как-то болезненно скорчился на табуретке, исподлобья посматривая
на Лёдю.
- Меня весьма и весьма интересует этот человек, - доверительно заговорил Илья
Ильич. - Был бы рад встретиться с ним. Некогда я посылал ему письмо, но ответ получил от
райкома. Правда, не так скоро, но получил... Девочка одна передала...
И тоже замолчал, грустно-потерянно понурившись. И, наверное, уже в тысячный раз
пред ним замаячила виселица возле школы, девочка, светлая, худенькая, та, которую
когда-то носил на руках...
- Неприятным для меня было то письмо, - снова заговорил Илья Ильич, - весьма
неприятным. Хотел даже отыскать райком, объясниться... Меня бы пропустили, меня тут все
знают. Понимаете, обозвали авантюристом, чуть не провокатором! А разве это так? Я хочу
добра людям, отдаю все, что у меня есть, а они говорят - партизанских детей учи, если
хочешь заниматься педагогической деятельностью. Но какая разница?..
Начинало смеркаться. Во дворе кто-то прошмыгнул мимо окон - один раз, второй...
Илья Ильич настороженно приподнялся, а Генька подошел к окну, уставился в полумрак.
Долго смотрел.
- Нечистый их тут носит! - зло проговорил он и неуверенно вернулся на свою
табуретку. Лёдя побледнела, дрожащими руками принялась укутывать ребенка.
- Кто там? - как мог спокойнее спросил Илья Ильич.
- Полицаи, сволочи!
- Что же они, каждый день тут?..
- Да не сказал бы, что каждый. Раньше побаивались лазить, если и приходил который,
то тайными тропками, да и то на минуту. А сегодня что-то много их, давно торчат.
- Много? - Илья Ильич забеспокоился.
- Целая свора! - возмущенно продолжал Генька. - Залегли в кустарнике. Шел я сюда -
останавливали. Осмелели, сволочи, так? Верно, что-то чуют... Вы оттуда? Правда ли, что
идет большая сила на этот лес?
- Какая сила?
- Ну, немецкая, какая же еще!
- Не знаю, не слышал. - Илья Ильич хмуро поскреб подбородок. - Мне об этом не
говорят, и я такими вещами не интересуюсь. Понимаете?
Мухов понурил голову.
- И я не очень-то интересуюсь, - вздохнув, пробормотал он. - Однако же куда
денешься? На небо не прыгнешь на это время. Так? Лёдечка! - подошел к жене. - Ты обуйся
на всякий случай и маленького одень.
- Значит, у них здесь засада, так я понимаю? - начал догадываться Илья Ильич. - На
кого же?.. Ага, понятно, на кого... Товарищ Муха... Мухов! Может, нам не следует сидеть
сложа руки? Может, мы должны... А? Товарищ Мухов!
- Что должны? - Генька судорожно поглаживал одной рукой косы жены, а другой
помогал ей закутывать ребенка. - Что мы или, к примеру, вы должны?
- Ну, вы же сами... вы же сами говорили... - растерянно продолжал Илья Ильич. - Тут
недалеко наши. На ваших и на моих глазах готовится что-то страшное... А как же мы?..
- Вы считаете, что нужно сбегать к партизанам? - вдруг мягче и теплее спросил
Генька. - Так?
- Надо, товарищ Мухов, надо!
- В самом деле, - согласился Генька. - Только как это сделать? Эти сволочи, что тут
сидят, наверняка следят за нами. Но перехитрить их можно... У меня тут есть одна норка на
всякий случай. Знаете, беда всему научит: выкопал в свободное время. По ней можно
проползти до самого ельника, а там - тропинкой - в глубь леса.
- Вот и ладно! - одобрил Илья Ильич. - На дворе стемнело, никакой бандит не заметит.
Надо так и сделать, товарищ Мухов. И немедленно! Это, знаете, наш долг. Может, все это и
зря, полицейские псы отойдут отсюда не солоно хлебавши, но партизаны должны знать, где
роется для них яма. Раз мы с вами вот теперь знаем, то и они должны узнать.
- Тихо, не плачь, - шепнул Генька жене, прижимавшейся к его руке щекой. И
повернулся к Илье Ильичу: - Вы сказали то, о чем и я думал. Так? Мы советские люди. Что
до меня, то я готов на все. Успокойся, Лёдя!.. Я покажу вам свой подземный ход, выведу в
лес, к тропинке на их заставу. Тут недалеко...
- Позвольте, - удивленно забормотал Илья Ильич. - Вы человек, так сказать, местный,
знаете здесь все... Да и моложе меня... Как же так? Я никогда здесь не ходил, могу
заблудиться. Какая же помощь будет от меня?..
- Да тут и ребенок не заблудится! - заспорил Генька. - Я бы и сам пошел, но войдите в
мое положение... Разве могу я покинуть их в такую минуту? Так? Лёдя, да успокойся ты,
ребенка разбудишь! Были бы вы на моем месте... Семья у меня, понимаете? Семья!..
Илья Ильич задумался. Была и у него когда-то семья, хорошая, дружная. Любили его,
уважали... А теперь нет никого... И дома все, на месте, и - нет семьи, нет прежней теплоты,
безграничного доверия.
Потерев подбородок, он наконец сказал:
- В крайнем случае, проводите меня хотя бы до половины дороги, а дальше я сам
доберусь. Вернетесь сразу домой.
Генька решительно поднялся и, видимо, резко отнял от Лёди свою руку, потому что она
в отчаянии упала на кровать и начала громко, безудержно рыдать. Хлопец подошел к окну, с
минуту всматривался во мрак, потом повернулся к Илье Ильичу, неприветливо сказал:
- Пошли, выведу вас в чащу!
Переход тяжело встал, а Генька еще долго что-то искал в потемках, собираясь.
Когда они вышли в сени, в лесу прогремели первые выстрелы. Генька тотчас прыгнул
назад в хату. Лёдя с ребенком на руках панически заметалась по комнате.
- Сюда! - крикнул ей Генька и ловко откинул широкую половицу.
Выстрелы участились, послышались взрывы гранат. Вбежал Илья Ильич, тоже
бросился к щели в подпол.
- Нет-нет! - безжалостно оттолкнул его Генька. - Здесь больше нету места. - И
заложил за собой половицу.
Илья Ильич упал на пол. Из лесу доносился шум затяжного боя, а из-под пола - плач
ребенка. Страха почему-то не было. Возможно, из-за необычайности обстановки, от того, что
совесть как-то очень уж грызла нутро. Снова со всей очевидностью предстала жуткая
бессмысленность всех его скитаний, упорного стремления осуществить то, что задумал
однажды. И вот - итог: лежит, как червяк, на полу, а рядом гибнут настоящие люди, а он не
имеет возможности помочь им... Знать, что они не погибали бы, если б этот молодой
педагог, что теперь в подполе, был настоящим педагогом, если б он сам, заслуженный
учитель, имел больше решительности там, где она наиболее необходима!..
Что за человек скрывается под полом? Илья Ильич подумал, что, собственно, ничего не
знает о нем. Говорили, бывший командир, некогда студент физкультурного института, а
больше, считай, ничего. Может быть, он совсем никчемный человек, может быть, даже враг?
А вышло так, что Илье Ильичу, учителю, которого знал весь район, приходится валяться
рядом с ним. Да если бы еще рядом, а то отшвырнул, негодяй, от себя, как грязную тряпку,
как гадкое существо. Неужели и в этом какая-то закономерность, жуткая неизбежность
судьбы?..
Выстрелы и взрывы гремели почти у самой хаты, Илья Ильич слышал даже голоса
команд.
Вдруг до слуха донесся отчаянный, пронзительный стон, от которого похолодело в
груди, зашевелились волосы под кепкой. Сильнее задрожали оконные рамы, что-то
зазвенело, брызнуло, и Илья Ильич почувствовал резь в затылке. Хотел и не мог
пошевелиться, словно его вдруг пригвоздили к полу. Ни ног, ни рук не чувствовал, в голове
стоял тягучий, стеклянный звон.
Уже и в лесу затихло, приподнялась половица, из-под пола донесся глубокий вздох
Лёди, а Илья Ильич все еще ощущал, что тяжело ранен, парализован. Но вот кто-то постучал
в окно, и он невольно поднял голову. Поднял - и ничего, никакой боли! Пощупал рукой
затылок, а там в волосах запуталось несколько осколочков стекла. Горько усмехнулся Илья
Ильич: не думал он, что может такое приключиться, и приписал все это своей старости.
- Кто в хате? - послышалось за окном. - Откройте!
Илья Ильич встал, послушно прошел в сени, на ощупь изучил систему запоров, открыл
дверь. Его осветили электрическим фонариком, и один из вооруженных людей спросил:
- А где же старый лесник?
- Его нету дома, - ответил Илья Ильич, вспомнив слова Геньки.
- А там кто? - вооруженный посветил фонариком на дверь в хату.
- Товарищ Муха с женой.
- Това-арищ!.. - Человек легко переступил порог, пошел в хату. - Лампа есть? -
спросил на ходу.
- Есть, есть! - услужливо ответил из комнаты Генька. - Я сейчас...
Он зажег лампу и, когда повернулся к вошедшему, вдруг побледнел, испуганно
захлопал глазами. Перед ним стоял Никита Минович, а у порога - еще два партизана.
- Занавесьте окна! - приказал комиссар и поспешно вышел.
Спустя две-три минуты он вернулся, а вслед за ним партизаны ввели раненого Андрея.
Штанина на левой ноге до самого голенища была в крови. Сурово, с тяжким упреком
посмотрел он на хозяина и сел на лавку у стены. Зайцев и Миша Глинский начали делать ему
перевязку.
Под полом заплакал ребенок.
- Что такое? - хмуро спросил Никита Минович.
- А это... знаете... Пули тут свистели, так мы... - Генька споро поднял половицу. -
Лёдя, вылезай, тут свои... Наши!
- Ваши? - брезгливо бросил Никита Минович. - Кстати, вы знали, что тут была засада?
- Да откуда же? - еще больше задрожал Генька, держа на руках спеленутого ребенка,
помогая жене выбраться из подпола. - Их черт принес совсем недавно, мы никого не
видели...
- Мы видели! - вдруг заявил Илья Ильич. - И знали.
Никита Минович взглянул на него внимательнее:
- А вы, кажется, из волости? Заведующий отделом народного образования?
- Да, - тихо ответил Илья Ильич.
- Все ходите, ищете единомышленников?
- Да, да...
В хату начали вталкивать раненых полицаев. Некоторые сразу падали, перевалившись
через порог, иные добирались до стены и там опускались на пол. За ними вошел Кондрат
Ладутька.
- И ты здесь, чертов мотылек? - загремел он, заметив под рукомойником
красноозерского Балыбчика. - Ну, здесь я тебя, выродка, доконаю! - Кондрат занес ногу над
изменником. Полицай застонал, заныл, и Илья Ильич вспомнил тот отчаянный,
пронзительный стон в лесу.
- Кондрат! - тихо сказал Никита Минович.
Ладутька сдержался, но так погрозил полицаю кулаком, что тот заныл еще громче.
- Как приплелся сюда?
- Перевели меня, - приподняв потную, взлохмаченную голову, покаянно ответил
Балыбчик. - Мобилизовали...
- Какой антихрист тебя сюда мобилизовал? - вдруг подхватился полицай, сидевший в
темном углу. - Сам напросился!
Генька глянул в угол и узнал того самого, что под вечер заходил в хату. Взгляды их
встретились. Полицай смотрел на Геньку из полумрака волком. Казалось, даже глаза холодно
и ядовито светятся. Генька смотрел на него спокойно, с презрением. Вот он заметил, что
полицай погрозил ему грязным кулаком, провел пальцем по горлу... Видно, считал Мухова
повинным в провале их черной операции. "Если б так было! Пусть бы тогда и думали, и
угрожали. А то..." Генька бросил взгляд на Лёдю, сидевшую на кровати, горемычно
сгорбившуюся над ребенком, на торчащую одним концом половицу. И в памяти всплыло,
как радовался он, когда забрел в этот тихий, казалось, надежный угол, как чувствовал себя
счастливым, с каким упорством копал эту щель, кротиную нору в сенцах...
Плюнуть бы полицаю в глаза. А заодно и себе самому. Противно было не то, что
"бобик" словно в самом деле накинул на его шею петлю, а то, что этой фашистской гниде,
по сути, не за что мстить бывшему командиру взвода.
- Это жена ваша? - услышал Генька голос Никиты Миновича и растерянно поднял на
него мутные, будто наполненные туманом, глаза.
- Жена, - ответил за хозяина Андрей.
Рана у него была выше колена. Хлопцы перевязали ее как могли, подставили под ногу
маленькую скамеечку. Андрей привалился к стене.
- Может, вам подушечку? - вдруг подхватилась, подбежала к командиру Лёдя с
ребенком. Лицо бледное, заплаканное, распущенные косы упали на руки, будто специально
прикрывая ребенка.
- Спасибо, не надо, - сказал Андрей.
Ладутька вышел и скоро вернулся с Павлом Шведом.
- А ну, встань к свету! - приказал он.
Хлопец встал, и все увидели, что гимнастерка его в крови.
- Плечо человеку зашибли, - проворчал Ладутька, - а он, чудак, молчит!
- Да нет, не зашибло, - Швед пошевелил рукой. - Только царапнуло, совсем не больно.
Никита Минович кивнул Ладутьке и пошел из хаты. За ними вышли все партизаны,
кроме Миши Глинского.
- Вот что, хлопцы, - заговорил комиссар, когда все встали рядом с ним. - В обком на
совещание я иду один, раз такое случилось с командиром. Дело, чувствую, важное, Клим
Филиппович будет ждать. Андрея Ивановича отвезите на место под надзор Вержбицкого.
Попрошу Клима Филипповича прислать и своего доктора. Полицаев - в лагерь, там
разберемся. - Повернулся к Ладутьке: - Кондрат, все это за тобой!
- Есть!
- Зайцев! Ты пойдешь со мной. Возьми еще двух хлопцев.
- Есть!
- А... это самое? - Ладутька отвел комиссара чуть в сторону. - Примачка этого
захватить с собой или пока оставить?
- Об этом я хотел особо, - сказал Никита Минович. - Забрать его обязательно! И под
крепкий замок! Приду, будем разбираться.
- А божью коровку с лысиной? Тоже надо бы прихватить...
- Его оставь!
- Почему, Никита Минович?
- Он не то, что этот... Пусть старик идет домой.
...И он пошел. Шел ночью, лесом, один. Жутко было, но и заночевать у лесника не мог:
опротивело это место, ненавистным стало, проклясть бы его на веки вечные!
Шел и так глубоко задумался, что уже перестал обращать внимание на темень, на
чащобу по обе стороны тропинки, не замечал, что тропинка-то ведет не туда, куда надо. В
хате страшнее было, думалось, вот-вот Сокольный или Трутиков подмигнут кому-то из
своих - арестуй этого приблудника! Но Сокольный лишь глянул на него недобро, с
презрением, а Никита Минович припомнил письмо из райкома партии: "Писали тебе,
говорили, что надо делать..."
И не сдержать обиды: почему не арестовали, не увели, как других? Пусть бы лучше
забрали, связали руки... Легче было б на душе.
Илья Ильич потихоньку начал разговаривать вслух, сам с собой. "Они посчитали меня
не совсем виновным. А неправда, виноват я! Объективно виноват. Я так и сказал... Вот
ранили человека... на моих глазах. Встретились... Сколько мечтал о встрече!.. А сидел,
опустив глаза. Куда ж ты глянешь?.. Может, человек калекой останется, а из-за кого?..
Нет-нет, что ты!.. Этого не может быть. Это только кажется, мерещится..."
Снова вспомнилось, как командир отряда поглядел на него. Да, в глазах - удивление,
презрение. И решимость, выдержка необычайная. Потемнел от боли, а не подал виду, не
стонал. Оперся рукой на плечо партизана и поскакал на одной ноге. У порога на миг
обернулся - не разобрать, на хозяйку с ребенком или на Илью Ильича. И опять этот его
укоряющий взгляд! Так, наверно, и смотрел бы все время, приведись с ним разговаривать.
А партизан, что неотступен был от командира, совсем молоденький... Глядел на все
любопытными, почти детскими глазами. Может, ученик Красноозерской школы? Один -
настоящей учитель, другой - настоящий ученик...
Илья Ильич почувствовал мучительную боль, стыд, когда подумал о себе, о своих
теперешних скитаниях. "Куда ты, человече, идешь, куда придешь, чего ты хочешь?"
Где-то в полночь заметил, что идет не той тропинкой. Если бы правильно шел, давно
бы открылось поле, а тут все лес да лес, густой, как прежде. Попробовал взять в сторону, -
найти другую тропинку, но заплутал еще больше. Ходил, искал, то вправо сворачивал, то
влево... Хоть бы как-то из чащобы этой выбраться! Может, тогда хватило бы сил добрести
хоть до Красного Озера, до Жарского... Поговорить с ним, душу отвести... Да вот нету
дороги... Где же дорога?..
А лес все гуще, гуще. Сыплет холодная изморось. Ноги скользят по мокрой жухлой
траве, заплетаются от усталости.
Илья Ильич споткнулся, упал на колени, на руки. Кепка куда-то отлетела. Казалось,
подняться не хватит сил. Нащупал пенек, сел, горестно уронив голову на грудь. Перед
глазами опять возникла из тумана белоголовая девочка, которую он некогда носил на руках.
Вспомнились жена, сын, дочь. Они не ждут его домой. Никто теперь не ждет его!
В груди сильно закололо, стало душно, еще более душно, чем там, у виселицы.
Колючая изморось сыпалась за воротник...
В Старую Чиглу, после долгого перерыва, пришло первое письмо с фронта. Прислал
его муж Валентины Захаровны. Почти с самой весны сорок второго года Старая Чигла не
имела связи с фронтом. Оккупанты заняли Воронеж, подошли под самый Анненский район.
Где-то оборвалась почтовая связь...
Валентина Захаровна была, что называется, на седьмом небе. Сегодня первый день
занятий (хоть на дворе октябрь), и она побежала в школу. В переменке ее тотчас окружили
учителя, ученики с первого до седьмого классов. Все ликовали, чувствовали, что на фронте
стало лучше, что враг дальше не пройдет, а может, скоро и вовсе вспять покатится.
Вера подумала, что теперь и от Андрея должна прийти весточка. Она стояла у окна с
Алиной и Анной Степановной и читала Валино письмо. Читала долго, будто изучая,
останавливаясь мысленно чуть не на каждом слове. Так давно не держала она в руках писем,
что один вид вот этого помятого, проштампованного листка, его какой-то особенный запах
вызывали необычайное волнение.
- Почерк знаешь на чей похож? - Алина протянула руку к письму.
- Погоди...
Анна Степановна наклонилась поближе к Вере, с минуту всматривалась в неровные
строчки и, вздохнув, заметила:
- У моего Николая почти такой же.
Подошел Анатолий Ксенофонтович, и Вера поспешно свернула письмо, даже как-то
отшатнулась. Алина глянула на нее удивленно.
- Дайте мне взглянуть, скажу, из какой части, - предложил физрук.
- Ничего вы не скажете...
- Вера! - недовольно воскликнула Алина.
Физрук взял письмо, повертел его в руках, но так ничего и не определил.
Весь день Валентину Захаровну искали, старались с ней встретиться чуть ли не все
старочигольцы. Всем хотелось самим убедиться, что письмо пришло с фронта, а если можно,
то и узнать, о чем там прописано.
Позже всех прослышал о письме Любомир Петрович: Людмила Титовна,
обеспокоенная его затянувшейся болезнью, оберегала старика от всяких треволнений, даже
от приятных. И еще - в его болезни она винила одну себя.
Любомир Петрович читал письмо и плакал в радости. Плакал и в горести: такую
непоправимую ошибку в своей жизни совершил он по слабости характера! Людмила
Титовна, пока он читал, сидела на кровати рядом, пыталась утешить мужа, а при случае и
забрать, спрятать письмо. Но Любомир Петрович невежливо смахивал ее руку со своей
груди и в разговор не вступал. Боялся вступать, ибо знал по опыту: стоит только заговорить с
ней, обязательно уломает его, настоит на своем.
В начале лета, когда угроза оккупации Воронежской области стала совсем реальной,
Любомир Петрович не устоял, поддался уговорам жены, согласился на эвакуацию. Загрузили
подводы домашней утварью и живностью - одеждой, продуктами, мебелью, курами, гусями,
поросятами, да еще привязали к телеге корову и телушку. И со всем этим скарбом, с детьми
тронулись ночью на восток. Провожал их лишь Анатолий Ксенофонтович.
В школе было еще много работы, не все экзамены завершились, учителя за несколько
прошлых месяцев и начинающиеся каникулы не получили зарплаты... Немало было и
других хлопот, неполадок. А еще, как на ту беду, простудилась на ночных оборонительных
работах, слегла Анна Степановна. Пришлось все заботы взвалить на свои плечи Вере и
Валентине Захаровне. Днем - в школе, ночью - на окопах. И выяснилось скоро, что далеко
не все дела можно уладить. Стало известно, что Любомир Петрович прихватил с собой ту
самую, не полученную
...Закладка в соц.сетях
