Жанр: Драма
Заир
...?
"Запад", - решила Анастасия, которая, как я только что услышал, развивала свой
дар.
Мы прошли мимо колокольни собора Сен-Жак, у которого много веков назад
собирались паломники, отправляясь в Сантьяго-де-Компостела. Миновали Нотр-Дам,
где встретили еще нескольких "новых варваров". Водку допили, и я купил еще две
бутылки, хоть и не был уверен, что все мои спутники достигли совершеннолетия.
Никто не сказал мне спасибо, восприняв угощение как должное.
Я отметил, что начинаю пьянеть и поглядываю на одну из вновь пришедших девиц с
интересом. Все они галдели, пинали мусорные баки и не произносили ничего,
решительно ничего интересного.
Мы перешли на другой берег Сены и остановились перед лентой, какими обычно
огораживают место будущего строительства. Пришлось сойти на мостовую и вернуться
на тротуар метров через пять.
- Не сняли, - сказал парень, присоединившийся к нам недавно.
- Что? - осведомился я.
- А это еще кто?
- Наш друг, - ответила Лукреция. - Ты, наверно, читал какую-нибудь из его книг.
Парень узнал меня, однако не проявил ни удивления, ни восторга - наоборот,
спросил, не могу ли я дать ему денег, в чем было ему сейчас же отказано.
- Если хотите знать, зачем здесь эта лента, раскошеливайтесь. Всему на свете -
своя цена, и вы это знаете лучше, чем кто-либо еще. А информация - один из самых
дорогих продуктов.
Никто не пришел мне на помощь, и мне пришлось уплатить евро за ответ.
- Не сняли ленту. Это мы ее здесь привязали. Видите, здесь не идет никакой
стройки - всего лишь дурацкий кусок бело-красного пластика, который запрещает
проход по этому дурацкому тротуару. Однако никому и в голову не приходит
спросить, зачем он тут: все послушно сходят на мостовую, рискуя попасть под
машину, и через несколько шагов вновь поднимаются на тротуар. Кстати, я читал,
что с вами случилась неприятность?
- Именно потому, что я шел по проезжей части.
- Ничего, в этих случаях люди удваивают внимание: это и подвигло нас на эту
затею с лентой. Пусть знают, что происходит вокруг.
- Ничего подобного, - заметила девушка, которую я счел привлекательной. - Это
всего лишь шутка. Придумано, чтобы посмеяться над людьми, которые подчиняются
неизвестно чему. Бессмысленно, и не имеет значения, и никто не попадает под
машину.
К ватаге присоединились новые члены - теперь их было одиннадцать и две немецкие
овчарки. Теперь они уже не просили подаяния, потому что никто не решался
приблизиться к банде дикарей, которым доставляло удовольствие пугать людей. Пить
было нечего, и все поглядели на меня так, словно поить их входило в мои
обязанности, и попросили купить еще водки. Я понял, что это мой "пропуск" в
паломничество, и стал искать магазин.
Девушка, на которую я обратил внимание, - она годилась мне в дочери -
перехватила мой взгляд и завела со мной разговор. Я знал, что это - всего лишь
провокация, однако разговор поддержал. Нет, она ничего не стала рассказывать о
себе, а спросила, знаю ли я, сколько котов и столбов изображено на заднем плане
десятидолларовой купюры?
- Котов и столбов?
- Видите, вы и не знаете. Вы не придаете значения деньгам. Так вот, там
выгравировано четыре кота и одиннадцать столбов света.
Я мысленно пообещал себе, что, как только мне в руки попадет бумажка в десять
долларов, я обязательно проверю.
- Наркотики у вас в ходу?
- Бывает, но редко. Спиртное - чаще. Наркотики - не наш стиль. Это - черта
вашего поколения, правда ведь? Моя мать, например, законченная наркоманка,
только она не колется и не нюхает, а готовит обед для нашей семьи, или
исступленно наводит порядок в доме, или волнуется из-за меня. Когда у моего отца
что-то не ладится на работе, она переживает из-за него. Можете себе представить?
С ума сходит из-за меня, из-за моих братьев, из-за всего на свете! Мне
приходится так напрягаться, чтобы делать вид, будто у меня все и всегда
распрекрасно, что я предпочитаю уходить из дому.
Ну, вот вам и очередная личная история.
- Разве не то же самое было с вашей женой? - спросил белокурый юноша с колечком
на веке. - Она ведь тоже ушла из дому? Ей тоже приходилось притворяться, что все
хорошо?
Неужели Эстер и кому-нибудь из этих юнцов дала лоскут гимнастерки в запекшейся
крови?
- Она тоже страдала! - расхохоталась Лукреция. - А теперь, насколько нам
известно, больше не страдает. Вот это - настоящая отвага!
- А что же здесь делала моя жена?
- Сопровождала монгола, распространявшего очень странные идеи о любви - мы
только сейчас начинаем их понимать толком. Расспрашивала. Рассказывала о себе. А
в один прекрасный день - прекратила. Заявила, что устала жаловаться. Мы
предлагали ей все бросить и присоединиться к нам - мы собирались тогда в
Северную Африку. Она поблагодарила, объяснила, что у нее другие планы и что
поедет в другую сторону.
- А ты не читал его новую книгу? - спросила его Анастасия.
- Нет, мне не интересно. Говорят, она чересчур романтична. Ну так что, когда ж
мы купим зелья?
Прохожие расступались перед нами, словно мы были самураями, ворвавшимися в
деревню, бандитами, нагрянувшими в городок на Дальнем Западе, варварами,
вторгшимися в Рим. Хотя никто из ватаги никому не угрожал, никого не задевал,
агрессивность сквозила во всем их облике - в манере одеваться, в пирсинге, в
громких голосах. Они были другими. Мы дошли наконец до винного магазина и,
вселяя в меня тревогу и смущение, вломились туда всей толпой и принялись шарить
на полках.
Кого из них я знал? - Одного Михаила: да и то - можно ли было поручиться, что он
рассказал мне правду о себе? А если они что-нибудь стащат? А если у кого-то из
них припрятано оружие? Я ведь вошел вместе с ними - не придется ли, как самому
старшему, отвечать за них?
Кассир беспрестанно поглядывал в зеркало, помещенное на потолке небольшого
торгового зала. Мои спутники, видя его озабоченность, вели себя буйно. Атмосфера
сгущалась. Я быстро купил три бутылки водки и поспешил к выходу.
Женщина, расплачивавшаяся за пачку сигарет, заметила, что и в ее времена бывали
в Париже богемные артисты и художники, однако не носились по нему банды юнцов,
угрожая всем и каждому. А потом посоветовала кассиру вызвать полицию.
- Я уверена, что вот-вот случится что-нибудь нехорошее, - добавила она
вполголоса.
Кассир был явно перепуган этим нашествием на свой маленький мир, выстроенный
ценой многих усилий и лишений, - на свой магазинчик, где, должно быть, утром
обслуживал покупателей сын, днем - жена, а сам он - по вечерам. Он сделал
покупательнице знак, и я понял, что полицию он уже вызвал.
Я ненавижу соваться не в свое дело и лезть, куда не просят. Но трусость
проявлять не люблю - каждый раз, как это случается, я на неделю теряю
самоуважение.
- Не беспокойтесь... Но было уже поздно.
Появились двое полицейских, но ватага людей, одетых как инопланетяне, не
обратила на них никакого внимания, ибо привыкла дразнить блюстителей
существующего порядка. Все это они уже проделывали много раз. И знали, что не
совершили никакого преступления - ну, разве что не соблюдали законов моды, но
ведь мода - штука переменчивая. Думаю, что им все же стало не по себе, но они
никак этого не показали и продолжали вопить на весь магазин.
- Однажды я услышала от одного комедианта: "Все дураки должны записать в свое
удостоверение личности, что они - дураки", - сказала Анастасия, обращаясь ко
всем сразу. - И тогда сразу будет понятно, с кем имеешь дело.
- Дураки и в самом деле представляют собой опасность для общества, - ответила
девушка с ангельской наружностью и в костюме вампира - та самая, что просвещала
меня насчет десятидолларовых купюр. - Раз в год они должны проходить проверку и
получать лицензию на право ходить по улицам, как автомобилисты получают права.
Полицейские, которые были ненамного старше представителей "племени", промолчали.
- Знаете, чего бы мне хотелось? - услышал я голос Михаила, который был скрыт от
меня полками. - Поменять местами ярлыки на всех этих упаковках. Люди бы тогда
растерялись вконец: не знали бы, в каком виде употреблять - варить или жарить,
охлаждать или разогревать. Ведь теперь, если не прочтешь инструкцию, не
приготовишь себе поесть - инстинкт утрачен.
До сих пор все изъяснялись на чистейшем французском языке, и услышав, что Михаил
говорит с акцентом, полицейские насторожились.
- Предъявите документы, - сказал один из них.
- Он со мной.
Слова эти вырвались у меня будто сами собой, хоть я и сознавал, что это может
сулить новый скандал. Полицейский перевел взгляд на меня:
- Я не к вам обращаюсь. Но раз уж вы вмешались и пришли сюда с этой группой, то,
надеюсь, сумеете удостоверить свою личность. И объяснить, на каком основании
покупаете водку людям, которые вдвое моложе вас.
Я бы мог сослаться на то, что нигде не сказано о необходимости повсюду носить с
собой документы. Но подумал, а есть ли у Михаила, рядом с которым уже стоял
второй полицейский, вид на жительство? Что вообще я знаю о нем, помимо историй
про "голос" и эпилепсию? И что будет, если напряженная ситуация спровоцирует
очередной припадок?
Я достал из кармана автомобильные права.
- Так вы...
- Он самый.
- Я вас узнал. Читал одну из ваших книг. Но это еще не повод нарушать закон.
Услыхав, что передо мной - мой читатель, я растерялся вконец. Вот он стоит -
молодой, бритоголовый парень в униформе - пусть и совсем другой, нежели та,
которую носят мои спутники, чтобы узнавать своих. Может быть, и он когда-то
мечтал обрести свободу быть не таким, как все, поступать не так, как все,
бросать вызов властям - но тонко, почти незаметно, не давая формального повода
загрести себя в каталажку. Однако, должно быть, отец не оставил ему выбора,
должно быть, есть семья, которую надо поддерживать, или по крайней мере - боязнь
шагнуть за грань хорошо знакомого мира.
- Я не нарушал закон, - ответил я как можно более миролюбиво. - Ни я, и ни кто
другой. Ну, разве что кассиру или вот этой даме, покупавшей сигареты, захотелось
пожаловаться на что-нибудь.
Но когда я обернулся, дамы, говорившей о богеме, дамы, предрекавшей трагедию,
которая должна вот-вот случиться, дамы, без сомнения добропорядочной, уже не
было. Можно не сомневаться, что завтра она расскажет соседкам о том, как
благодаря ей была пресечена попытка ограбления.
- У меня претензий нет, - заявил кассир, угодив в ловушку современного мира, где
можно вопить и горланить, но при этом не нарушать закон.
- Это ваша водка?
Я кивнул. Полицейские видели, что мои спутники пьяны, но не желали раздувать
дело в ситуации, ни для кого не представлявшей угрозы.
- Мир без дураков станет хаосом! - раздался голос юнца в коже. - Вместо
безработных появится избыток рабочих мест, а работать будет некому!
- Ну, хватит!
Это прозвучало у меня с неожиданной властностью и решительностью.
- Помолчите, вы все!
И, к моему удивлению, воцарилась тишина. Внутренне кипя от негодования, я
продолжал разговаривать с полицейскими так, словно не было никого на свете
спокойней меня.
- Если бы они представляли опасность, то не нарывались бы.
Полицейский обернулся к хозяину:
- Если понадобимся, мы здесь, поблизости.
А прежде чем выйти на улицу, сказал, обращаясь к своему напарнику, но так, что
голос его раздался на весь магазин:
- Обожаю дураков: если бы не они, мы сейчас могли бы столкнуться с бандой
налетчиков.
- Ты прав, - ответил тот. - Дураки развлекают нас, а опасности не представляют.
Оба козырнули и удалились.
При выходе из магазина я умудрился уронить бутылки. Одна, впрочем, как-то
уцелела и сейчас же пошла вкруговую. По тому, как пили мои спутники, я понял,
что они тоже испугались - и не меньше, чем я. Вся разница была в том, что,
почувствовав опасность, они бросились в атаку.
- Мне чего-то не по себе, - сказал Михаил одному из них. - Пошли отсюда.
Я не знал, что значат эти слова: разойтись по домам? Разъехаться по своим
городам? Или каждый вернется под свой мост? Никто не спросил меня, уйду ли я
"отсюда", так что я по-прежнему сопровождал их. Меня встревожила фраза насчет
того, что "не по себе", - мы ведь еще не успели поговорить о поездке в
Центральную Азию. Может, стоило бы откланяться? Или следует идти до конца и
своими глазами увидеть, куда уйдут они "отсюда"? Еще я отметил про себя, что мне
не скучно и что я был бы не прочь соблазнить девушку в обличье вампира.
Ну так в чем же дело? Вперед!
И при первом же намеке на опасность - назад.
Покуда мы шли неведомо куда, я размышлял. Стало быть, племя. Символическое
возвращение в те времена, когда люди кочевали, сбивались в стаи, защищая друг
друга, и выживание их почти от них не зависело. Итак, это племя, находясь внутри
другого племени, более многочисленного, настроенного враждебно и называющегося
"общество", бродит по его территории и наводит на него страх, постоянно дразня и
провоцируя. Кучка людей объединилась в идеальное общество, о котором я ничего не
знаю - разве что вижу пирсинг и причудливую одежду. Каковы их ценности? Что они
думают о жизни? Как зарабатывают деньги? Мечтают ли они о чем-нибудь или просто
бродят по свету? Все это интересовало меня куда сильней, чем ужин, который был
назначен на завтра и о котором я знал решительно все. Может быть, благодаря
выпитому я чувствовал себя свободно, прошлое не тяготило меня - оставалось лишь
вот это конкретное мгновение, безотчетный импульс... И Заир исчез.
Заир?
Да, исчез, но теперь я сознавал, что Заир - это нечто большее, нежели человек,
ослепленный некой целью, будь то одна из тысячи колонн в Кордовской мечети (как
в рассказе Борхеса) или женщина в Центральной Азии (как случилось со мной два
ужасных года назад). Заир накрепко привязывает нас ко всему, что происходит из
поколения в поколение, не оставляет ни единого вопроса без ответа, заполняет
собой все пространство, не допускает, чтобы мы хотя бы помыслили о возможности
перемен.
Всемогущий и всесильный Заир рождается вместе с каждым представителем рода
человеческого, набирает силу в детстве, навязывает свои правила и законы,
которые становятся непререкаемыми:
Непохожие на нас люди - опасны, они претендуют на наши земли и наших женщин.
Мы должны обзаводиться семьями, рожать детей, воспроизводить потомство.
Любовь так мала, что ее едва хватает на одного человека и - ну вы подумайте! -
любая попытка сказать, что сердце - больше, считается запретной.
Вступая в брак, мы обретаем права на обладание плотью и душой другого человека.
Надо работать, даже если работа вызывает у тебя омерзение, потому что мы - часть
организованного общества, а если каждый будет делать, что ему заблагорассудится,
мир рухнет.
Надо покупать драгоценности - они указывают на нашу принадлежность к
определенному племени, подобно тому как пирсинг - на принадлежность к другому.
Надо быть остроумным и с иронией относиться к тем, кто выражает какие бы то ни
было чувства: для племени опасно, если один из его членов не скрывает то, что у
него на душе.
Надо изо всех сил избегать слова "нет", потому что больше любят людей, говорящих
"да", - и это позволяет нам выжить на вражеской территории.
Надо помнить: то, что подумают другие, важнее чувств, которые испытываем мы.
Никогда не устраивай скандалов - привлечешь внимание враждебного племени.
Будешь вести себя не как все - будешь изгнан из племени, потому что ты можешь
заразить других и тем самым внести разлад в то, что налаживалось с таким трудом.
Всегда надо думать о том, как получше обставить свою пещеру: если сам не знаешь
- позови дизайнера по интерьерам, и уж он позаботится о том, чтобы все оценили
твой изысканный вкус.
Надо есть трижды в день, даже если не испытываешь голода; надо поститься, если
твоя фигура нарушает общепринятые стандарты, - пусть ты и умираешь от голода.
Надо одеваться так, как предписывают журналы мод, заниматься любовью с охотой
или без, убивать во имя неприкосновенности границ, мечтать, чтобы время до
пенсии прошло поскорее, ходить на выборы, жаловаться на дороговизну, менять
прическу, злословить по адресу тех, кто непохож на нас, ходить в церковь по
воскресеньям, или по субботам, или по пятницам, смотря по тому, какую веру ты
исповедуешь, и там просить у Бога прощения за грехи и надуваться гордостью
оттого, что ты знаешь истину, и презирать соседнее племя, поклоняющееся ложным
богам.
Дети должны идти по нашим стопам - мы старше и лучше знаем жизнь.
Надо иметь университетский диплом, даже если никогда не устроишься на работу по
специальности, которую тебе навязали.
Надо изучать предметы, которые тебе никогда не понадобятся, только потому, что
кто-то счел, что алгебра, тригонометрия, кодекс Хаммурапи - важны.
Нельзя огорчать родителей, потому что это значит отречься от всего, что дарует
нам удовлетворение.
Музыку слушать негромко, говорить вполголоса, плакать тайком, ибо аз есмь Заир
Всемогущий, определяющий правила игры, ширину железнодорожной колеи, суть
понятия "успех", то, как надо любить, и важность возмещения убытков.
Мы забрели в фешенебельный квартал и остановились перед довольно шикарным
зданием. Кто-то набрал код на входной двери, и мы поднялись на третий этаж. Я
ожидал встретить там снисходительных родителей одного из членов стаи - терпимо
относящихся к его времяпрепровождению, раз уж он - при них и все под контролем.
Но в квартире - она принадлежала Лукреции - было темно. Лишь потом,
приглядевшись, я увидел большую и совершенно пустую комнату с камином, который,
судя по всему, не разжигали уже многие годы.
Юноша двухметрового роста, носивший длинный габардиновый плащ и смастеривший из
своих белокурых волос прическу, подобную той, какую носили индейцы племени сиу,
вышел на кухню и вернулся с зажженными свечами. Все кружком уселись на полу, и в
первый раз за весь вечер мне стало страшно - показалось, что сейчас будет
разыгран эпизод из фильма ужасов: начнется какой-то сатанинский ритуал, жертвой
которого станет беспечный, ни о чем не подозревающий чужак.
Михаил был бледен, глаза его блуждали - и от этого беспокойство мое усилилось.
Было похоже, что у него вот-вот начнется припадок - а знают ли все эти люди, как
следует вести себя в подобной ситуации? Не уйти ли мне, пока не случилось чтонибудь
непоправимое?
Что ж, это было бы самое мудрое решение, вполне согласующееся с тем миром, где я
был знаменитым писателем, который толкует о духовности и, стало быть, обязан
подавать другим пример. Да, если бы я был разумен, то научил бы Лукрецию в
начале приступа чем-нибудь прижать язык Михаилу, чтобы он не задохнулся. Ясно,
что она и без меня знает это, но в мире последователей Заира нет места
случайностям, ибо мы должны быть в ладу со своей совестью.
И я бы поступил так, если бы недавно не попал под мотоцикл. Однако теперь моя
личная история утратила свою значительность. Она перестала быть историей и снова
сделалась легендой, приключением, путешествием вовнутрь и за пределы моего
естества. Я снова очутился во времени, когда все вокруг меня преображалось, и
хотел, чтобы так продолжалось до конца дней моих (я вспомнил о том, какая
надпись должна была красоваться на моем надгробье: "Смерть застала его в
живых"). Я тащил с собой былой опыт, который помогал мне реагировать
стремительно и точно, но ведь я не занимался тем, что перебирал в памяти уроки
прошлого. Не станет же воин в разгар сражения замирать с занесенным мечом в
руке, решая, какой удар нанести?! Его убьют в мгновение ока.
И воин, обитавший во мне, решил, не тратя времени на раздумья, что надо
остаться. Надо продолжить эксперимент сегодняшнего вечера, хотя и было уже
поздно, хотя я был нетрезв и утомлен, и боялся, что Мари будет недоумевать,
тревожиться или сердиться. Я сел рядом с Михаилом, приготовясь в случае чего
действовать без промедления.
И заметил, что он может управлять своими припадками! Вскоре он успокоился, и
глаза, перестав блуждать, приняли прежнее выражение - то самое, какое появлялось
в них, когда он, одетый в белое, выходил на сцену в ресторане.
- Начнем, как всегда, с молитвы, - сказал он.
И все, кто находился в комнате, - все эти агрессивные, пьяные маргиналы закрыли
глаза, взялись за руки. Даже две немецкие овчарки притихли в углу.
- Госпожа, когда я гляжу на машины, на витрины, на людей, что не смотрят ни на
кого, на здания и на памятники, я замечаю в них Твое отсутствие. Сделай так,
чтобы мы могли вернуть Тебя.
Все продолжили хором:
- Госпожа, мы узнаем Твое присутствие в испытаниях, через которые проходим.
Помоги нам не дрогнуть. Дай нам вспоминать Тебя со спокойной решимостью даже в
те минуты, когда бывает трудно допустить, что мы любим Тебя.
Я заметил, что у каждого где-нибудь на одежде был один и тот же символ:
Он мог быть брошкой, металлическим украшением, вышивкой или просто рисунком,
сделанным на ткани обыкновенной ручкой.
- Хочу посвятить эту ночь тому, кто сидит по правую руку от меня. Он сел рядом,
потому что хочет защитить меня.
Как он догадался?
- Это хороший человек: он понял, что любовь преображает, и позволил ей
преобразить себя. Он все еще несет в душе тяжкое бремя личной истории, но все же
пытается освободиться от него и потому находится среди нас. Он - муж той всем
нам известной женщины, которая оставила мне на память о себе и как талисман вот
эту реликвию. - Михаил достал из кармана лоскуток с запекшейся на нем кровью. -
Мы никогда не узнаем, какой солдат носил эту форму. Перед смертью он попросил
эту женщину: "Разорви ее и раздай по лоскутку каждому, кто верит в смерть и
потому способен жить так, словно каждый день - последний. Скажи им, что я только
что увидел Смерть в лицо - пусть они не боятся ее, но и не пренебрегают ею.
Пусть ищут единственную истину - Любовь. Пусть живут в согласии с ее законами".
Все с почтением взирали на окровавленную тряпицу.
- Мы родились в эпоху мятежа. Мы с воодушевлением посвятили себя ему, мы
рисковали жизнью и молодостью - и вдруг испугались: первоначальная радость стала
сменяться усталостью, монотонностью, сомнениями в собственных силах и
способностях, то есть не сумели достойно ответить на тот вызов, что бросает нам
жизнь. Кое-кто из нас уже сдался. Нам пришлось столкнуться с одиночеством,
пережить крутые и неожиданные повороты, мы падали и, увидев, что никто не спешит
нам на помощь, стали спрашивать себя: "А не бесполезны ли все усилия? А стоит ли
продолжать?"
Михаил помолчал.
- Стоит! И мы будем продолжать, хоть и знаем, что наша душа - да, она
бессмертна! - бьется в паутине времени со всеми ее возможностями и
ограничениями. Покуда хватит сил, мы будем высвобождаться из этой паутины. А
когда иссякнут силы и мы вернемся к истории, "которую нам рассказывают", то все
равно будем вспоминать наши прежние битвы и готовиться к новым. Мы вступим в
них, когда условия будут более благоприятными. Аминь.
- Аминь, - отозвались остальные.
- Я должен поговорить с Госпожой, - сказал юноша с "ирокезом".
- Не сегодня. Я устал.
Раздался разочарованный ропот: в отличие от посетителей армянского ресторана эти
люди знали историю Михаила, о голосе и о "присутствии". Однако он поднялся и
вышел на кухню. Я последовал за ним.
Я спросил, как им удалось раздобыть эту квартиру. Он объяснил мне, что по
французским законам любой гражданин имеет право легально пользоваться
недвижимостью, которой не пользуется ее владелец. Иными словами, они -
"скваттеры".
Мысль о том, что меня ждет Мари, не давала мне покоя. Михаил взял меня за руку.
- Вы сказали сегодня, что уедете в степь. Еще раз прошу вас - возьмите меня с
собой. Я должен побывать на родине, пусть хоть ненадолго, но у меня нет денег. Я
стосковался по моему народу, я хочу повидать мать, друзей. Я мог бы сказать вам,
что знаю от Голоса, что понадоблюсь вам, но это будет не правдой: вы найдете
Эстер сами, и ничья помощь вам будет не нужна. Просто мне нужно подзарядиться
энергией отчизны.
- Я могу дать вам денег на билет туда и обратно.
- Знаю. Но мне бы хотелось отправиться туда вместе с вами, вместе приехать в
городок, где живет Эстер, ощутить на лице прикосновение степного ветра, помочь
вам пройти путь, ведущий к женщине, которая любит. Она сыграла - и продолжает
играть - очень важную роль в моей жизни. Наблюдая за происходящими в ней
переменами, видя ее решимость, я многому научился да и продолжаю учиться.
Помните, я говорил о "неоконченных историях"? Мне хотелось бы оставаться с вами
рядом до тех пор, пока перед нами не предстанет ее дом. Только тогда я смог бы
считать, что этот период ее - моей - жизни завершен. Как только мы увидим дом, я
оставлю вас одного.
Не зная, что ему ответить, я решил заговорить о другом и спросил, что же за люди
сидят сейчас кружком в соседней комнате?
- Люди, которые боятся, что их постигнет та же участь, что и ваше поколение -
поколение людей, мечтавших преобразить мир, но в конце концов сдавшихся на
милость "действительности". Мы притворяемся сильными, потому что слабы. Нас еще
мало, очень мало, но я надеюсь, что так будет не всегда - люди не могут
обманываться бесконечно. Так что же вы мне ответите?
- Михаил, вы знаете, что я всеми силами души стремлюсь освободиться от моей
"личной истории". Еще совсем недавно я считал бы, что куда удобней и легче
совершить эту поездку с вами - с человеком, знающим и регион, и местные обычаи,
и возможные опасности. Но теперь я знаю, что должен в одиночку размотать нить
Ариадны и выйти из лабиринта, в который попал. Моя жизнь изменилась, мне
кажется, я помолодел на десять, а то и на двадцать лет - и этого достаточно,
чтобы отправиться на поиски приключения.
- И когда же вы намерены отправиться?
- Как только получу визу. Через два-три дня.
- Да пребудет с вами Госпожа. Голос говорит мне, что время пришло. Если
передумаете, дайте знать.
"Новые варвары" разлеглись на полу, собираясь поспать. По дороге домой я
размышлял о том, что жизнь человека моего возраста оказалась куда веселей, чем я
представлял: всегда можно вновь стать молодым и безумным. Я был так погр
...Закладка в соц.сетях
