Жанр: Драма
Сын цирка
...чьей-то спальней. В лучшем случае ему освобождали самые нижние ящики, однако
вещи владельцев с хозяйским видом безжизненно висели в шкафах, лежали в удобных
выдв1гжньтх ящиках. Старые игрушки, старые картины были здесь своими, как и
выставленные для обозрения трофеи, полученные за победы на теннисных кортах, или
украшения лошадей, или вещи, напоминавшие владельцам о первых кошках или собаках,
видимо, уже скончавшихся. Это могла быть стеклянная баночка с коренным зубом любимой
собаки или клочок шерсти с кошачьего хвоста. Когда же Мартин приносил из школы
свидетельства своих маленьких триумфов, документы о сдаче экзаменов по самой сложной
программе в классе "А", то ему не разрешали развешивать их по хозяйским стенам.
В Лос-Анджелесе они обитали в пустующем доме актера. Огромный, шикарно
обставленный дом в Саут Лоррейн имел много маленьких спален, где висели крупные
выцветшие фотографии неизвестных детей, на удивление сходного возраста. Мартину казалось,
что они либо умерли шести-восьми лет, либо после этого возраста перестали быть объектами
для фотографирования. Загадка оказалась прозаической и про-стой: их родители развелись.
Время в доме будто остановилось, отчего Мартин возненавидел это место.
В конце концов Дэнни был изгнан хозяином. Он заснул перед телевизором с сигаретой на
кушетке, сработала пожарная сигнализация, папаша от ее шума проснулся, однако по пьянке
позвонил не пожарным, а в полицию. К тому времени, когда с этой путаницей разобрались,
гостиная была уже объята пламенем. Дэнни вытащил Мартина к бассейну и стал плавать на
надувном плоту в форме Дональда Дака - еще один реликт, оставшийся от вечно юных детей,
так и не перешагнувших шести-восьмилетний рубеж.
Дэнни курсировал по мелкой части бассейна, хотя был в брюках и мятой рубашке, а не в
купальном костюме. Он прижимал страницы сценария к груди, спасая их от воды. Отец и сын
наблюдали, как пожарные пытались спасти хоть что-нибудь от огня.
Почти популярный актер, чья гостиная была уничтожена, прибыл намного позже, после
того как пожарники разъехались. Дэнни и Мартин все еще находились в плавательном
бассейне.
- Давай подождем мамочку, чтобы ты смог рассказать ей все о пожаре, - предложил
Дэнни.
- А где мамочка? - спросил мальчик.
- Она уехала, - ответил Дэнни.
Вера "уехала" с актером, и когда они вместе вернулись, то Мартину показалось, что отец
был немножко рад виду обуглившихся головешек, оставшихся от гостиной. Сценарий писался с
трудом. Он должен был предоставить актеру возможность сыграть что-то "на злобу дня".
Сюжет изображал историю отношений молодого человека и женщины старше его по возрасту.
Что-то "горько-сладкое", как вначале предложил актер. Вера надеялась получить роль более
старшей женщины, однако и этот сценарий канул в вечность. Мартин Миллс без сожаления
покинул вечно юных детей шести-восьми лет в доме на Саут Лоррейн.
В освещенной келье миссии в Мазагаоне миссионер искал "Карманный католический
катехизис". Миллс надеялся, что эта квинтэссенция веры может спасти его от воспоминаний
обо всех спальнях, в которых он ночевал в Калифорнии. Однако он так и не нашел
духоподъемную книжечку в мягкой обложке и предположил, что забыл ее на стеклянном столе
в квартире Даруваллы. Действительно, он там ее забыл, доктор уже пользовался этой книжкой.
Фарук прочитал о соборовании, таинстве помазания больных, поскольку эти тексты
удачно подходили к новому сценарию, который он пытался начать. Пробежав глазами раздел о
распятии, доктор подумал, что сможет использовать его с иронической подоплекой: его
одолевало желание сделать какую-нибудь пакость. Ранние вечерние часы казались
нескончаемыми, поскольку для него все утеряло свой смысл, кроме необходимости начать эту
часть сценария. Если бы Мартин Миллс догадывался, что Дарувалла хочет списать с него образ
для романтической комедии, несчастный миссионер с радостью отдался бы своим
воспоминаниям о скитаниях по Лос-Анджелесу в детские годы.
В том городе на Кингс-роуд стоял другой дом, который Мартину отчасти нравился -
из-за пруда с рыбой. Режиссер-постановщик держал редких птиц, кормить их и ухаживать за
ними, к несчастью, обязан был Дэнни, пока он там жил и писал. В первый же день Мартин
отметил, что в доме отсутствуют сетки на окнах. Редчайшие экземпляры птиц сидели без
клеток, но были прикованы цепочками к жердочкам. Однажды вечером во время вечеринки в
дом залетел вначале один, а затем и второй ястреб. К большой печали гостей, редчайшие птицы
оказались жертвами этих разбойников. Пока коллекционные птицы пронзительно кричали и
погибали, сильно пьяный Дэнни все еще излагал свою версию произошедшего с ним в Венеции
случая, когда его выгнали из любимого домика на две семьи с видом на пляж. От этой истории
на глаза Мартина всегда наворачивались слезы, поскольку в сюжет входил рассказ о смерти
единственной в его жизни собаки. Дэнни повествовал, а ястребы бросались вниз и убивали свои
жертвы. Вначале женщины, а затем и остальные гости укрылись под столом. Дэнни же
продолжал рассказывать историю.
Молодому Мартину не приходило тогда в голову, что уменьшение отцовских гонораров за
сценарии приведут их к необходимости снимать дешевые квартиры. Хотя это был шаг вниз по
сравнению с приличными домами режиссеров, режиссеров-постановщиков и почти популярных
актеров, однако в дешевых меблированных комнатах не оставались вещи и игрушки других
людей. Для Мартина проживание в таких местах казалось шагом вверх по лестнице успеха.
Дело пока не дошло до Венеции. Мартин не понимал, что Дэнни и Вера просто ждут,
когда их сын достаточно подрастет, чтобы отослать его учиться в пансионат. Они
предполагали, что таким образом защитят душу ребенка от постоянных жизненных проблем
родителей, поскольку супруги жили порознь, даже находясь в одном и том же доме. Пансионат
уберег бы Мартина от скандалов из-за любовных похождений Веры и от пьянства Дэнни.
Однако жизнь в Венеции Вере казалась слишком убогой и дешевой. Она выбрала себе
Нью-Йорк, а Дэнни продолжал стучать по клавишам портативной машинки и совершал
опасные рейсы, отвозя Мартина на занятия и домой из университета Лойола Маримонт.
В Венеции они снимали первый этаж домика на две семьи, ярко-красного и стоявшего
рядом с пляжем.
- Это самое лучшее место, где мы когда-либо жили, потому что оно было чертовски
настоящим. Правда, Марти? - обращался Дэнни к гостям, скрывавшимся под столом.
Мартин безмолвствовал. Он заметил, что птица минах билась в агонии в когтях ястреба, а
рядом лежали недоеденные французские деликатесы.
На самом деле Венеция казалась ему довольно ненастоящей. По бульвару южной Венеции
прогуливались накачанные наркотиками хиппи, а мальчик их боялся. Отец поразил его и
растрогал до глубины души, подарив на Рождество собаку. Как сказал Дэнни, эту малюсенькую
дворняжку он взял из общества защиты животных "Спасенные от смерти". Несмотря на
протесты мальчика, отец назвал собаку Виски, поскольку ее шерстка напоминала ему цвет
этого напитка. Не исключено, что такое имя навлекло на пса какое-то проклятие.
Виски спал с Мартином, которому разрешалось вешать свои сувениры на голые, как
океан, стены комнаты. Когда они возвращался "домой" из школы, то ждали, когда дежурные по
пляжу закончат работу и только потом вместе с собакой выходили гулять. Впервые в жизни он
представил, что ему могут завидовать другие дети, которые на пляже становились в очередь,
чтобы скатиться с искусственной горки в море. Разумеется, им бы хотелось иметь собственную
собаку и прогуливаться с ней по песчаному пляжу.
Вера приехала на очень короткое время, чтобы повидать их на Рождество. Она отказалась
жить в Венеции, а заказала номер из нескольких комнат в простеньком, но чистом отеле на
Океан-авеню в Санта-Монике. Там они с Мартином ели рождественский завтрак - первая
совместная с матерью трапеза, которая навевала на него чувство одиночества. Мамаша
оценивала степень жизненной роскоши по тому, насколько ей нравилась работа прислуги.
Вероника Роуз всегда говорила, что с большим удовольствием жила бы в приличном отеле, чем
в собственном доме. Она бросала полотенца на пол, оставляла тарелки с остатками пищи на
постели и совершала другие поступки в том же духе. На Рождество она подарила Мартину
ошейник для Виски, что очень тронуло мальчика, поскольку он не мог вспомнить другого
случая, когда бы мать действовала в согласии с отцом. Иначе как бы она узнала, что Дэнни
подарил мальчику собаку.
Накануне Нового года, парень, живший в соседнем крыле дома и катавшийся все время на
роликовых коньках, дал собаке Мартина тарелку еды с марихуаной. Когда Дэнни и Мартин
после полуночи вышли с ним погулять, ошалевший песик атаковал огромного ротвейлера,
принадлежавшего какому-то штангисту. От первого же ответного укуса и встряски маленькая
дворняжка погибла.
Хозяин ротвейлера относился к той категории мускулистых спортсменов, которые ходят в
футболках и спортивных шортах. Лопатой, которую нашел Дэнни, тяжеловес, чувствовавший
угрызения совести, выкопал огромную яму рядом с детской горкой для катания в море. Однако
в Венеции хоронить собак на пляже запрещалось, и какой-то законопослушный наблюдатель
позвонил в полицию. Ранним утром Нового года Мартина разбудили два полицейских. Дэнни
был слишком тяжелым после вчерашней пьянки, тяжеловеса тоже не было, чтобы помочь
мальчику выкопать мертвую собаку. Когда Мартин завершил эксгумацию и положил тело
мертвого друга в полиэтиленовый пакет для мусора, один из полицейских сунул сверток в
багажник патрульной машины, а другой протянул мальчику квитанцию для оплаты штрафа,
одновременно спрашивая, в какую школу он ходит.
- Я обучаюсь по программе детей-акселератов в Лойола Маримонт, - объяснил Мартин
полицейскому.
Однако даже такие выдающиеся успехи в обучении не остановили домовладельца: сразу
же после случившегося он выгнал Дэнни и Мартина, опасаясь буду-щих неприятностей с
полицией. Ко времени их отъезда Мартин переменил свое мнение о месте проживания,
поскольку почти ежедневно встречал штангиста с ротвейлером-убийцей. Ежедневно виделся он
и с соседом, который любил не только кататься на роликовых коньках, но и баловаться
марихуаной. В очередной раз Мартин совсем не переживал оттого, что уезжает.
Глупому Дэнни нравилась эта история с собакой. В доме режиссера-постановщика на
Кингс-роуд он продолжал детально ее рассказывать, как будто совершавшееся убийство птиц
добавляло печали к скорбной кончине Виски.
- Какие ужасные, ё...ные ублюдки жили тогда рядом с нами! - кричал Дэнни своим
гостям.
К этому времени мужчины также нашли убежище под столом, как это уже сделали
женщины. Наверное, представители обоих полов боялись, что пикирующие ястребы ошибутся,
приняв их за редких птиц.
- Папочка, в доме ястребы! Папочка, птицы! - закричал Мартин.
- Это - Голливуд, Марти. Не переживай из-за птиц, они ничего не значат. Это -
Голливуд. Здесь главнее всего - занимательный сюжет истории, - поучал сына Дэнни Миллс.
Этот сценарий тоже не стал кинофильмом. С Дэнни подобные вещи стали случаться так
же часто, как повторялся припев в песне. Предъявленный ему счет за погибших редчайших
птиц заставил чету Миллс снимать еще более дешевые апартаменты.
Здесь-то миссионер сделал попытку оборвать воспоминания. Молодой Мартин слишком
хорошо знал недостатки своего отца еще до того, как он попал в пансионат. Его отъезд ускорил
моральное разложение матери, оно стало настолько явным, что наводило на мальчика гораздо
больший ужас, чем любые слабости Дэнни Миллса.
Лежа в келье миссии в Мазагаоне, новый миссионер искал какой-нибудь способ
остановить дальнейшие воспоминания о матери. В Лойола Маримонт у него был наставник,
отец Джозеф Мориарти. Отец Джо отвечал в письмах на религиозные вопросы мальчика, когда
Мартин уехал в Массачусетс, но его не приняли там ни в иезуитскую, ни даже в католическую
школу. Мартин Миллс подумал о брате Бренане и брате Ла Бомбарде, с которыми он вместе
прошел начальные курсы колледжа Святого Алоиза. Он даже вспомнил брата Флинна и его
вопросы, "разрешены" ли ночные поллюции и возможен ли секс без греха. Кто ему отвечал,
отец Толанд или отец Фини, который объяснил, что ночные поллюции напоминают акт
бессознательной мастурбации? Мартин был уверен, что это брат Монахан или брат Дули
задавали вопросы, запрещен ли акт мастурбации, если он совершается в "бессознательном
состоянии".
- Да, всегда запрещается, - ответил отец Ганнон.
Разумеется, ни один нормальный священник не назовет ночные поллюции актом
мастурбации. Ничто бессознательное не считается грехом, поскольку "грех" подразумевает
свободу выбора. Отца Ганнона увели связанного прямо из аудитории колледжа Святого Алоиза,
поскольку его неистовый бред посчитали вредным и дающим основание верить трактатам XIX
века, направленным против папы Римского, в которых конвенты священников изображались в
виде борделей для лиц духовного звания.
Однако Мартин Миллс очень горячо поддержал ответ отца Ганнона. Он подумал, что
именно желания ставят преграду между мальчиками и мужчинами. Именно согласно правилу,
что не должно быть никаких ночных поллюций, ни бессознательных, ни сознательных, и стал
жить Мартин Миллс. Он никогда до себя не дотрагивался.
Новый миссионер знал, что даже его победа над онанизмом здесь не поможет - он все
равно будет вспоминать свою мать. Мартин попытался направить свою мысль по другому
руслу - сто раз повторил дату 15 августа 1534 года. В этот день Игнатий Лойола в парижской
часовне принял обет пойти в Иерусалим. В течение пятнадцати минут Мартин сосредоточил
внимание на правильном произношении слова "Монмартр". Когда это не сработало и он
мысленно увидел, как мать расчесывает волосы перед сном, Мартин открыл Библию.
Девятнадцатая глава Книги Бытия, повествующая об уничтожении Господом Содома и
Гоморры, всегда его успокаивала. В историю гнева Господа явно вплетен был урок
послушания, которым восторгался Мартин. Жена Лота вела себя так, как все люди, и она
повернулась, чтобы посмотреть назад, хотя Бог этого не разрешал. За непослушание жена Лота
со всей неотвратимостью превратилась в соляной столб. Мартин Миллс подумал, что ее надо
было превратить в столб, надо было наказать эти города за прегрешения жителей. Но и Ветхий
Завет не спас миссионера от подробнейших воспоминаний о том, как его отослали из дома в
пансионат - учиться.
Индюшка и Турция
Вероника Роуз и Дэнни Миллс решили, что для поступления в колледж их талантливый
сын должен поступить в подготовительную школу в Новой Англии. Вера не стала ждать, пока
Мартин достигнет возраста, необходимого для обучения в старших классах, поскольку, по ее
мнению, мальчик слишком увлекся религией. Неужели. недостаточно того, что его обучали
иезуиты? Однако к этому добавились и непременные воскресные мессы и исповеди.
- О чем этот мальчик должен рассказывать на исповеди? - спрашивала Вера у Дэнни.
Ее вопрос означал, что молодой Мартин слишком хорош по сравнению с другими
мальчиками. Сопровождать сына на мессы Вера не собиралась, это "трахало" ее уик-энды,
поэтому его стал провожать Дэнни. У отца полностью пропадало воскресное утро, однако после
сильной выпивки ему было не вредно посидеть во время мессы или встать на колени.
Вначале Мартина послали в школу "Фессенден" в штате Массачусетс. Порядки там
отличались строгостью, однако воспитание не имело религиозной направленности. Вере школа
нравилась, поскольку она располагалась недалеко от Бостона. Посещая сына, она могла
останавливаться в отеле "Ритц-Чарльтон", а не в каком-нибудь ужасном мотеле или сельской
гостинице. В "Фессендене" Мартин стал заниматься с шестого класса. Он должен был учиться
там до последнего, девятого класса включительно. У мальчика не было оснований особо себя
жалеть, поскольку здесь учились ребята и моложе его. Большинство оставалось в школе на
пятидневку и уезжали домой на субботу и воскресенье. Среди тех, кто жил в пансионате
постоянно, наподобие Мартина, было немало иностранцев и детей американских дипломатов,
чьи семьи находились в государствах, проводящих недружественную политику по отношению
к Соединенным Штатам. Некоторые учащиеся, как например, сосед Мартина по комнате,
являлись детьми дипломатов, проживавших в Вашингтоне или Нью-Йорке.
Молодому Мартину понравился его сосед по комнате, хотя он предпочел бы иметь
комнату на одного. Ему разрешили расклеить картинки по стенам с условием, что это не
повредит стенам и что рисунки будут пристойными. Иные изображения не сбивали Миллса с
пути истинного, однако они неблагоприятно воздействовали на соседа по комнате.
Он был турок и звали его Ариф Кома. Отец его работал в турецком консульстве в
Нью-Йорке. Ариф прятал календарь с изображениями женщин в купальниках между матрацем
и сеткой кровати. Турок не предлагал Мартину пользоваться календарем вместе с ним. Обычно
он ждал, когда Миллс заснет, и занимался онанизмом, глядя на двенадцать женщин. Зачастую
через полчаса после того, как выключали свет, Мартин замечал луч фонарика, просвечивающий
между простыней и одеялом, и слышал, как скрипит сетка. Как-то, оставшись один, Мартин
извлек календарь и по наиболее замусоленным страницам понял, что всем другим женщинам
Ариф предпочитал красоток марта и августа, хотя понять причину такого выбора Миллс не мог.
Мартин не стал подробно рассматривать календарь - их комната разделялась лишь занавеской
и если бы преподаватель застал его за этим занятием, Ариф лишился бы всех красоток. А это
было бы нечестно по отношению к соседу по комнате.
Оба мальчика жили вместе вплоть до окончания школы, что объяснялось не столько их
усиливавшейся дружбой, сколько молчаливым уважением друг к другу. Преподаватели школы
решили, что если мальчики не жалуются, значит, они нравятся друг другу. Не зря же летом они
поехали в один и тот же лагерь. В первый год обучения, когда Мартин очень скучал по отцу и
представлял, с какими ужасами ему придется столкнуться летом в Лос-Анджелесе. Вера
прислала ему брошюру с описанием летнего лагеря. Он понял, что поедет туда, поскольку не
могло быть никаких других вариантов. Когда Миллс листал брошюру и рассматривал
фотографии, Ариф присоединился к нему
- Я тоже могу поехать туда. Ты же знаешь, мне надо куда-нибудь поехать, - сказал
турок Мартину. Имелась и другая причина их благополучного совместного проживания. Оба
мальчика были слабого телосложения и никто из них не добивался над соседом физического
превосходства. А в их школе занятия спортом были обязательны, мальчики соперничали между
собой, доказывая свою силу и ловкость, однако Ариф и Мартин позволяли себе и дальше не
обращать внимания на занятия спортом, оставаясь лишь соседями по комнате. Самыми
ненавистными конкурентами в этой области были для "Фессенден" две другие школы - "Фей"
и "Фенн". Мальчики высмеивали их соперничество, то, что названия школ начинались с одной
буквы "Ф" для них стало символом, эквивалентом сумасшествия на почве спорта. Оба соседа
по комнате расширили символику этой буквы. Решив не дуреть от спорта, Ариф и Мартин
продолжили игру и словами на букву "Ф" стали обозначать все то, что им не нравилось в
школе.
Мальчикам не нравились их форменные рубашки, с чередой розовых и желтых пуговиц.
Им не нравилась безобразная классная дама. Соседям по комнате пришлось не по душе
требование застегивать верхнюю пуговицу рубашки при ношении галстука. У них в ходу были
такие слова, как "фашистский", "фекальный", "фригидный".
Обмен тайными сигналами, состоящими из одного слова, их забавлял, и вскоре Ариф и
Мартин, подобно другим соседям по комнате, превратились в членов своего тайного общества.
Вполне естественно, мальчишек в классе раздражало подобное поведение и они обзывали их
"педерастами", "педиками", "голубыми", однако единственным занятием в области секса в их
комнате был регулярный онанизм турка. К выпускному классу Арифа и Мартина поместили в
комнату, разделявшуюся на две части дверью. Арифу уже не нужно было прикладывать усилия
к тому, чтобы скрывать свои занятия под одеялом.
В келье миссии 39-летний будущий священник, который никак не мог заснуть,
обнаружил, что мысли и воспоминания об этом предмете достаточно вероломны. Миллс знал
- они неизбежно приведут его к мыслям о матери, поэтому в отчаянной попытке отвлечь себя
он сел на койке, включил свет и принялся читать "Таймс оф Индиа", страницу за страницей, все
подряд. Газета явно была несвежей, по крайней мере двухнедельной давности, к тому же
свернута в трубочку и лежала под кроватью, готовая в любую минуту обрушиться на москитов
или насекомых. Однако в руках Мартина ей суждено было преподать ему первый урок, с
помощью которого новый миссионер намеривался сориентироваться в бомбейской жизни.
Проблема заключалась в том, могла ли газета своими материалами отвлечь Мартина от
воспоминаний о матери и в этой связи с нежелательными мыслями о мастурбации.
К счастью для Мартина, он начал с объявлений в разделе о поисках друга жизни. Он
прочитал, что 32-летний школьный учитель ищет невесту и сообщает о своем "маленьком
косоглазии". Государственный служащий, имеющий собственный дом, признавался, что ноги у
него "немного кривоваты", однако он может ходить, не хромая. Этот мужчина соглашался на
то, чтобы невеста также имела физические недостатки. 60-летний вдовец без вредных привычек
и с нормальным цветом кожи искал "стройную, красивую, некурящую женщину, хорошую
хозяйку, вегетарианку, не употребляющую спиртных напитков, с приятной внешностью и не
старше 40 лет". Еще в одном объявлении вдовец смиренно уверял, что кастовые предрассудки,
плохое владение английским языком, отсутствие образования, а также национальные различия
для него не являются преградой. (Разумеется, это было одно из объявления Ранджита.)
Одна невеста, искавшая жениха, рекламировала себя, как "привлекательную девушку с
дипломом об окончании курсов вышивания". Другая - "стройная, красивая девушка и
хорошая хозяйка" - заявляла, что планирует изучать компьютеры и ищет финансово
независимого молодого человека, достаточно образованного, чтобы он не зацикливался на
обычных вопросах о светлом цвете кожи, кастовой принадлежности и размерах приданого.
Прочитав все это, Мартин Миллс пришел к выводу, что понятие хорошая хозяйка
включало в себя требования хорошей приспособленности к семейной жизни, а светлый цвет
кожи, вероятно, подразумевал светлую кожу с желто-коричневым оттенком, как у доктора
Даруваллы. Конечно, Мартин не мог знать, что 60-летний вдовец без вредных привычек и с
нормальным цветом кожи был Ранджит. Миссионер встречался с ним и видел, что кожа у него
темная, а не светлая. Миссионеру казалось, что любое объявление о поиске друга жизни, любое
намерение найти себе пару окрашено печалью, доведенной до отчаяния. Миллс поднялся с
койки и зажег вторую веревочку с травой против москитов - не потому, что заметил в келье
этих тварей, а только потому, что предыдущую веревочку для него зажигал брат Габриэль, а он
хотел сделать это самостоятельно.
Миллс стал размышлять, имел ли "светлую кожу" его бывший сосед по комнате. Нет,
турок был темным, подумал Мартин, вспоминая. В девятом классе Ариф уже должен был
ежедневно бриться, в силу чего казался старше других учеников их класса. Лицом, но не телом.
Отсутствие волос делало его совсем молоденьким мальчишкой. У него была гладкая грудь,
гладкие ноги. Даже на заду волосы не росли, что делало его похожим на представительниц
слабого пола. О том, что Ариф красив, сказала Мартину его мать. Сам он не задумывался об
этом, хотя они три года прожили в одной комнате.
- Как поживает твой хорошенький сосед по комнате, этот красивый мальчик? - всегда
спрашивала мать, когда звонила ему по телефону.
Во всех пансионатах приезжающие родители брали с собой детей, чтобы поужинать
где-нибудь в другом месте. Зачастую они приглашали и товарищей по комнате. Разумеется,
родители Мартина никогда не навещали его вместе. Вера и Дэнни всегда появлялись по
отдельности, как люди, состоящие в разводе, хотя такими они не являлись. Обычно Дэнни
увозил Мартина и Арифа в Нью-Гэмпшир, где он останавливался в гостинице на праздник Дня
Благодарения. Вера предпочитала приезжать лишь на одну ночь.
В девятом классе на каникулы во время праздника Дня Благодарения Арифа и Мартина
взял Дэнни и увез их в гостиницу в Нью-Гэмпшир. Затем в ночь с субботы на воскресенье этого
длинного уик-энда их забрала с собой Вера. Дэнни доставил ребят в Бостон, где его жена уже
ожидала их в отеле "Ритц", в своем номере с двумя спальнями. В ее спальне находилась
огромных размеров кровать и роскошная ванна. Мальчиков разместили в спальне меньших
размеров, с двумя кроватями, душем и туалетом.
В гостинице Нью-Гэмпшира Дэнни ночевал в комнате с сыном, но Арифу предоставляли
личную спальню и ванну. Старший Миллс извинялся перед ним за такую вынужденную
изоляцию.
- Ты и так все время живешь с ним, как сосед по комнате, - объяснял Дэнни турку.
- Конечно, я понимаю, - отвечал Ариф, поскольку в Турции принцип старшинства был
основным в отношениях, когда решался вопрос о превосходстве или различиях между
людьми. - Я уже привык подчиняться старшим, - мило добавил турок.
К сожалению, Дэнни слишком много пил, поэтому он мгновенно засыпал и храпел.
Мартин досадовал на то, что они не успевали толком поговорить. Однако перед тем как
отключиться, отец успел высказать сыну, лежащему без сна в темной комнате, свое пожелание.
- Я надеюсь, что ты счастлив и будешь говорить мне о том, что делает тебя несчастным,
вообще обо всем, - сказал старший Миллс.
Пока Мартин обдумывал свой ответ, отец уже захрапел. Тем не менее, мальчик по
достоинству оценил высказанную мысль. Утром, видя нежную привязанность и гордость на
лице Дэнни, посторонний наблюдатель мог бы заключить, что отец и сын поговорили на темы,
касавшиеся только их двоих.
Вечером в Бостоне Вера не хотела идти никуда дальш
...Закладка в соц.сетях
