Жанр: Драма
Четвертая высота
...чем".
И в самом деле, сквозь сон до неё донеслись какие-то гулкие, отдалённые удары,
похожие на раскаты грома.
Рано утром Гулю разбудили мама и Сергей. Оба они были уже совсем одеты.
- Который час? - спросила Гуля.- Разве нам пора?
- Пора, Гулюшка,- сказала мама.- Пора. Одевайся скорее.
Гуля посмотрела на них обоих внимательно и по их озабоченным, необычно суровым
лицам ноняла: что-то случилось.
- Что случилось? - спросила она.
Торопливо, скупыми и беглыми словами ей рассказали всё. Едва только стало
рассветать, немецкие бомбардировщики сбросили на киевские пригороды свой
страшный груз. Горит аэродром на Соломенке, горит Пост-Волынский.
- Значит, это была не гроза,- сказала Гуля.- Значит, это война!
И только тут, произнеся это слово, Гуля со всей ясностью поняла, что с прежней
счастливой и мирной жизнью надолго покончено, что в страну ворвался жестокий
враг и он уже здесь - над самым городом.
- Ну, я пошёл,- сказал Сергей и взял свою кепку, будто собираясь в институт, на
лекцию.
- В военкомат? - спросила Гуля.
Сергей кивнул головой и, поцеловав её, вышел.
- Надо, наверно, собрать ему вещи,- сказала растерянно мама.- А что берут с
собой в армию?
- Самое простое,- ответила Гуля,- Смену белья, полотенце... Кажется, ложку.
- Ой, лишенько! - запричитала Фрося, услышав об этих сборах, но Гуля на неё
посмотрела строго и укоризненно.
- Что ты, Фрося! - сказала она.- Разве у нас есть время плакать?
И Фрося послушно утёрла слёзы.
В полдень все три женщины прильнули к чёрному диску репродуктора, и Гуля
услышала правительственное сообщение, в каждом слове которого звучали гнев и
решимость.
Гуля слушала, боясь пропустить хоть одно слово, а когда голос в репродукторе
произнёс торжественные и простые слова: "Наше дело правое. Враг будет разбит.
Победа будет за нами", ей показалось, что только этих слов она и ждала.
Теперь уж ничто не страшно. Трудиться сверх сил, воевать, терпеть все невзгоды,
которые пошлёт война.
Дело наше правое. Мы победим.
Гуля посмотрела на мать и на Фросю. Их лица были торжественны и спокойны.
ЁЖИК
Поздней ночью, пробираясь во мраке по пустынным улицам, Гуля с матерью уходила
из родного города. Киев, оглушённый, насторожившийся, словно к чему-то
прислушивался. Только что отзвучал отбой воздушной тревоги. Нужно было
торопиться, чтобы до новой тревоги успеть на поезд. Через час далеко на восток
уходил эшелон Украинской Академии наук. С этим эшелоном уезжала и Гуля.
В руке она несла небольшой чемодан. Там лежали крошечные кофточки, распашонки,
маленькие простынки для её будущего ребенка. Как бережно готовила Гуля вместе с
матерью и Фросей всё это детское приданое! Пользуясь каждой свободной минутой
между занятиями, она кроила, вязала, вышивала. Как уверена была она, что у её
ребёнка будет всё, что так нужно в первые годы жизни,- светлая комната, удобная
кроватка, ванночка, коляска. Но вышло совсем по-другому. Все его вещи уместились
в одном легоньком чемодане.
Что будет с этим маленьким, ещё не рождённым человеком? Гуля шла во мраке, не
узнавая знакомых с детства улиц. Ей казалось, что притихшие дома с каким-то
мрачным укором провожают её.
Но разве ехала бы она отсюда далеко в тыл, если бы не ребёнок? Она взяла бы в
руки винтовку - стрелять она умеет - и вместе с Сергеем пошла бы на фронт.
А сейчас её всё равно не возьмут. И она во что бы то ни стало должна сохранить
своего сына (она была почему-то уверена, что у неё непременно родится сын).
Сохранить вопреки той смерти, которая надвигается, точно грозовая туча, на всё
живое.
Гулин ребёнок впервые открыл глаза в далёком от фронта городе - в столице
Башкирии, Уфе. Там он и провёл свою первую зиму.
Холодный степной ветер завывает в трубе. За окнами - окраинная улица,
срывающаяся в овраг. В одной из комнат трёхэтажного белого дома сидит на кровати
Гуля. Рядом на подушке лежит её маленький сын. Она теребит его светлый хохолок,
за который он, её маленький Саша, получил прозвище "Ёжик". Ёжик потягивается,
высунув из-под одеяла пухлые ручки, и показывает матери два маленьких розовых
кулачка. Гуля уже хорошо знает все его милые повадки: и это потягивание после
сна, и гортанные звуки, похожие на воркование, и быстрые движения ножек,
попеременно то одной, то другой.
- Мама, смотри! - смеялась Гуля.- Ёжик как будто на велосипеде катается!
Ребёнок казался Гуле таким родным и давнишним, словно он был у неё всю жизнь.
Любуясь этим беленьким, весёлым мальчиком, она наклонялась к нему низко-низко и
невольно своими волосами щекотала его, а он смеялся таким грудным заливчатым
смехом, показывая два зуба на нижней десне, и от радости колотил её по голове
ножонками, обутыми в первые свои вязаные башмачки.
Ёжик был теперь для Гули самой большой радостью. Без него - когда он спал или
гулял с бабушкой - ей было непереносимо тяжело...
В Уфе ещё мало чувствовалась война. По вечерам в домах, как в мирное время,
светились окна, горели на улицах фонари, и было странно, что все спокойно к
этому относятся, что никто не требует, чтобы завесили окна и выключили свет на
улицах. В сущности, уфимцы даже не знали, что такое затемнение. Война была
отсюда так далеко! Однако всё чаще и чаще проходили по улицам с песней ряды
солдат. Это была новая военная песня, с припевом, полным суровой и грозной
решимости:
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идёт война народная.
Священная война.
А радио и газеты приносили каждый день такие вести, от которых становилось темно
в глазах. Когда из репродукторов раздавались тонкие, падающие, как звонкие
капельки воды, звуки позывных, у Гули замирало сердце. Она чувствовала, что
сейчас скажут: "После долгих кровопролитных боёв наши войска оставили..."
- Мама,- сказала Гуля в один из таких тревожных и печальных дней,- подумай
только: двадцати-четырёхлетняя лётчица-фашистка расстреляла на берегу моря в
Анапе маленьких ребят! Тут даже имя её напечатано: Хелене Рейч...
Гуля отбросила в сторону газету и прикрыла глаза рукой. Нет, об этом и читать
трудно, а уж представить себе - просто невозможно!
И всё-таки против её воли перед ней сама собой вставала ясная до предела, до
самых отчётливых подробностей, картина того, что произошло.
Белый, мягкий, золотистый песок морского пляжа. Тёплые волны легко набегают на
прибрежный песок и тихонько откатываются назад. Маленькие загорелые голыши,
деловито нагнувшись, лепят что-то из влажного песка. По всему пляжу видны их
белые панамки. Самые храбрые из ребят подбегают к морю и с визгом бегут обратно,
когда за ними с шумом гонится седая от пены волна.
Детей приводят сюда каждое утро из всех детских санаториев, какие только есть в
Анапе.
И вдруг в ярко-синем небе показывается самолёт. Он спускается всё ниже, ниже и
неожиданно на бреющем полёте открывает огонь. Огонь по этим беззащитным
голеньким крошкам!
Песок залит детской кровью. А самолёт, сделав своё дело, спокойно взмывает, как
ястреб, и скрывается за облаками.
Гуля старалась не думать больше о том, что произошло на солнечном морском
берегу, и не могла не думать. Какова она - эта Хелене Рейч? Наверное, белокурая,
с голубыми глазами, может быть, даже красивая.
Но как же стало известно её имя? Значит, самолёт Удалось сбить? Хорошо бы, если
бы это было так. Но ведь сколько ещё таких же, как она, носится над советской
землёй, готовя смерть нашим детям!
А осенью, в один из тёмных, дождливых дней, радио из Москвы донесло страшные
слова:
"После многодневных ожесточённых боёв наши войска оставили Киев".
Гуля пролежала в постели целый день.
С тех пор стоило ей только закрыть глаза, как она видела перед собой Киев, своё
детство, свою юность.
Это всё ещё было так близко, что Гуле минутами казалось: если сильно захотеть,
всё может вернуться, как случалось в детстве, когда снился плохой сон. Бывало,
подумаешь во сне: пусть всё будет опять хорошо! Повернёшься на другой бок, и
вместе с тем повернётся по-другому и сон.
Гуля старалась не думать о Киеве. И не могла не думать о нём. Сердце холодело у
неё, когда хоть на минуту она представляла себе, что у них в квартире, в её
комнате, хозяйничают фашисты, что весной снова зацветёт перед окном акация и
будет цвести при фашистах, что всё так же величаво и широко разольётся Днепр и
всё так же будут отражаться в Днепре тополя у водной станции... У той самой
водной станции, которую они с Сергеем так любили и называли "наш речной дом".
И Гуле вспомнился солнечный и ветреный день на Днепре. Они вдвоём плыли на
лодке, тренируясь перед летними соревнованиями. Вдали шёл, вздымая тяжёлые
волны, большой белый теплоход.
Кивком головы Гуля показала в ту сторону, откуда бежала к ним волнистая рябь.
Сергей понял её без слов. Улыбаясь, он налёг на вёсла, и лодка быстро побежала к
высокому, как дом, борту теплохода. Крутая, упругая волна подняла их на своём
хребте, и целый дождь мелких брызг обрушился на их головы и плечи.
Так, покачав их, словно на качелях, огромный теплоход ушёл своей дорогой, а они
с Сергеем опять повернули к водной станции, мокрые с головы до ног и счастливые,
как дети.
В тот же вечер они вдвоём долго бродили по тихим окраинным улицам, залитым
неподвижно-голубым светом луны, и Сергей читал Гуле стихи о любви.
- А теперь почитай о чём-нибудь другом,- попросила Гуля.
- О другом не могу,- сказал Сергей.
И она была рада, что он не может читать ни о чём другом.
Как недавно всё это было! Как давно это было! Гуля никак не могла примириться с
мыслью о том, что эти благоухающие улицы, эта синяя гладь Днепра, милый город её
юности, её счастливой любви,- всё это отнято у неё, запретно для неё,
недоступно.
Кровь стыла у неё при мысли, что всё это теперь доступно врагам, что они могут
теперь смотреть на Киев с высокой горы и видеть, как широко и вольно раскинулся
он над рекой. Для них ли строились эти дворцы и парки, для них ли готовился
милый новый стадион?
Но, может быть, от Киева остались только развалины? Цела ли школа?
И Гуле представилась холмистая улица, вся обсаженная вековыми каштанами. Как
любила Гуля эту улицу - улицу Ленина! Особенно хорошо здесь бывало весной, когда
каштаны цвели. И ещё в первые весенние дни, после дождя, когда сверху вниз бурно
неслись ручьи. Ребятишки пускали в этих ручьях кораблики, и плыли эти кораблики
далеко вниз - до самого Крещатика! А наверху, за аркой, каменные ступени вели к
четырёхэтажному белому зданию. Это и была школа, где училась Гуля...
Где-то сейчас бедный старый дядя Опанас? Может быть, замучили его фашистские
палачи? Он старик гордый, кланяться не станет. А что стало с Фросень-кой? Она не
поехала с Гулей, не хотела уезжать далеко от стариков родителей, оставшихся в
деревне. Кто знает, что с ней сделали немцы. Верно, угнали в Германию, в
немецкое рабство, как множество других украинских женщин. А Мирра? Мысль о ней
терзала Гулю день и ночь. Ведь Мирра еврейка, а гитлеровцы убивают всех евреев,
даже таких маленьких детей, как Ёжик. Что, если Мирра не успела уехать из Киева?
"Где сейчас испанские ребята? - думала Гуля.- У них ведь свои счеты с фашистами.
А где смелый, весёлый Барасби? Где самый лучший друг детства Эрик? Конечно, все
они на фронте, все воюют... Ах, милые мальчики, милые товарищи! Какая широкая
жизнь открывалась перед вами, будто море, увиденное в Артеке с горы, без
берегов, без края, поблёскивающее на солнце!"
И вот всё оборвалось. Раненая, изрытая фугасами, истощённая тяжёлой поступью
танков, родная Украина вставала у Гули перед глазами, и с каждым днём всё острее
становилась тревога за Москву, за всё самое дорогое на свете.
Гуле трудно было представить себе Москву тёмной, суровой, ощетинившейся. Ей
казалось, что она всё такая же, какой была до войны,- светлая, шумная,
праздничная, бурлящая жизнью, что всё так же сияют по ночам рубиновые звёзды
Кремля.
С тоской и трепетом прислушивалась Гуля к сводкам по радио. Всё ближе и ближе
подходит враг к Москве... Тяжкая ненависть, непримиримая обида растёт у Гули в
сердце... А какой-то внутренний голос говорит: "Не поддаваться унынию, не терять
мужества! Мстить!"
"Смогу ли? - думает Гуля. Хватит ли силы, упорства? И как уйти? Ведь вот она
тут, вся моя жизнь!"
Гуля склонилась над Ёжиком, а он жадно схватил её за прядку волос и так потянул
к себе, что Гуля от боли даже вскрикнула.
"Сильный какой! - подумала она.- Держит, словно удержать хочет. Нет, не уйти от
Ёжика... надо жить для него. А может, лучше, правильнее умереть за него? Ведь
если грудью не прикрыть таких, как он, у наших детей и жизни не будет. Ведь
расстреляла же фашистская летчица маленьких детей на морском берегу в Анапе. И
Ёжика так же спокойно убила бы, если бы он в это время был там. А Ёжик только
начинает жить... Значит, надо прикрыть грудью... сердцем!"
В ГОСПИТАЛЕ
В меховом жакете, поседевшая от сорокаградусного мороза, Гуля бежала по улице.
Дома, деревья, камни - всё вокруг, как в сказочном ледяном царстве, было покрыто
сверкающим на солнце инеем. У Гули обледенели даже ресницы. Пряча руки в меховые
рукава, она бежала всё быстрее и быстрее. Ровно через три часа ей нужно было
вернуться домой - кормить Ёжика.
Впервые за эти долгие месяцы на душе у неё было легко и радостно. Сегодня утром
радио донесло счастливую весть. Наши части одержали победу под Москвой. Немцы
откатываются, оставляя исковерканные и сожжённые танки, тысячи убитых и раненых.
Москва... как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось! -
твердила Гуля на ходу пушкинские строки. Она чувствовала сегодня небывалый
прилив сил.
Легко, одним духом, взбежала она по ступенькам лестницы военного госпиталя. Она
работала здесь уже второй месяц.
Как хорошо, что комсомол послал её сюда! Когда Гуля в первый раз пришла в этот
госпиталь, она сказала военкому, что готова выполнять любую работу, хоть полы
мыть. Ей хотелось работы потяжелее, чтобы пережить хоть крошечную долю того, что
пережили все эти люди, лежащие теперь на койках. Но ей поручили пока только
читать раненым газеты и журналы да писать за них письма.
"Ну конечно,- думала, улыбаясь, Гуля,- больше я ни на что не способна, как
только читать газеты и письма писать..."
Вчера вечером она читала вслух в палате статью Алексея Толстого "Родина".
"Ничего, мы сдюжим". Эти слова особенно понравились Гуле.
- "Наша родина,- читала громко Гуля,- ширилась и крепла, и ничто не могло
пошатнуть её. Так же без следа поглотит она и эти немецкие орды. Так было, так
будет".
"Ничего, мы сдюжим".
Опустив газету на колени, Гуля оглянулась по сторонам. Со всех сторон на неё
смотрели улыбающиеся, чуть прищуренные, с хитринкой глаза.
- Сдюжим! - сказал кто-то.
- Ясно дело, сдюжим! - откликнулись из другого угла.
Это говорили люди, столько выстрадавшие и на фронте, и в этих белых стенах
госпиталя.
Гуля молча смотрела на них и думала:
"Уж если они это говорят, значит, и в самом деле сдюжим!"
Это было вчера вечером - ещё до известия о победе под Москвой.
Знают ли они уже, эти вчерашние её слушатели, радостную весть?
В палате есть тяжелобольные - там не всегда включают радио.
В госпитале было тепло и уютно. Раненые бойцы, опираясь на костыли, встретили
Гулю на площадке лестницы. Они уже давно ждали её прихода. И когда Гуля, вся в
белом, свежая с мороза вошла в палату, окружённая "ходячими" ранеными, люди,
лежавшие на койках, приподнялись, чтобы лучше увидеть её, лучше услышать её
бодрый, весёлый голос.
Не успев сесть, Гуля прочитала от слова до слова последнюю сводку, наскоро
записанную карандашом.
Несколько мгновений в палате было совсем тихо. Потом все зашумели, заговорили.
Гулю заставили прочитать сводку ещё и ещё раз.
И тут начался разговор - мужской, военный - о стратегическом положении и о том,
чего можно ждать в ближайшие дни. Гуля послушала немного, а потом подошла к
окну, где на крайней койке лежал самый молодой во всей палате офицер - младший
лейтенант Саша Климов. Это был юноша лет двадцати, сероглазый, с большим
выпуклым лбом. Увидев Гулю, он просиял, улыбнулся, и Гуля поняла, что он давно
уже ждал минуты, когда она подойдёт к его койке.
- Ну что, Саша? - спросила Гуля.- Дело идёт на поправку?
Она старалась не смотреть на одеяло, под которым вырисовывались обрубки Сашиных
ног. У него были ампутированы и ноги и пальцы рук.
- Да, кажется, выкарабкаюсь,- ответил Саша.- А тут ещё такие новости... Без ног
запляшешь.
- Да, Саша, полный разгром! - радостно сказала Гуля.- Всыпали, всыпали немцам!
- Началось! - негромко проговорил Саша.- Теперь уж, я думаю, так и пойдёт!
Главное тут - повернуть... Эх, дожить бы мне до конца, до самой победы!
- Доживём,- сказала Гуля.- Конечно, доживём! Саша вздохнул.
- Я ещё могу кое-что сделать в жизни. Ну, нет ног - зато есть голова. Вот я лежу
тут, а в памяти всё мелькают математические формулы. И странное дело - хорошо
помню, будто страница перед глазами открыта.
И Саша рассказал Гуле, что у него сохранилась записная книжечка-дневничок, куда
он, находясь в партизанском отряде, записывал решения задач и разные мысли - о
жизни, о доблести, о настоящей дружбе.
- Она мне здорово помогла, эта книжечка,- сказал Саша.- И это прямо чудо, что
книжечка сохранилась. Ведь подумать только, в каких переплётах она со мной
побывала! Со мной вот что сделали, а она цела осталась.
Саша помолчал.
- Вот она, книжечка, у меня под подушкой,- прибавил он.- Достань-ка, почитай.
- Можно? - обрадовалась Гуля.
Она осторожно приподняла уголок подушки и вытащила записную книжечку в чёрном
клеёнчатом переплёте. Вся книжечка была густо исписана мельчайшими, словно
бисер, строчками и цифрами.
- Какой удивительный почерк! - сказала Гуля.- Прямо ювелирная работа.
- Это я для того так мелко писал,- объяснил Саша,- чтобы больше уместилось.
Бумаги ведь у нас лишней не было там, в лесах.
На первой страничке Гуля прочла стихи Пушкина:
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы.
Саша смотрел на Гулю влажными, взволнованными глазами. Видно было, что чтение
книжечки доставляет ему какую-то горькую радость.
- Читай дальше,- сказал он. И Гуля прочла:
Покажет Русь, что есть в ней люди.
Что есть грядущее у ней.
Некрасов.
"Да,- подумала Гуля,- есть люди, недалеко искать..."
Она с нежностью посмотрела на Сашу и осторожно провела ладонью по его
остриженной, как у мальчика, голове.
- А волосы уже подросли,- сказала она.- Скоро можно будет зачёсывать на пробор,
как на той карточке, что ты мне показывал.
- Ну, и без волос жить можно,- засмеялся Саша и опять вздохнул.- Поправиться бы
скорей - и домой. Давай-ка, Гуля, напишем письмецо моим старикам.
- Напишем,- сказала Гуля и открыла свой портфельчик.
Через минуту на тумбочке возле Сашиной постели уже стояла чернильница, и Гуля,
положив перед собой листок бумаги, писала под Сашину диктовку. Саша, откинувшись
на подушку и закрыв глаза, медленно говорил:
- "Здравствуйте, дорогие мои папа, мама и сестрёнка Верочка! Я поправляюсь,
скоро выпишусь из госпиталя. Операция, говорят, прошла хорошо. Конеч но, я не
такой, как прежде, но всё-таки жив, и мы ещё увидимся. Пришлите мне поскорее
письмо..."
Саша устал.
- Дальше напиши сама, что знаешь обо мне. Да пусть посылок не посылают. У меня
всё есть...
Гуля укрыла его потеплее и потихоньку вышла из палаты, унося с собой
неоконченное письмо.
В тот же день она его дописала и отправила.
Нелёгкое это было письмо. Надо было написать без утайки всю правду о том, какую
операцию перенёс Саша, и в то же время ободрить стариков. Гуля много слышала о
них от Саши. Ей казалось; что она сама не раз бывала у них в маленьком домике,
недалеко от станции - Сашин отец был железнодорожником,- слушала, как играет на
гитаре Сашина сестрёнка Верочка, смотрела, как вощит леску Сашин отец, старый
волжанин-рыболов. Гуля писала, что вся семья может гордиться таким сыном и таким
братом, что Саша замечательно вёл себя и на фронте и в госпитале и что самое
трудное уже позади. Скоро он будет здоров, ему сделают протезы, он сможет
вернуться домой.
Но вернуться домой Саше не пришлось.
САША И СЕРГЕЙ
Саша лежал в жару, Гуля дежурила у его постели, стараясь угадать каждое его
желание. Он лежал с закрытыми глазами и прерывисто, тяжело дышал. Кто-то
тихонько вошёл в палату. Гуля оглянулась. Это была няня. Она делала Гуле знаки
рукой, чтобы Гуля вышла в коридор.
- Профессор зовёт, он у себя.
Старый профессор сидел в кресле, постукивая пальцами по столу. Он ждал Гулю.
- Вот что, дорогая...- сказал он медленно.
Гуля с тревогой и страхом посмотрела на него, боясь услышать то, что он ей
скажет.
- Нужно вынести Сашу в крайнюю палату.
Так и есть! У Гули словно что-то оборвалось в сердце. Она поняла, что это значит
- вынести больного. Обычно в крайнюю палату выносили умирающего, чтобы соседи
его не видели смерти и не знали о ней.
- Нет,- сказала Гуля решительно.- Если его туда вынести, он догадается. Нельзя
ли перенести его в дежурку?
- Хорошо,- сказал профессор.- Пускай в дежурку.
Еле сдерживая слёзы, Гуля пошла в дежурную комнату сестёр. Там не было никого.
Гуля позвала няню. Вдвоём они принялись за работу: няня мыла пол, а Гуля
переставляла мебель, чтобы удобнее было поместить больного, вешала на окна
чистые марлевые занавески.
Яркое солнце по-весеннему било прямо в окно. Сашу вынесли. Он открыл глаза и
сразу зажмурился. Гуля вынула из шкафа большую папку и поставила на тумбочку
возле Сашиной кровати, чтобы защитить его глаза от яркого света.
У Саши не было уже сил говорить, но он бровями сделал знак Гуле, что не нужно
загораживать его от солнца. Гуля убрала папку, и Саша слегка кивнул головой.
Значит, она его поняла.
Наклонившись над Сашей, Гуля старалась угадать, что ему ещё нужно.
Он чуть пошевелился.
- Жарко,- сказал он одними губами.- Сними с меня одеяло.
Гуля оставила на Саше только простыню. Он опять чуть-чуть кивнул головой:
- Так хорошо.
Гуля держала обрубочек Сашиной руки в своей, считая пульс.
- Доктора, сестру,- сказала она тихонько няне. Саша вздрогнул и открыл глаза.
- Ничего, ничего, Сашенька,- успокоила его Гуля.- Лекарство пора принимать.
Дверь приоткрылась, и в дежурку вошли профессор, доктор, старшая сестра.
Но Саша даже не поглядел на них. Он с трудом, прерывисто дышал, и казалось, у
него уже не хватало сил ни на что другое. Гуля поняла, что ему уже никто не
поможет - ни доктор, ни профессор.
Она не заметила, сколько времени простояла у Сашиной постели, позабыв обо всём,
даже о Ёжике...
После смерти лицо у Саши стало светлое, строгое, ясное.
- Ну что ж,- сказал ей профессор, как говорят самым близким людям,- тут ничего
нельзя было поделать. Ступайте домой, милая, отдохните.
Вернувшись домой, Гуля еще с порога заметила, что мать чем-то огорчена и
взволнована.
- Что такое? Ёжик нездоров? - тихо спросила она, оглядываясь на его кроватку.
- Нет, он здоров,- ответила мать и быстро спрятала что-то в ящик стола.
- Сергей? - ещё тише спросила Гуля.
- Да, Гуленька,- просто сказала мама.- Товарищ его пишет... Но ведь это ещё надо
проверить. Может быть, ошибка...
Гуля на секунду закрыла глаза.
- Покажи,- сказала она матери и опустилась на кровать.
Мать протянула ей сложенное треугольником письмо. Медленно, точно онемевшими
пальцами, Гуля развернула клетчатый листок. На колени к ней упала
фотографическая карточка. Да кто же это? С карточки смотрела на неё смеющаяся
девушка с развевающимися на ветру волосами.
Гуля не сразу узнала себя на этом недавнем снимке, который был подарен Сергею в
одну из самых счастливых минут, а теперь вернулся как вестник несчастья.
"...Ваш муж,- написано было в письме,- убит осколком вражеского снаряда в висок.
В его комсомольском билете мы нашли вашу фотокарточку..."
- Приляг, Гулюшка,- сказала ей мама, укрывая её стареньким шерстяным платком.-
Ты вся дрожишь, как в лихорадке.
Гуля легла и долго лежала, не двигаясь, глядя широко открытыми глазами в
темнеющее за окном небо. Она не могла плакать. Мысли её путались. Она думала
сразу и о Сергее и о Саше, о том, что они уже не увидят победы.
Проснулся Ёжик. Он закричал громко, обиженно, словно все были виноваты в том,
что он проспал свой ужин. Гуля взяла его, и ей стало как будто легче оттого, что
в руках у неё шевелится это маленькое, тёплое, требовательное существо.
- Ёженька, Серёженька,- сказала она, неожиданно для себя самой назвав мальчика
именем его отца, которого ему уже не суждено было увидеть.
Покормив ребёнка, она снова уложила его в кроватку и, постояв над ним несколько
минут, села писать письмо Сашиным родным в приволжский город.
Она писала, обдумывая каждую букву, выбирая из всех слов на свете самые нежные и
утешающие.
А в конце письма она написала:
"Мы не простим врагам эту смерть. Мы не забудем гибели наших мужей, сыновей и
братьев, которые так же, как Саша, любили жизнь, солнце, так же хотели жить.
Клянусь вам, что мы отомстим за вашего милого мальчика".
Уже была поздняя ночь, когда Гуля кончила письмо.
В эту минуту она поняла, что решила идти на фронт.
Вместе с письмом Гуля послала Сашиным родным его чёрную записную книжечку,
полную цифр и чистых юношеских мыслей.
ДОМА
Шли дни. Зима уже была на исходе. Гуля работала не покладая рук. Её можно было
видеть всюду - и в библиотеке за стойкой, и в перевязочной, где, наклонившись
над раненым, она осторожно накладывала повязку, и на ярко освещенной эстраде
госпитального клуба, когда, сняв халат, она в своём коричневом бархатном платье
читала стихи людям с забинтованными головами, с руками на привязи, с ногами в
лубках.
Вспомнив, что она опаздывает кормить Ёжика, Гуля наскоро одевалась и бежала
домой.
А в это время Ёжик надрывался от крика... Гулина мама пыталась напоить его
сладкой водичкой, но Ёжик отбрасывал от себя ложечку и кричал требовательно и
сердито.
Тогда бедная бабушка принималась ходить с ним по комнате, пела ему пес
...Закладка в соц.сетях
