Жанр: Драма
Четвертая высота
... взрыв его гранаты и
команду: "Рота, за мной!" - пустились наутёк, а из кустов выбежали пленные
красноармейцы, которых вот-вот должны были расстрелять. Спустя несколько минут
Школенко уже вёл замученных, будто вышедших с того света людей в свою часть, а
вместе с ним плёлся, с ужасом поглядывая на русских, захваченный в плен немец.
Люди, которым только что грозила верная смерть, тащили на себе трофейные
миномёты. Но после всего, что они испытали, они готовы были бы взвалить на себя
и не такую тяжесть. А пленный немец еле-еле тащил на себе пулемёт.
"Вот какие они, герои, бывают! - думала Гуля, слушая рассказ бывшего шахтёра.- С
виду такой простой - широкое, обветренное, обожжённое солнцем лицо с капельками
пота на лбу, выцветшая гимнастёрка, пилотка пирожком... Самый обыкновенный
красноармеец, а два подвига за один день! Разве такими представлялись они мне до
войны?.."
Она долго не отрывала глаз от Школенко, будто видела его впервые. А ведь они
часто встречались друг с другом. И ещё так недавно, во время передышки, он
рассказал ей всю свою историю. Отец его тоже шахтёр, защищал в гражданскую войну
Царицын, как теперь защищает этот город на Волге - на дальних подступах к нему -
Семён Школенко. Отец погиб и похоронен недалеко от этих мест - в станице НижнеЧирской.
Конечно, не все бойцы были такими, как Семён Школенко. Приходилось Гуле видеть и
другое. Иной раз не хватало у людей выдержки и мужества.
Впоследствии, уже в сентябре, был такой случай. Во время боя, когда все
бросились в атаку, Гуля увидела, что молоденький боец из нового пополнения
остановился. Все бегут, а этот стоит как вкопанный. Не раздумывая, Гуля схватила
его за шиворот, толкнула вперёд и крикнула:
- Что, струсил?!
Боец как будто опомнился и побежал рядом с Гулей, держа в руках автомат.
Спустя несколько дней, выходя из санбата, Гуля встретила красноармейца, который
показался ей знакомым.
- Я вас, кажется, где-то видела,- сказала Гуля.- Только не помню где.
- А я вас сразу узнал,- улыбнулся он немного смущённо.- Помните, все пошли в
бой, а я с непривычки того... ну, попросту оробел малость. Тут вы схватили меня
за загривок, дали хорошего пинка, ну, я и побежал вперёд как миленький.
Гуля засмеялась.
- А теперь как? Уже не робеете?
- Стараюсь не робеть. Спасибо, сестричка.
...Дивизия стояла на месте недолго. Вскоре она получила новый приказ: перейти в
резерв фронта и двигаться на северо-восток, в район Котлубани - в направлении к
Волге.
К утру 18 августа, после ночных переходов, преодолев двести пятьдесят километров
пути походным порядком, дивизия сосредоточилась в районе Котлу-бань -
Самофаловка. Однако и здесь не пришлось людям хотя бы немного передохнуть. Уже к
вечеру снова пришёл приказ: немедленно двинуться из Котлубани в западном
направлении. Это оказалось необходимым потому, что ещё в ночь на 17-е немцы
переправились с западного берега Дона на восточный в районе хутора Паншино.
Сюда, к Паншино, и двинулась дивизия, с тем чтобы сбросить врага в Дон и
уничтожить его переправу.
Подойдя сюда на рассвете 19 августа, дивизия с ходу развернулась и недалеко от
Паншино вступила в бой с врагом.
Позднее, уже в октябре, Гуля писала отцу, вспоминая то, что произошло в
августовские дни и ночи, памятные для неё и для бойцов:
"В один из солнечных дней прибыли мы в деревню Н. На рассвете забрались в
большую конюшню - и повозки и люди. Легли, заснули. Сколько спали, не знаю.
Проснулись от воя сирены и взрыва бомб. Стёкла сыплются, штукатурка летит. Весь
сарай ходуном ходит... Прошла волна налёта. Выскочила я, собрала раненых,
перевязала. Только перетащила - кого в подвалы, кого в щели,- опять летят. И всё
группами. И вот как он начал нас прочёсывать с пяти утра, мы и пошли в
наступление. Я пошла с батальоном. Только вышли на наблюдательный пункт, видим -
опять летит. А наш первый пункт - как раз на высотке, да ещё плохо замаскирован.
Залезли мы в щель. А самолёты развернулись - и давай чесать. Смотрим - один на
нас пикирует. Да к тому же, проклятые, для морального воздействия сирены
включают. Воют препротивно. Шмякнул фашист одну - пыль столбом. Засыпало нас
так, что ни черта не видно. Слышим только - воет над нами да бомбы звенят при
полёте. Как бомба разорвётся, смеёмся: "Мимо!" Кончилось. Стало смеркаться.
Пошли дальше. Пули визжат. Мины при разрыве жалобно воют: "Тю-у-у..." И
получилось у нас ночью такое положение, что совсем связь прервалась. Приходят с
правого фланга, говорят: "Группа автоматчиков прорвалась, к вам в тыл заходит".
С левого фланга тоже неблагополучно. А связных всех разослали. Никого не
осталось. Ну, я и вызвалась связь восстановить. "Дойду",- говорю. Пошла. Над
головой сетка из трассирующих пуль - красивое зрелище. Подобрала по дороге
раненого с ружьём. Его тащу, да ружьё тяжёлое, да ещё у меня на боку автомат. Но
дотащила. Связь восстановила (нашла разрыв в проводе и соединила). А ночь
тёмная, хоть глаза выколи. Местность незнакомая. Пришла обратно в батальон.
Взяли пленного. Отвела и его. Много-много за эту ночь дел было, да всего не
расскажешь..."
Но ещё об одном рассказала в своём письме Гуля: как она перевязывала раненого
ребёнка. Об этом же написала она и в письме к матери:
"19 августа в одном населённом пункте авиа-бомба попала в мазанку, где сидела
целая семья. Мать убило, осталось двое детей: одному год семь месяцев, а другому
шесть месяцев. И меньшому осколком ранило спинку. Я подбирала, перевязывала
раненых, как вдруг какая-то старушка приносит мне перевязывать этого мальчонку.
Я его перевязываю, реву, слёзы градом так и льются, а он на меня смотрит
большими страдальческими глазами и даже не плачет, а только стонет..."
Должно быть, не один раз вспомнила Гуля своего Ёжика, пока широкий белый бинт
ложился ряд за рядом, плотно опоясывая грудку и спинку раненого ребёнка, как
белая безрукавочка.
"Всего не расскажешь,- писала Гуля.- Если бы подробно начать всё описывать, что
произошло в те дни, то и нескольких дней не хватило бы".
Да, о многом могла бы ещё рассказать Гуля, если бы у неё было время.
Рассказала бы она ещё и о том, как после одного из налётов фашистской авиации
образовалась посредине широкой улицы хутора Паншино (это и была "деревня Н.",
упомянутая в письме Гули) огромная воронка. Диаметром эта воронка была не меньше
десяти метров, а глубиной метра в три. Находившиеся по обе стороны этой улицы
хаты каким-то чудом уцелели. Из одной такой хаты вышла старушка. Услышав
разговор военных, которые, стоя у края воронки, удивлялись тому, что ни одна из
хат не повреждена, старушка сказала:
- Старик мой - и то жив остался! А ведь он у окошка сидел.
Гуля сначала тоже никак не могла понять, как это могли уцелеть хаты. А потом ей
объяснили: бомба ушла глубоко в песчаный грунт. Часть осколков поглотил песок, а
другая часть пошла вверх - под большим углом.
...Бой шёл непрерывно, не утихая. Два полка - командиров Шумеева и Хохлова - при
поддержке артиллерийского огня общим натиском вышибли наконец гитлеровцев из
хутора Паншино, ликвидировали переправу, сбросили врага в Дон и при помощи полка
Горбачёва очистили восточный берег. И всё же противник намного превосходил нас
силами и авиацией. Четыреста бомбардировщиков громили нашу дивизию. Одновременно
с двух сторон - из района хутора Вертячего, находящегося южнее, но также на
восточном берегу Дона, и с противоположного берега, западного,- нещадно били по
нашим полкам артиллерия и миномёты противника. И ночью после небывало упорных
боёв наши части вынуждены были остановиться в районе Паншино. Достичь главных
переправ - тех, что находились южнее, в районе хутора Вертячего,- не удалось. Не
хватило сил. Дивизии было приказано перейти к обороне. Не отступать ни на шаг.
Стоять насмерть. И люди остановились.
"КАТЮША" И "АНДРЮША"
На восточном берегу Дона по-прежнему шли бои... Людям некогда было передохнуть.
Они яростно отстреливались. Только к ночи, когда немецкий огонь становился
слабее, наступало некоторое затишье. В эти минуты передышки Гуля, прежде чем
лечь спать, заходила "в гости" к кому-нибудь из своих новых друзей.
Вот и сегодня так. Чуть только стало тихо, она пошла в землянку, где жили бойцы
первой роты. Она шла по ходам сообщения.
В землянке, чуть мерцая, чадил огонёк коптилки. В трубе железной печки
посвистывал ветер.
- А, Гуля! - раздались со всех сторон знакомые голоса.- Что давно не
заглядываешь? Мы уж заскучали! Чайку хочешь?
Через несколько минут на железной печурке запрыгал, подкидывая крышку, жестяной
чайник.
В чьих-то умелых руках негромко, не мешая беседе, запел, заговорил баян.
И Гуле показалось, что ещё никогда в жизни ей не было так уютно и спокойно, как
в этой чёрной маленькой землянке, среди этих людей, усталых, измученных боями,
собравшихся с разных концов огромной страны.
Она сидела у самой печки, блаженно отогреваясь, и пристально смотрела на огни,
перебегающие с уголька на уголёк. Они были такие же, эти весёлые огоньки, как
там, в далёкой Уфе. И такие же золотые язычки играли в печке в те времена, когда
Гуля была ещё маленькой и ей не позволяли брать в руки кочергу.
Подумать только, как недавно это было!
А теперь она на фронте, в самом пекле войны, и никто не говорит ей: "Гуля,
обожжёшься!"
Над самой землянкой с жалобным воем пронеслась мина.
- Ихний миномёт завыл,- сказал кто-то, потягивая горячий чай.
Гуля только молча кивнула головой. Она, как и все бойцы, уже хорошо различала
голос немецкого миномёта. В своих листовках немцы хвалились, что их миномёт
одолеет нашу "катюшу".
- Ничего, не одолеет,- сказал пожилой боец, которого все называли папашей.- Где
ему с нашей сладить!
- Это точно,- согласился его сосед и, переломив о колено дощечку, подкинул
обломки в огонь.- А вот я слыхал, у нас тут ещё "андрюшу" поджидают. Этот
наведёт порядок.
- Какой такой "андрюша"? - спросила Гуля.
- "Катюшин" сынок. Вот лупит так лупит! Ещё почище мамаши. На восемьдесят метров
одной только воздушной волной работает, не считая убойной силы от осколков.
Все минуту помолчали, и этим воспользовался баян. Он заиграл громче, смелее,
явно вызывая на песню.
Вьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,-
запела Гуля, а кто-то рядом подхватил тенорком:
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза...
Спели одну песню, затянули другую. Пели все вместе и поодиночке.
- Так бы и пела с вами до утра,- сказала Гуля, поднимаясь с места,- да ничего не
поделаешь, пора мне...
- Куда тебе?
- Асю сменить.
По-настоящему срок Асиного дежурства ещё не истёк, но Гуля жалела и берегла свою
товарку по санбату - ту самую худенькую, похожую на школьницу Девушку, которая
приехала с ней и Людой в одном эшелоне на фронт.
Гуля была старше обеих своих подруг. Ей было уже почти двадцать лет, а им ещё не
исполнилось и восемнадцати. И Гуля невольно относилась к ним обеим немножко
покровительственно, называла их "милые мои девочки" и, не задумываясь, брала на
себя самую трудную и опасную работу.
А работы становилось всё больше, жизнь делалась всё труднее. И уже какими-то
сказочными, почти невероятными казались Гуле воспоминания о доме, о семье. Да и
где этот "дом"? В Уфе, где мама и Ёжик живут в случайной, чужой комнате, или в
Киеве, занятом немцами, или в Москве, откуда отец посылает письма, полные забот
и тревоги?..
"Нет уж, пожалуй, до конца войны дом мой здесь - в землянке,- думала Гуля,
перебегая от одной землянки к другой.- И семья моя тут: Люда, Ася и все эти
дорогие люди, с которыми вместе мы делим жизнь, такую близкую от смерти!"
Всё больше привязывалась Гуля к своей новой большой семье.
"Ты спрашиваешь,- писала она матери,- как я встретила день рождения. У нас был
очень жаркий бой, и в мою честь, как мне сказали, целый артполк и наша полевая
артиллерия дали залп по врагу. А вечером, когда немного успокоилось, мы в
землянке поужинали, причём наш повар испёк несколько пирогов и на одном из них
выложил из теста надпись: "Будущему гвардейцу". В день рождения Ёжика тоже дано
было несколько залпов, а когда собрались ужинать, немцы начали контратаку,
довольно яростную. Атака была отбита, кроме того, был занят один населённый
пункт. А потом ко мне подошли бойцы и сказали, что эту победу они ознаменовали в
честь рождения моего Ежа".
Письмо получилось большое, подробное, и всё-таки о многом ещё написала бы Гуля,
если бы в письмах с фронта можно было обо всём писать и называть имена людей.
Она написала бы ещё и о том, что пироги повару заказал помощник полкового
командира, который часто по-отечески журил её, если она уж слишком себя не
берегла, и по-отечески о ней заботился.
Если бы можно было, написала бы Гуля в своём письме также и о том, что
"гвардейский пирог" принёс в землянку один из маленьких разведчиков - Саша. Он
так деловито и осторожно нёс обеими руками доску с пирогом, как будто это был не
пирог, а мина. А рядом шёл Гриша, и видно было, что он отчаянно завидует
товарищу: ему тоже хотелось передать Гуле именинный подарок.
ПОДРУГИ
Начались заморозки. Чёрные, размытые дождями лощины и холмы побелели от инея.
В боях всё ещё было затишье.
Вернувшись на рассвете из первой своей разведки, в которую она сама напросилась,
Гуля согрелась у печки, выпила горячего чаю (обо всём этом заранее позаботилась
Ася) и легла. Ася укрыла её кожаным полушубком.
- Это всё не так уж страшно, Асенька,- сказала Гуля, потягиваясь от усталости и
приятного тепла.- Страшно только, когда вдруг услышишь голоса. Ползёшь по земле,
кругом никого, и вдруг этот лающий говор. Фашисты! Тут действительно становится
неважно... Хоть и знаешь, что ты не одна в разведке, что рядом свои, разведчики,
а всё-таки жуть берёт.
И сбивчиво, забывая в полудремоте слова, Гуля стала рассказывать о том, что было
сегодня ночью.
Слушая Гулю, Ася думала: "Почему это так? Вместе живём, всё одинаково чувствуем,
а такие мы разные? Я бы ни за что не пошла в разведку! Нет, пошла бы, конечно,
если бы послали, а сама бы не вызвалась... Подумать только - вдруг немцы живьём
возьмут..."
- Да ты не слушаешь, Аська! - сказала Гуля.- А я-то стараюсь... Ну, в таком
случае - я сплю.
Она повернулась лицом к мёрзлой стене своего земляного дома, и в ту же минуту
Ася услышала её спокойное, ровное дыхание. Ася сидела у неё в ногах, боясь
пошевельнуться, чтобы не разбудить подругу. Но её опасения были напрасны. Целые
сутки, находясь в тылу врага, Гуля не сомкнула глаз, и почти на сутки уложил её
теперь здоровый, крепкий, молодой сон.
Ася то и дело забегала посмотреть, не проснулась ли Гуля, но та по-прежнему
лежала так же, как легла, - лицом к стене, подсунув руку под голову. Ася
беспокоилась за Гулю - уж не заболела ли она? Но ещё больше сейчас тревожила её
судьба двух мальчуганов. Саша и Гриша сами напросились на задание и, натянув на
себя свою старую одежонку, ушли высматривать немецкую оборону. Не раз им было
строго приказано, чтобы они ничего не трогали, остерегались мин, но кто знает,
что могло с ними случиться...
А Гуля всё спала и спала. Только на вторую ночь она открыла глаза.
- Ну и поспала же я! По крайней мере часа два! - проговорила Гуля, потягиваясь.-
Ася, ты здесь?
Ася склонилась над ней:
- Выспалась?
- Ой, как выспалась! На всю жизнь. Что сейчас - день или ночь?
- Ночь, Гуленька.
- Какая?
- Обыкновенная.
- Ничего не понимаю,- сказала Гуля.- Сегодня- ещё сегодня или уже завтра?
- Почти завтра,- засмеялась Ася.- Ты спала весь день и почти всю ночь. Скоро
утро.
- А почему ты не легла?
- За тебя беспокоилась...
Подруги уселись у печки. Гуля поняла, что Ася всю ночь ради неё поддерживала
огонь и грела ужин в котелке.
- Знаешь, теперь кажется,- сказала Гуля, хлебая оловянной ложкой из котелка
горячие щи,- что мне всё это приснилось. Эта степь, хутор, немецкий часовой,
которого мы сняли...
- Я бы лучше про это в книжке прочла,- проговорила Ася,- или, ещё лучше, в кино
посмотрела. А сама я боюсь, я не такая.
Гуля засмеялась:
- Девочка ты ещё совсем, Ася. И зачем ты только на фронт приехала?
- Зачем? - спросила Ася и отвернулась.
- Ты обиделась? - сказала Гуля и опустила ложку.- Прости меня, Асенька. Честное
слово, я не хотела тебя обидеть. Сердишься?
- Мне спать хочется,- ответила Ася, не глядя на Гулю.- Думаешь, если ты
выспалась, так уж никому спать не надо?
Она принялась стелить себе в уголочке. Поворошила сено, сверху бросила с размаху
шинель.
- Ложись на нарах,- сказала Гуля.
Ася ничего не ответила, легла и повернулась к Гуле спиной. Гуля подошла к Асе,
села рядом, поцеловала её в голову.
- Перестань, Асенька. На войне нельзя ссориться. Потом пожалеешь, да поздно
будет.
Ася посмотрела на Гулю и вдруг залилась слезами:
- Ты сама знаешь, как я люблю тебя! Только пойми, что я не могу быть такой, как
ты. Но я стараюсь, я всё делаю.
- Всё, всё, Асенька,- сказала Гуля.- Ты отлично работаешь... Но знаешь, я всётаки
поговорю в штабе, чтобы тебя отпустили домой.
- Не надо!- вскрикнула Ася.- Я не хочу! Я буду здесь до конца. С вами.
- Ася...- Гуля погладила её тёмные гладкие волосы.- Ася, я же вижу, что ты
очень, очень устала. А жизнь здесь такая трудная. Ты думаешь, нам с Людой не
трудно? Ещё как! Но только мы покрепче тебя...
- Я привыкну,- сказала Ася и укрыла ноги краем своей шинели.- Только ты никому
не говори, чтобы меня отправили в тыл. Ты слышишь, я не хочу!
- Ну хорошо, хорошо!
Ася смотрела на Гулю, и в глазах подруги Гуля прочла тревогу.
- Что ещё, Асенька?
- Ничего,- сказала Ася.
Ей хотелось сказать, что уже третий день, как нет мальчиков, но она побоялась
огорчить Гулю. Да и усталость взяла своё.
Ася скоро уснула, а Гуля ещё долго сидела, опершись на шаткий самодельный
столик, и смотрела на эту худенькую черноголовую девочку, по-детски свернувшуюся
клубком.
Гуля знала о ней совсем немного: что она из-под Минска, что брат её на другом
фронте и давно не пишет, отец давно умер, а мама с младшей сестрёнкой в каком-то
колхозе под Уфой и тоже давно не пишут. Вот и всё. А какой родной казалась ей
эта девочка!
Будто родились в одном городе, выросли вместе и в одну школу вместе ходили...
"Да, хорошая школа - война!"
А утром вернулись Саша и Гриша. Голодные, оборванные, в ссадинах, они всё же повоенному
подтянулись перед офицером Фасаховым и доложили:
- Товарищ начальник! Задание выполнено!
И они подробно рассказали, где и сколько у немцев орудий и танков.
НА ПЕРЕКРЁСТКЕ ТРЁХ ДОРОГ
Гулю приняли кандидатом в члены партии. Это было для неё большим и радостным
событием. Много раз перечитывала она боевую характеристику, которую дал ей,
рекомендуя её в партию, командир батальона:
"...Комсомолка Королёва личным примером храбрости и геройства вдохновляет бойцов
на новые и новые подвиги".
"Неужели это про меня написано?" - с удивлением думала Гуля.
Ей казалось в эти дни, что она сразу выросла, повзрослела и должна готовиться к
ещё более трудным испытаниям. А время было напряжённое, переломное. Наши части,
сдерживая противника, готовили силы для будущего наступления, для решительных
боёв...
Люда Никитина только что кончила перевязывать новую партию раненых. Она мыла у
себя в дежурке руки под жестяным рукомойником, когда на пороге неожиданно
появилась Гуля.
- Ты почему не отдыхаешь? - спросила Люда.- Ведь всю ночь работала!
- Ты понимаешь,- задумчиво сказала Гуля,- меня сейчас вызывали в штаб.
- Зачем?
Гуля скинула полушубок и присела на табуретку.
- Как тебе сказать?.. Помнишь, в былине об Илье Муромце есть такое место. Илья
Муромец остановил коня на перекрёстке трёх дорог и читает надпись на белом
камне: по одной дороге пойти - богатым быть, по другой дороге пойти - женатым
быть, по третьей дороге пойти...
Гуля не договорила.
"Убитым быть",- припомнила Люда, но тоже не решилась почему-то выговорить эти
слова.
- Ну, так вот,- сказала Гуля,- я тоже стою на перекрёстке трёх дорог. Мне
предлагают на выбор: работать в политотделе дивизии секретарём или поехать
учиться. В Москву.
- А третье что предлагают? - спросила Люда.- Какая третья дорога?
- Да больше и не предлагают. Но дело в том, что меня не устраивает ни то, ни
другое. Разве я с моей энергией выдержу долго на секретарской работе? Посуди
сама. А в Москву я не хочу. То есть я очень хочу, и сказать тебе не могу, как я
была бы рада Москву увидеть, папу... Мне и учиться хочется. Столько времени
книги в руках не держала. И вообще одно слово "Москва", сама знаешь, что для
меня значит. Но я не могу отсюда уехать.
И Гуля, шагая по дежурке из угла в угол, стала с жаром втолковывать Люде, что
она просто не в силах расстаться с людьми, с которыми прошла огонь и воду в
самом буквальном смысле этого слова, и что она не может уехать в тыл именно
тогда, когда их полк и вся дивизия готовятся к самым горячим боям.
Люда ничего не сказала, но невольно подумала: "Значит, третья дорога..."
И сама испугалась этих слов.
"Ох, и зачем только она вспомнила своего Илью Муромца!" Люда с досадой тряхнула
головой и, чтобы заглушить непрошеную тревогу, сказала весёлым голосом :
- Значит, так и решила оставаться с нами? Ну ладно, будем считать, что ты уже
вернулась из Москвы. Вечером, если будет тихо, отпразднуем твоё возвращение.
Откроем консервы. Позовём товарища Плотникова, Топлина, песни петь будем, ладно?
- Ладно,- сказала Гуля, и глаза у неё сделались весёлые, почти озорные.- Знаешь,
Любушка, самое трудное на свете - это выбирать. А уж если выбрала, дальше всё
легко.
АСЯ
Греясь у печки, Гуля перечитывала только что полученные письма. Одно было
фронтовое - от Эрика, другое домашнее, заботливое, полное всяких милых, мирных
новостей: Ёжик запрятал чайные ложки в чьи-то валенки, утопил в ведре с водой
башмак, подрался с соседским мальчиком, который старше его на целых два месяца.
Гуля долго держала на ладони маленькую фотографическую карточку.
- Вот какой он вырос, мой Ёжик! Уже не младенец, а настоящий мальчишка!
И она представила себе уфимский двор, весь засыпанный снегом, и своего Ёжика в
мохнатой шубке, подталкивающего одной ногой маленькие санки.
Эрик написал ей всего несколько строк. Видно, ему было некогда. Посылал номер
своей полевой почты, обещал скоро написать ещё, если только доведётся снова
держать в руках карандаш и бумагу.
Гуля понимала в этом письме каждое слово, каждую чёрточку. Она бы и сама
написала точно такое же письмо, если бы узнала адрес Эрика прежде, чем он
разыскал на фронте её.
На столике дежурки лежал ещё один конверт. Не то детским, не то старческим
почерком на нём было написано Асино имя.
Вот оно, долгожданное письмо из уфимского колхоза! Поскорее бы пришла Ася...
Наконец дверь открылась. Ася вошла, вся осыпанная хлопьями снега. Синими от
холода пальцами она едва-едва расстегнула ворот полушубка.
- Садись скорее к печке,- сказала Гуля.- Грейся... Ну что, хорошо тебе?
- Хорошо!
- А сейчас будет ещё лучше!
И Гуля положила ей на колени маленький конвертик.
- От наших! - шёпотом сказала Ася.
Долго, шевеля губами и покачивая головой, читала она это письмо.
- Ну что? - спросила Гуля.
- Пишут, что теперь у них всё хорошо,- переводя дух, ответила Ася.- Устроились,
живут ничего... Сестрёнку счетоводом взяли, мама шьёт. И от брата открыточку
получили - жив.
Ася прижала письмо к щеке и засмеялась:
- Ух, как я рада!
- Вот видишь, я тебе говорила...
- А мне, девушки, ничего сегодня не было? - спросила Люда, входя в дежурку и с
одного взгляда заметив письма в руках у подруг.
- Тебе завтра будет,- ответила Гуля.- У меня такое предчувствие.
- Ну, смотри же, чтоб было письмо! А то мне на вас глядеть завидно. Вон вы какие
сегодня весёлые! Ну, хоть расскажите мне ваши новости, если уж у меня своих нет.
И все три девушки, усевшись у огня, принялись опять и опять перечитывать
домашние письма.
Уже время клонилось к вечеру и казалось, что день так и пройдёт спокойно, без
боя, как вдруг неожиданно где-то затрещала пулемётная очередь, застрочили
автоматы. Началась перестрелка. По боевой тревоге Гуля и Ася встали, оделись,
перекинули через плечо свои санитарные сумки и вышли из землянки.
К ночи бой утих.
По степи, белой от инея, пробиралась, объезжая окопы и траншеи, санитарная
машина. Санитары вытащили из машины носилки. Люда в халате поверх шинели
выбежала встречать раненых. Ещё издали она услышала голос Гули:
- Осторожней, осторожней, не трясите!
Носилки, слегка покачиваясь, двинулись по направлению к крыльцу. Люда привычно
наклонилась и заглянула в бледное лицо раненого.
- Ася!
Гуля молча кивнула ей головой.
- Думаешь, серьёзно?
- Мгм...- не разжимая губ, ответила Гуля.
Больше они между собой не говорили. Нужно было делать обычную работу -
принимать, перевязывать раненых. А в это время хирург медсанбата делал Асе
операцию. Медлить нельзя было - положение оказалось очень серьёзным.
И вот операция кончена. Ася неподвижно лежит на койке. Гуля и Люда не отрываясь
смотрят на её похудевшее сразу лицо, на большие блестящие глаза.
Девушки,- с трудом говорит Ася и облизывает сухие губы,- что они говорят? Я
выживу?
- Ну конечно! - отвечает Гуля уверенно и спокойно.
Ася переводит на неё лихорадочный взгляд. - Да, да, Асенька, самое страшное уже
позади. Какой ты молодец у нас! Доктор говорит - ты героиня!
Ася чуть улыбается одними губами.
- Нет, я не героиня... Я только терпеливая...
- Это и есть настоящий героизм!
Гуля наклоняется к Асе, уловив какое-то лёгкое движение её ресниц.
- Что, Асенька, что?
- Мне очень хочется жить, быть с вами! Я ведь всё время была с вами!- тихо,
почти беззвучно говорит Ася.- Но если я умру...
- Не надо так думать, милая,- прерывает её Гуля.- Лежи тихонько, не шевелись.
- А где Люда? - спрашивает Ася.
Но Люды возле койки нет. Она не выдержала и выбежала за дверь - плакать.
- За лекарством пошла,- не теряясь, говорит Гуля.
- Пускай вернётся скорее,- шепчет Ася.
Люда и в самом деле скоро возвращается, но Ася уже не видит её. Она
...Закладка в соц.сетях
