Жанр: Драма
Заир
...амии
находились предельно точные упоминания о так называемой "падучей болезни",
сопровождающейся судорогами. Наши предки полагали, что их производят демоны,
вселяющиеся в тело больного. Лишь много позже Гиппократ установил связь между
судорогами и нарушениями мозговой деятельности. Тем не менее и в наши дни к
людям, страдающим эпилепсией, относятся с предубеждением.
- Немудрено - я и сам испугался, став свидетелем такого припадка.
- Когда вы сказали мне о пророчествах, я попросил моего друга сосредоточиться
именно на этом. И вот что он мне сказал: ученые сошлись во мнении насчет того,
что, хотя эпилепсией страдали многие известные люди, эта болезнь никого не
одаривает сверхъестественными способностями. И тем не менее знаменитых
эпилептиков перед началом и во время припадка окружала некая "мистическая
аура"...
- И кто же из великих людей страдал эпилепсией?
- Наполеон, Александр Македонский, Данте. Он назвал бы и других, но ведь меня
больше всего интересовал дар ясновидения этого вашего юноши. Как его, кстати,
зовут?
- Его имя вам ничего не скажет. Уверен, что вас ждут другие пациенты, а потому
не будем отвлекаться. Продолжайте, пожалуйста.
- Ученые, изучавшие тексты Священного Писания, уверены, что эпилептиком был
апостол Павел. Они основываются на том, что на пути в Дамаск он увидел рядом с
собой ослепительный свет такой силы, что упал наземь, ослеп и несколько дней не
мог пить и есть. В медицинской литературе это считается "поражением височной
доли мозга".
- Церковь, вероятно, с этим не согласна?
- Я и сам с этим не согласен, но так сказано в медицинской литературе.
Существуют также эпилептики, у которых развивается так называемая "ауто
деструкция". Это - случай Ван Гога, который описывал свои судорожные припадки
как "внутренние бури". В больнице Сен-Реми, где он лежал, один из санитаров был
свидетелем такого припадка.
- Но Ван Гог сумел через свои картины превратить страсть к саморазрушению в
перевоплощение окружающего его мира.
- Есть гипотеза, что Льюис Кэрролл создал "Алису в стране чудес", чтобы описать
свей болезненные состояния. Черная дыра, куда в начале книги проникает Алиса,
хорошо знакома большинству эпилептиков. Путешествуя по "Стране чудес", Алиса
видит летающие предметы и чувствует, что ее собственное тело как бы лишилось
веса, - это еще одно точное описание ощущений во время припадка.
- Получается, что эпилептики - люди художественно одаренные?
- Вовсе нет. Когда художники обретают известность, их творчество в конце концов
увязывается с болезнью. Meдицинская литература пестрит упоминаниями о писателях,
у которых было подозрение на эпилепсию или даже подтвержденный диагноз. Это -
Мольер, Эдгар По, Флобер. У Достоевского первый приступ случился в девять лет;
он писал, что эти состояния иногда вносят в его душу величайшее умиротворение, а
иногда вызывают тяжелую подавленность. Ради бога, не относите это к себе - не
считайте, что после того, как попали под мотоцикл, у вас тоже может развиться
эпилепсия. Науке такие случаи пока не известны.
- Я ведь сказал, что речь не обо мне.
- В самом ли деле этот юноша существует или вы напридумывали все это, потому что
решили, что в тот миг, когда вы сошли с тротуара на мостовую, то лишились
чувств?
- Все наоборот - я терпеть не могу искать у себя симптомы. Каждый раз, как мне
попадается медицинский справочник, я начинаю чувствовать признаки всех описанных
там болезней.
- Вот что я хочу сказать вам, только, пожалуйста, не истолкуйте мои слова
превратно: по моему мнению, ваш несчастный случай пошел вам на пользу - вы стали
гораздо спокойней, не похожи на одержимого. Ну, разумеется, близость смерти
помогает жить лучше. Так сказала ваша жена, когда отдала мне выпачканный в крови
лоскуток ткани - я с ним не расстаюсь. Хотя я ведь врач и ежедневно нахожусь
рядом со смертью.
- Она не объяснила, зачем дает вам этот лоскуток?
- Она нашла хорошие слова, чтобы описать то, что я делаю по профессиональной
необходимости. Сказала, что я способен сочетать технику с интуицией, дисциплину
- с любовью. Упомянула про солдата, который перед смертью попросил взять его
гимнастерку, разорвать ее на кусочки и разделить их между теми, кто искренне
пытается увидеть мир таким, каков он есть. Полагаю, что и у вас, написавшего эти
книги, тоже имеется этот лоскуток ткани.
- Нет.
- А знаете почему?
- Знаю. А вернее, начинаю понимать.
- Я ведь не только ваш врач, но и друг, и потому позвольте дать вам совет. Если
этот юноша-эпилептик утверждает, что может угадывать будущее, он ничего не
смыслит в медицине.
Загреб, Хорватия.
6:30 утра.
Мы с Мари сидим перед замерзшим фонтаном: весна в этом году, как видно, решила
вовсе не наступать - прямо из зимы перенесемся, наверно, в лето.
Весь день я давал интервью и больше уже не в силах говорить о новой книге.
Журналисты задают те же вопросы, что и всегда: читала ли ее моя жена (отвечаю,
что не знаю), не кажется ли мне, что критика ко мне несправедлива (что-что?), не
шокировало ли "Время раздирать и время сшивать" читателей тем, как выставлена
напоказ моя личная жизнь (писатель всегда пишет только о себе), будет ли по этой
книге снят фильм (в тысячный раз отвечаю, что фильм этот мысленно снимает каждый
из моих читателей и что я отказался продавать права на экранизацию), что я думаю
о любви, почему пишу о любви, что сделать, чтобы обрести счастье в любви, любви,
любви...
Когда окончилась пресс-конференция, по издавна заведенному ритуалу начался ужин
с издателями. За столом - важные люди, которые всякий раз, как я подношу вилку
ко рту, прерывают это движение неизменным вопросом: "Где вы черпаете
вдохновение?" Я пытаюсь есть, но мне надо быть обаятельным, надо разговаривать,
исполнять роль знаменитости, рассказывать что-то занятное, производить
впечатление. Я знаю, что издатель - герой: никогда ведь не узнаешь заранее,
распродастся ли тираж, а торговать бананами или мылом - дело куда более
надежное, у бананов или мыла нет тщеславия и непомерного эгоцентризма, они не
жалуются, что рекламная компания плохо организована или что в таких-то и такихто
магазинах нет книги.
После ужина всегдашний маршрут: мне хотят показать все, что есть в этом городе,
- памятники, исторические достопримечательности, модные бары. И обязательно
будет всеведущий гид, забивающий мне голову разнообразными сведениями, а я
должен делать вид, будто внимательно слушаю, и время от времени задавать
вопросы, чтобы показать - мне интересно. Я видел едва ли не все памятники,
музеи, достопримечательности во многих городах мира, где побывал с очередной
книгой, - и не помню решительно ничего. В памяти остается нечто неожиданное -
встречи с читателями, бары, улицы, на которых оказываешься случайно: наугад
свернул за угол - и увидел чудо.
Однажды я даже задумал написать такой путеводитель, где были бы только карты
городов, адреса отелей, а все остальное - чистые страницы: тогда каждому
человеку пришлось бы самому разрабатывать свой собственный единственный и
неповторимый маршрут, открывать для себя монументы, и рестораны, и прелестные
уголки - они есть в каждом городе, но о них не пишут, потому что "история,
которую нам преподносят" не снабдила их пометкой "посетить обязательно".
Я уже бывал раньше в Загребе. И этот фонтан, хоть он и не упомянут ни в одном
путеводителе, важнее для меня всего прочего: он - красив, я наткнулся на него
случайно, и он связан с житейской историей. Много лет назад, когда я был молод и
бродил по свету просто так, в поисках приключений, мне повстречался хорватский
художник, и какое-то время мы путешествовали вместе. Потом я собрался в Турцию,
а он - домой, и мы простились вот здесь, выпив по бутылке вина и обсудив все,
что встретилось нам, - религию, женщин, музыку, цену за номер в отеле,
наркотики. Мы говорили обо всем на свете, кроме любви, потому что любили и не
нуждались в разговорах на эту тему.
После того как художник вернулся к себе домой, я познакомился с одной девушкой,
и в течение трех дней мы любили друг друга так сильно, как только возможно, хоть
оба знали, что любовь наша будет недолгой. Она открыла мне душу своего народа, и
я никогда этого не забуду, как не забуду и прощания с моим спутником-художником.
И потому, после всех интервью, автографов, осмотра памятников и
достопримечательностей я ошеломил своих издателей, попросив отвезти меня к тому
фонтану. Они спросили, где он находится, а я не знал, как не знал и того, какое
множество фонтанов в Загребе. И все-таки после целого часа поисков мы все-таки
нашли его. Я заказал бутылку вина, мы со всеми распрощались и вот теперь вдвоем
с Мари сидели обнявшись, потягивали вино и ждали рассвета.
- С каждым днем ты становишься спокойней и радостней, - сказала она, склонив
голову ко мне на плечо.
- Потому что пытаюсь позабыть, кто я. А верней - мне не нужно больше тащить на
плечах бремя прошлого.
Я пересказал ей разговор с Михаилом о кочевниках.
- С актерами происходит нечто подобное, - замечает она. - Каждая новая роль
заставляет забывать о том, кто ты, и вживаться в новый образ. Но в конце концов
все кончается расстроенными нервами и душевной сумятицей. Ты считаешь, что
отринуть и забыть свою личную историю - это разумный выход из положения?
- Не ты ли сказала, что мне это пошло на пользу?
- Мне-то кажется, ты меньше думаешь о себе. Мне понравилось, как все сбились с
ног, отыскивая этот фонтан, но ведь ты сам себе противоречишь: он - часть твоего
прошлого.
- Это - символ для меня. Но ведь я не тащу его за собой повсюду, не думаю о нем
ежеминутно, не фотографирую его, чтобы потом показывать снимки друзьям, не
тоскую об этом художнике или о той девушке, в которую был так сильно влюблен
тогда. Очень хорошо, что я вернулся сюда, а не вернулся бы - ничего бы не
изменилось в моей жизни.
- Я понимаю тебя.
- Хорошо, если так...
- А мне грустно, потому что заставляет думать о том, что мы расстанемся. Я знала
это с первой минуты, и все-таки мне трудно: я уже привыкла.
- В том-то и дело: мы привыкаем.
- Это свойственно человеку.
- Именно поэтому женщина, которую я любил, превратилась в Заир. Вплоть до того
дня, как на меня наскочил мотоцикл, я убеждал себя, что счастлив могу быть с нею
одной, и вовсе не потому, что любил ее больше всего на свете. А потому, что был
убежден - только она меня понимает, знает мои вкусы, привычки, пристрастия, мои
взгляды на мир.
Я был благодарен ей за все, что она сделала для меня, и думал, что и она
благодарна мне за все, что я сделал для нее. Помнишь историю о двух пожарниках?
Один был испачкан копотью...
Мари отстранилась, и я заметил слезы у нее на глазах.
- Для меня весь мир был этим, - продолжал я. - Отражением красоты Эстер. Это -
любовь? Или это зависимость?
- Не знаю. Мне кажется, любовь и зависимость друг без друга не ходят.
- Может быть. Но, предположим, вместо того, чтобы написать "Время раздирать...",
а ведь на самом деле это - лишь письмо женщине, с которой разлучен, я выбрал бы
себе иной путь. Ну, например:
Муж и жена - уже десять лет вместе. Раньше, предположим, они занимались любовью
каждый день, теперь - раз в неделю, это не так уж важно: они служат друг другу
опорой, они - сообщники и друзья. Ему грустно, когда приходится ужинать в
одиночестве, потому что жена задерживается на работе, которой должна уделять
много времени. Она жалуется, что он часто уезжает, однако понимает, что это
входит в его профессию. Оба сознают - чего-то начинает не хватать, но ведь они
взрослые, зрелые люди и понимают, как важно сохранить стабильные отношения, да
хотя бы во имя детей. И они все сильней отдаются работе и детям и все меньше
думают о своем супружеском союзе, которому на первый взгляд ничего не грозит,
ибо у мужа нет любовницы, а у жены - возлюбленного.
Да, они замечают - что-то не так. Но не могут понять, что именно. А годы идут, и
они все сильней зависят друг от друга, ибо не за горами старость, и шансов
начать новую жизнь все меньше. И все больше времени они посвящают заботам друг о
друге, чтению, телевизору, вышиванию, друзьям, но все равно ведь за ужином или
после ужина приходится разговаривать. И он раздражается по пустякам, а она
становится еще молчаливей, чем всегда. Каждый видит, что они отдаляются друг от
друга, и не понимает почему. И оба постепенно приходят к выводу, что это и есть
супружество, но не желают обсуждать это со своими друзьями и поддерживают образ
счастливой семьи, где муж и жена живут интересами друг друга и друг друга
поддерживают. Одно увлечение, другой мимолетный роман - но, разумеется, ничего
серьезного. Важно, необходимо, единственно возможно - вести себя так, словно
ничего не происходит, ибо поздно меняться.
- Да, я знаю эту историю, хоть она и не про меня. И я считаю, что жизнь
тренирует нас, готовя к подобным ситуациям.
Снимаю пальто и взбираюсь на ограждение фонтана.
- Куда ты? - спрашивает Мари.
- Хочу дойти до колонны.
- Ты с ума сошел. Скоро весна, лед уже тонок.
- Я должен дойти.
Ставлю ногу, ледяной покров весь целиком приходит в движение, но не ломается. Я
глядел, как восходит солнце, и загадывал: если сумею дойти до колонны и
вернуться и лед не треснет - значит, я на верном пути. Значит, Божья рука ведет
меня.
- Провалишься в воду.
- Ну и что? Я рискую лишь тем, что обледенею, но наш отель недалеко, и там я
оттаю.
И вот я стою обеими ногами: по краям, возле бортиков, на поверхность
выплескивается немного воды, но лед не ломается. Я иду к колонне - это всего
лишь четыре метра, считая туда и обратно, и я рискую лишь выкупаться в холодной
воде. Впрочем, чего уж теперь думать о риске - ведь первый шаг уже сделан,
теперь надо идти до конца.
И я иду, и дохожу до колонны, и прикасаюсь к ней, и слышу под ногами треск -
однако лед еще держит. Мне хочется броситься бегом, но подсознательно я понимаю
- в этом случае давление усилится и я провалюсь. Возвращаться надо так же
медленно, в том же ритме.
Восходящее солнце - прямо передо мной, оно немного слепит: я вижу лишь смутный
абрис Мари, очертания зданий и деревьев. Лед ходит ходуном, вода плещется у
краев бассейна, заливает кромку льда, но я знаю - я непреложно в этом уверен, -
что сумею дойти. Ибо я - заодно с этим днем, я сам сделал свой выбор, я знаю, на
что способна замерзшая вода, и сумею совладать с ней, попросить, чтобы она
помогла мне, чтобы не дала упасть. Я испытываю странное, безотчетное ликование -
будто впадаю в транс - и снова чувствую себя ребенком, который делает нечто
запретное и нехорошее, но одаривающее таким невероятным наслаждением. Какое
блаженство! Как хорошо заключить безумную сделку с Богом: "Если я сумею сделать
то-то и то-то, произойдет так-то и так-то", знамения и приметы, идущие не извне,
но изнутри, порожденные способностью преступать вечные правила и творить новые
ситуации.
Я благодарен судьбе за встречу с Михаилом - с эпилептиком, которому слышатся
голоса. Я встретился с ним, отыскивая мою жену, и вижу теперь, что он превратил
меня в бледное подобие того, каким был я прежде. Эстер по-прежнему важна для
меня? Да, наверное - это ее любовь преобразила меня когда-то и преображает
сейчас. Мою давнюю, мою старую историю было все тяжелее нести за плечами, все
труднее было осмелиться пойти на риск - вот на такой, к примеру, как ступить на
хрупкий лед, заключить сделку с Богом, самому себе послать знамение. Я позабыл,
что Путь Сантьяго надо всякий раз одолевать заново, что необходимо избавляться
от лишнего груза, оставляя лишь то, без чего не проживешь и дня. Надо добиться
того, чтобы Энергия Любви циркулировала без помех: изнутри - наружу, снаружи -
вовнутрь.
Раздается треск, появляется разлом - но я знаю, что дойду, потому что я - легок,
я легче пуха, я могу пройти по облаку и не свалиться на землю. Я не тащу на себе
бремя славы, рассказанных историй, обязательных маршрутов: я - прозрачен, и
солнечные лучи свободно проникают сквозь мою плоть, освещая мою душу. Я понимаю,
что во мне еще много темных зон, но благодаря мужеству и упорству они скоро
очистятся.
Еще шаг - и на память мне приходит конверт на моем письменном столе. Скоро я
вскрою его и, вместо того чтобы идти по льду, двинусь по дороге, которая
приведет меня к Эстер. И не потому, что я хочу, чтобы она была рядом со мной, -
нет, она может оставаться там, где находится сейчас. И не потому, что Заир не
дает мне покоя ни днем, ни ночью, - разрушительная одержимость любовью, похоже,
оставила меня. И не потому, что я привык к своему прошлому и страстно желаю
вернуться в него.
Еще шаг, еще трещина, но спасительная закраина чаши приближается.
Я вскрою конверт, я отправлюсь навстречу Эстер, ибо, как говорит Михаил -
эпилептик, ясновидящий, гуру из армянского ресторана, - этой истории необходимо
завершение. И когда все будет рассказано и пересказано, когда города, где я
бывал, мгновения, которые прожил, шаги, что предпринимал ради нее, - когда все
это превратится в отдаленные воспоминания, тогда останется всего лишь любовь в
чистом виде. Я не буду чувствовать, что должен кому-то что-то, не буду считать,
что нуждаюсь в Эстер, потому что лишь она способна меня понять, потому что я к
ней привык, потому что она знает мои сильные и слабые стороны, достоинства и
пороки, знает, что перед сном я люблю съесть ломтик поджаренного хлеба, а
проснувшись - смотрю по телевидению выпуск международных новостей, что
обязательно гуляю по утрам, что читаю книги о стрельбе из лука, что много часов
провожу перед компьютером, что впадаю в ярость, когда прислуга несколько раз
напоминает, что обед - на столе.
Все это сгинет. Останется любовь, которая движет небом, звездами, людьми,
цветами, насекомыми и заставляет всех идти по тонкому льду, которая заполняет
душу радостью и страхом и - придает смысл всему сущему.
И вот я прикасаюсь к каменной закраине. Навстречу протягивается рука, и я
хватаюсь за нее. Мари помогает мне удержать равновесие и вылезти.
- Я горжусь тобой. Сама бы я никогда на такое не решилась.
- Мне кажется, что еще совсем недавно и я бы на такое не решился - это какое-то
необязательное, бессмысленное, безответственное ребячество. Но я возрождаюсь и
должен рисковать, пробуя и испытывая новое.
- Утреннее солнце идет тебе на пользу: ты рассуждаешь как мудрец.
- Мудрецы никогда не сделали бы того, что сделал я сейчас.
Я должен написать важную статью для одного журнала, который дал мне крупный
кредит в Банке Услуг. У меня - сотни, тысячи идей, однако я не знаю, какая
именно из них заслуживает моих усилий, моей сосредоточенности, моей крови.
Такое случается со мной не впервые, но всякий раз я считаю, что все важное уже
давно сказал, что теряю память и забываю о том, кто я такой.
Подхожу к окну, смотрю на улицу, пытаюсь убедить себя, что я - человек,
состоявшийся в плане профессиональном, что мне ничего никому не надо доказывать,
что я могу сидеть где-нибудь в горах до конца дней своих - читать, совершать
прогулки, разговаривать о тонкостях кулинарии и капризах погоды. Говорю и
повторяю, что достиг того, чего не достигал почти ни один писатель - меня издают
едва ли не на всех языках мира. Так зачем же ломать голову над статейкой для
журнала, как бы важна ни была она?
Зачем? Затем, что существует Банк Услуг. Значит, я и в самом деле должен писать,
но что мне сказать людям? Что им следует забыть истории, рассказанные им прежде,
и не бояться идти на риск?
Всякий скажет мне в ответ: "Я - независим и делаю то, что сам для себя выбрал".
Сказать, что Энергия Любви должна циркулировать свободно и беспрепятственно?
Люди ответят: "Я люблю. Я люблю все сильней", словно любовь можно измерить, как
измеряем мы ширину железнодорожной колеи, высоту зданий или количество
ферментов, необходимых, чтобы испечь булку.
Вновь сажусь за стол. Конверт, оставленный мне Михаилом, вскрыт, я знаю теперь,
где находится Эстер, теперь надо выяснить, как туда попасть. Звоню ему,
рассказываю историю с фонтаном. Он приходит в восторг. Спрашиваю, свободен ли он
сегодня вечером, он отвечает, что собирался провести его со своей возлюбленной,
ее зовут Лукреция. Могу ли я пригласить их на ужин? Сегодня - нет, но на будущей
неделе мы можем встретиться.
Но на будущей неделе я улетаю в Америку - там очередной "круглый стол". Время
терпит, отвечает Михаил, подождем еще две недели.
- Наверное, вы пошли по льду, потому что услышали Голос? - добавляет он.
- Нет, я ничего не слышал.
- Почему же вы это сделали?
- Потому что почувствовал - это надо сделать.
- Это то же самое, что услышать Голос.
- Я заключил пари. Если сумею пройти по льду, то это потому, что я готов. И я
думаю, что готов.
- Значит, Голос подал вам сигнал, который вы ждали.
- А вам Голос сказал что-нибудь по этому поводу?
- Нет. Но это и не нужно. Когда мы с вами шли по набережной Сены и я сказал вам:
"Голос предупреждает, что время еще не настало", я понял, что в нужный час вы
услышите его.
- Говорю же вам: я не слышал никакого голоса.
- Это вы так думаете. Это все так думают. И тем не менее присутствие
подсказывает мне: все постоянно слышат голоса. Это они дают понять, что нам был
послан знак. Понимаете?
Не стоит вступать с Михаилом в спор. Мне нужны только технические подробности -
узнать, где взять машину напрокат, сколько времени займет путь, как найти дом, -
потому что передо мной, кроме карты, лишь свод невнятных указаний: идти по
берегу такого-то озера, отыскать вывеску такого-то предприятия, повернуть
направо и т. д. Быть может, Михаил знает кого-нибудь, к кому бы я мог обратиться
за помощью.
Мы условливаемся о встрече. Михаил просит меня одеться как можно более незаметно
- "племя" будет странствовать по Парижу.
Я спрашиваю, что такое "племя", и слышу лаконичный ответ: "Это люди, работающие
со мной в ресторане". Спрашиваю, что привезти ему из Америки, и он просит
лекарство от изжоги. Хотя мне кажется, что можно было бы выбрать что-нибудь
поинтересней, я записываю название этих таблеток.
Ну хорошо, а статья?
Возвращаюсь к столу, думаю, о чем бы написать, и, вновь поглядев на вскрытый
конверт, прихожу к выводу, что его содержимое меня не удивило. В глубине души,
после нескольких встреч с Михаилом, я ожидал чего-то подобного.
Эстер находилась в степи, в маленьком городке Центральной Азии, а точнее - в
Казахстане.
Я больше никуда не тороплюсь: пересматриваю заново свою историю, которую
заставил себя подробно рассказать Мари. Она решила сделать то же самое, и, хотя
многое в ее рассказе меня удивляет, это дает результаты: она становится
спокойней, уверенней, избавляется от тревоги.
Не знаю, почему я так хочу отыскать Эстер: ведь ее любовь уже озарила мою жизнь,
научила меня новому - ну, и не хватит ли этого? Но я вспоминаю слова Михаила:
"История должна быть завершена" - и решаю идти дальше. Я знаю, что сумею
определить тот миг, когда лед нашего супружества дал трещину, но мы, оказавшись
в холодной воде, делали вид, будто ничего не произошло. Я знаю, что сумею
определить этот миг еще до того, как приеду в казахский городок, чтобы замкнуть
круг или чтобы сделать его больше.
Статья! Неужели Эстер вновь превратилась в Заир и не позволит мне думать ни о
чем другом?
Да нет: когда я должен сделать что-то срочное, что-то требующее всплеска
творческой энергии, то все происходит именно так, как сейчас, - я взвинчиваю
себя чуть ли не до истерики, и в тот самый миг, когда я решаю все бросить, все
получается. Я пробовал действовать иначе, что-то готовя загодя, но оказывается,
что мое воображение работает исключительно в том случае, если оказывать на него
гигантское давление. Я не могу пренебречь Банком Услуг, я обязан отослать в
редакцию три страницы о - нет, только представьте себе! - о проблеме
взаимоотношений мужчины и женщины. При чем тут я?! Однако издатели журнала
решили, что человек, написавший "Время раздирать и время сшивать", просто обязан
разбираться в тайнах человеческой души.
Я пытаюсь выйти в Интернет, однако ничего не получается: после того как я
раздавил модем, что-то непоправимо изменилось. Я уже несколько раз вызывал
техников, но когда они соизволили появиться, то обнаружили в компьютере много
загадочного. Они спрашивали, что меня не устраивает в его работе, не менее
получаса проверяли систему, меняли конфигурацию, а потом объявили, что все дело
в провайдере. Я дал себя убедить, ведь в конце концов все в полном порядке, и я
чувствую себя очень глупо, попросив помощи. Часа через два-три - новый
коллапс... Теперь, промучившись несколько месяцев, я признаю, что техника
могущественней и сильней меня: она работает, когда хочет, а когда не хочет, то
владельцу ее лучше почитать газету, прогуляться, подождать, пока не изменится
настроение кабелей и телефонных сетей, и тогда она вновь заработает. Да какой я
владелец - она живет собственной жизнью.
Еще две-три попытки выйти в сеть, и я понимаю - подтверждается моим собственным
опытом, - что странствие благоразумней отложить. Двери Интернета, самой крупной
в мире библиотеки, пока закрыты для меня. Почитать журналы, поискать в них
вдохновение? Я беру один из тех, что доставлены мне сегодня, и натыкаюсь на
странное интервью одной дамы, только что выпустившей книгу - о чем бы вы думали?
- о любви. Никуда не денешься от этой темы.
Журналист спрашивает: "Неужели человек может достичь счастья только в том
случае, если он встречает любимое существо?" "Нет", - отвечает дама.
"Идея, что любовь дарит счастье, возникла относительно недавно - в конце XVII
века. С тех пор мы уверовали в то, что любовь должна длиться вечно, а брак -
наилучшее место для нее. В древности представления о любви не были столь
оптимистичны. Ромео и Джульетта - это трагедия, а не история со счастливым
концом. В последние десятилетия взгляды на супружество как на путь к
самореализации распространились особенно широко, равно как и разочарование и
неудовлетворенность".
Смелое заявление, однако ничем
...Закладка в соц.сетях
