Жанр: Драма
Четвертая высота
...ед глазами зрителей поплыли московские улицы, спортивное состязание на одном
из столичных стадионов, канал Москва - Волга... И вдруг Гуля увидела такой
памятный ей овальный зал в Кремлёвском дворце, высокие двери с бронзовыми
украшениями и толпу пионеров в артековской морской форме.
Чуть качнулись и подступили к самым ее глазам внакомые лица: Барасби Хамгоков,
Мамлякат...
А вот и она сама - Гуля Королёва. Не дочь партизана, не Василинка и не Варька, а
школьница, пионерка - почти такая же, как сейчас, только чуточку поменьше
ростом.
- Гуля! Гуля! Это ты! - закричали октябрята.
- Тише, что вы кричите! - сказала Гуля.
У неё билось сердце. Ей было радостно и странно опять увидеть своими глазами всё
то, что она так берегла в памяти. Пожалуй, на этот раз она увидела даже больше:
много разных подробностей, которые не успела тогда заметить от радости и
волнения.
И, уж конечно, только на экране могла она увидеть себя самоё, Гулю Королёву, на
приёме в Кремле.
Досмотрев хронику, она перевела ребят через дорогу, а сама вернулась в кино,
чтобы ещё раз посмотреть на артековцев в Кремлёвском дворце.
Она осталась бы и на третий сеанс и на четвёртый, да у неё не хватило денег.
ХОЛОДНАЯ БАЛКА
К весне Гуля с матерью переехала в Киев.
Казалось, что на этот раз они уже прочно и надолго осядут на новом месте. Гуле
так нравилась новая киевская квартира, нравилась улица, на которой они
поселились, а больше всего её радовало то, что у неё была отдельная комната.
Первый раз в жизни Гуля устраивалась по-своему, на свой вкус и лад. Одна стена у
неё была "зимняя" - там висели коньки и в углу стояли лыжи, другая стена -
"летняя", с теннисной ракеткой и мячами в сетке. С книжной полки на стол и со
стола на подоконник весело перелетала пушистая белка, взятая из зоопарка. Гуля
её совсем приручила, и зверёк доверчиво усаживался к ней на плечо и заглядывал в
её книжку своими чёрными, блестящими, как бусинки, глазками.
Всё у Гули было теперь новое - новая комната, новая школа, новые подруги, и ей
думалось, что вся её жизнь теперь пойдёт по-новому.
Но этому помешала старая, запущенная болезнь.
Когда-то давно, во время киносъёмки, Гуля сильно простудилась. С тех пор она
часто прихварывала.
- С этим надо разделаться раз и навсегда! - сказал доктор, осмотрев Гулю.- Вот
мы отправим её в Одессу, на лиман.
Опять в Одессу! Гуля и обрадовалась и огорчилась. Было приятно побывать в
знакомом, милом городе, подышать его морским воздухом, снова встретить старых
друзей. А жалко было отказываться от надежд на новую жизнь.
Но так или иначе, а с наступлением лета Гулю отправили на лиман. В Одессе ей
пришлось пробыть всего часа полтора, и она даже не успела сбегать на старую
квартиру и повидать прежних подруг.
Ей было даже немножко грустно оттого, что здесь, в этом знакомом городе, она
чувствовала себя на этот раз случайной гостьей, проезжей пассажиркой.
Как назло, на вокзале и на привокзальных улицах она не заметила ни одного
знакомого лица.
Гуля пошла на сборный пункт поглядеть, какие ребята едут вместе с ней в
санаторий. Там было несколько мальчиков, гораздо моложе Гули, и одна девочка -
должно быть, её ровесница. У девочки были длинные тёмные косы и чёрные, чуть
прищуренные глаза. Когда она хотела что-нибудь разглядеть, она вынимала из
кармана очки в роговой оправе и на минутку подносила к глазам.
- Вы тоже на лиман? - спросила её Гуля.
- Да, на лиман.
- Откуда?
- Из Киева.
- И я из Киева!
Гуле сразу стало веселее. Да и девочка, видно, обрадовалась, что встретила
попутчицу, землячку и ровесницу.
Они уселись на своих чемоданах, вытащили свои дорожные припасы и, угощая друг
друга последними бутербродами и яблоками, принялись болтать.
Выяснилось, что девочку зовут Мирра Гарбель и учится она в консерватории по
классу рояля.
Гуле понравились эти слова: "по классу рояля", и она почувствовала к своей новой
подруге какое-то невольное уважение.
Дальше обе девочки уже поехали вместе, не разлучаясь ни на минуту. Стояли рядом
на самом носу катера и смотрели, как разбегаются по обе стороны две длинные
пенные полосы, как из жаркого берегового тумана постепенно выходят смутные
очертания приближающегося берега.
Мирра надела свои очки и уже не снимала их до самой пристани. Она в первый раз
видела море, дельфинов и такое множество крикливых, жадных чаек.
Село, где был расположен детский санаторий, называлось Холодная Балка.
Неизвестно, откуда взялось это название. Здесь не было ничего холодного - даже
камни были тут пропитаны солнцем.
На пристани какие-то быстроногие смуглые мальчики в белых костюмах и белых
панамах бросились навстречу приезжим ребятам. Один из них хотел было взять у
Гули чемодан.
- Спасибо,- сказала Гуля.- А вы из санатория? Давно тут живёте?
- Я испанский,- ответил мальчик улыбаясь.- Русски мало понимает.
- Мирра, ты слышишь? Это испанцы!
Но в это время высокий юноша, должно быть вожатый, что-то скомандовал своему
отряду. Мальчик, слегка смутившись и пробормотав несколько слов по-испански,
поставил на землю Гулин чемодан и побежал на своё место. Отряд двинулся за
вожатым вдоль по берегу, а к приезжим подошла молоденькая девушка в голубом
платье.
- Ну вот вы и приехали наконец,- сказала она.- Мы давно вас поджидаем. Идёмте
завтракать. Меня зовут Вера.
- А вы тоже здесь лечитесь? - спросила Мирра.
- Что вы! - сказала Вера.- Вы, должно быть, приняли меня за девочку? Я педагог,
воспитательница младшей группы.
И она повела приезжих ребят в белый домик, спрятавшийся чуть ли не до крыши в
гуще сиреневых кустов.
- Скажите, пожалуйста, Верочка,- спросила Гуля по дороге,- неужели это в самом
деле испанцы, из Испании?
- Да, испанцы, из Испании,- ответила Вера.- Чудесные ребята. Мы все их очень
полюбили.
- Дети героев? - спросила Мирра.
- А некоторые из них и сами герои,- сказала Вера.- Они строили баррикады, рыли
окопы. Кое-кто из самых старших даже воевал.
- Побежим к ним, Мирра! - сказала Гуля, хватая подругу за руку.- Потом
позавтракаем!
- Нет уж,- остановила их Вера.- Первые дни вы посидите в карантине. Вот я сейчас
передам вас вашей воспитательнице Ольге Павловне, и она вам всё объяснит.
Ольга Павловна, пожилая строгая женщина в парчовой тюбетейке на чёрных с
проседью волосах, суховато, без улыбки встретила девочек. Это случилось на
пороге их спальни.
Обе девочки уже успели надеть купальные костюмы, а сверху - пёстрые сарафаны и с
полотенцами на плечах собрались бежать вниз на пляж.
- До осмотра врача - никаких купаний! - сказала Ольга Павловна.
- Мне врачи всегда разрешали купаться! - недовольно буркнула Гуля.- В Артеке в
прошлом году я и нормы сдавала - плавание и греблю...
- Мало ли что было в Артеке в прошлом году.
С этой первой встречи у Гули с Ольгой Павловной началась война. Ольга Павловна
была человек непреклонный. Карантин так карантин: сиди дома или у себя в
палисаднике. Пускай весь санаторий веселится: ходит в кино, на прогулки, на
купанье, а ты словно под арестом, и тебе не полагается никаких поблажек. Тихий
час так тихий час: лежи и не смей даже словом перекинуться с соседкой.
- Вы сюда приехали лечиться, и мы вас вылечим,- говорила Ольга Павловна,- хотите
вы этого или не хотите.
Конечно, Гуле хотелось вылечиться, но, кроме того, ей каждый день хотелось ещё
чего-нибудь: кататься на лодке, плавать наперегонки, гулять вечером по берегу и
любоваться лунной дорожкой в море, а во время тихого часа заучивать вместе с
Миррой испанские слова.
Поэтому чуть ли не каждый день у неё бывали с Ольгой Павловной столкновения и
стычки.
Гуля выходила из себя, а Ольга Павловна оставалась по-прежнему спокойной,
деловитой и строгой, и это ещё больше бесило Гулю.
- Сухарь,- говорила Гуля,- никаких человеческих чувств!
- Трудный ребёнок,- говорила Ольга Павловна.- Одарённый, но трудный.
Больше всего жалела Гуля, что из-за сурового режима ей не удавалось проводить с
испанскими ребятами столько времени, сколько ей хотелось.
Целая неделя ушла на карантин. Потом лечение, лечение, грязевые ванны,
электризация и тихий час по полтора часа в день! А день тут короче, чем в любом
лагере, потому что после вечерней росы нельзя выходить в сад.
И всё же Гуля успела подружиться с испанскими детьми. Она ухитрялась
разговаривать с ними, не зная их языка, жестами, улыбкой, немногими словами -
французскими, русскими, испанскими, подхваченными тут же, на лету.
- Подумай,- говорила она Мирре,- какие у них в Испании занятные школы! За один
год они проходят всю алгебру, всю геометрию, всю физику. А на другой год - всё
то же самое, но подробнее и серьёзнее. А перемен между уроками у них нет. Учатся
полдня без отдыха.
- Как же ты всё это узнала? - спрашивала Мирра.
- Они мне рассказали.
- Да как рассказали?
- Ну, как... не знаю как. Только я всё поняла. Я даже выучила вчера одну
испанскую песенку. Чудная песенка - про какого-то Пепе, который попал на птичий
двор. Там прямо слышно, как гогочут гуси и кудахчут куры. По-испански это
замечательно выходит! Ты непременно подбери к этой песенке музыку. А, Мирра,
подберёшь?
И Гуля опять убегала к испанцам. Со старшими она по-настоящему подружилась,
особенно с девочкой Кончитой Хорабо и мальчиком, которого знали Хавьер Гонсалес.
Эти двое ребят лучше других говорили по-русски, и Гуля не уставала расспрашивать
их про войну, которую они видели и в которой даже сами участвовали.
- Здесь такое тихое небо, - сказала однажды Кон-чита, закидывая назад голову и
вглядываясь в летнюю густую синеву.
- Тихое? Что ты хочешь сказать? - спросила Гуля, но прежде чем Кончита успела
ответить, она сама догадалась, о чём говорит маленькая испанка.
Как это должно быть страшно, когда такую мирную синеву заполняют гудением
моторов вражеские самолёты, когда они стаями кружат над городом, а вокруг
рушатся дома и земля дрожит от взрывов! "Неужели и нам придётся когда-нибудь
увидеть и пережить такое?" - думала Гуля.
И она участливо и нежно смотрела на этих смуглых ловких ребят с такими живыми,
горячими глазами, с худощавыми, чётко очерченными лицами и ярко-белыми зубами.
Среди испанцев было много малышей, напоминавших Гуле её октябрят. Ребята эти
были весёлые, здоровые, но достаточно было видеть, как жадно бросаются они
навстречу своим старшим братьям и сёстрам или к землякам, с которыми приехали
сюда вместе, чтобы понять, как сильно скучают они по дому, по родным.
Гуля не знала, чем порадовать их. Каждый день она покупала им мандарины,
леденцы, открытки с картинками, бумажные веера, бусы из раковин и всякую
дребедень.
Малыши прозвали её "Мадресита" - "Маленькая мама". Цветные бумажки от
"карамелос", от есть от конфет, они тщательно разглаживали и прятали на память о
ней. А мандарины поедали в огромном количестве.
- Ничего удивительного,- говорила Гуля.- В Испании апельсины созревают четыре
раза в год. Испанцы без апельсинов жить не могут. Вот как мы с тобой - без
картошки.
И она снова звала Мирру на берег покупать в ларьке мандарины и "карамелос" для
испанских ребят, а для себя с подругой - двойные порции мороженого и в книжном
киоске - последние номера киножурнала.
ТЕЛЕГРАММА
Гуле оставалось прожить в санатории всего одну неделю, когда она внезапно
обнаружила, что деньги, которые ей дала мама на обратный билет в Киев и дорожные
расходы, разошлись неизвестно на что.
Лёжа в тенистом уголке сада в час отдыха на раскладушке (врач разрешил ей и
Мирре тихий час проводить в саду), Гуля шёпотом подсчитывала расходы:
- Мороженное в Одессе - один рубль и здесь - двенадцать; подарки испанчатам -
восемь коробочек из ракушек по четыре рубля - тридцать два, итого сорок пять.
Конфеты и пирожные - тридцать шесть рублей; сорок пять и тридцать шесть -
восемьдесят один. Мандарины... не помню сколько... А бусы, пояс с серебряной
пряжкой, открытки, журналы, веера...
- Что ты там шепчешь? - спросила Мирра, поднимая с подушки голову.- Таблицу
умножения решила повторить на старости лет?
- Какую там таблицу! - вздохнула Гуля.- У меня остается всего один рубль.
- А на дорогу ты отложила?
- Нет.
- И ты об этом так спокойно говоришь? - удивилась Мирра.
- А что же мне делать? Плакать?
- Не плакать, но как ты домой поедешь, я хотела бы знать.
- Это и я хотела бы знать,- сказала с усмешкой Гуля.- Поехать я никак не могу,
при всём желании.
Могу только пойти пешком. Авось язык до Киева доведёт!
- А до Одессы как - вплавь?
- До Одессы вплавь...
Мирра смотрела на Гулю во все глаза.
- И как только ты будешь жить на свете, Гулька? - спросила она.
- Не знаю как...- задумавшись, ответила Гуля.- Как-нибудь. Ну ничего, я пошлю
домой телеграмму.
- А на телеграмму где возьмёшь?
- У тебя займу. Мирра засмеялась.
- А мне на билет где возьмёшь? У меня ведь тоже только последние, на дорогу.
- У кого-нибудь другого займу. А может быть, к тому времени из дому получу.
И Гуля стала вслух сочинять телеграмму, считая слова по пальцам:
- "Деньги разошлись. Точка. Не сердишься? Вопросительный знак. Пожалуйста, вышли
дорогу сколько можешь. Целую. Гуля". Всего четырнадцать слов. Да ещё адрес!
- И до чего же ты ещё ребёнок, Гуля! - ужаснулась Мирра.- Зачем спрашивать, не
сердится ли, да ещё ставить в телеграмме всякие точки и вопросительные знаки?
Ведь всё это лишние слова. Я бы написала просто "Вышли деньги. Целую". Три
слова. Коротко и ясно.
- Что ты, Миррка! - Гуля испуганно на неё посмотрела.- После такой телеграммы
совсем нельзя будет показаться маме на глаза.
- По-моему, и так нельзя. Ты же сама говорила, что из-за вашего переезда у мамы
туго с деньгами.
- Да-а,- вздохнула Гуля,- непутёвая у неё дочка. Можно сказать - дрянь
девчонка...
Гуля совсем пала духом. Мирра присела к ней на кровать, чтобы утешить подругу,
но в этот миг раздался треск, и шаткая раскладушка рухнула на землю.
Очутившись на траве, девочки весело расхохотались...
- Знаешь, Мирра,- сказала Гуля,- давай бросим этот тяжёлый разговор, а то
видишь, даже кровать не выдержала, и у неё подкосились ножки.
Девочки принялись чинить раскладушку, натягивая парусину, но в это время на
дорожке сада показалась
Ольга Павловна. Она всегда приходила именно в ту минуту, когда её ждали меньше
всего.
- Это вы так отдыхаете? - спросила она.- Я говорила доктору, что этот отдых в
саду ничего хорошего не сулит. Ступайте сейчас же на веранду. А твоей маме, Гуля
Королёва, я непременно напишу, что ты не умеешь соблюдать режим.
Гуля ничего не сказала. Взвалив на плечо подушку, словно это была бог весть
какая тяжесть, она медленно пошла по направлению к белому павильону, где жили
старшие девочки.
"Чего доброго, и в самом деле напишет! - думала она.- Вот будет здорово: сначала
моя телеграмма, а потом этакое письмецо... Хоть домой не показывайся!"
Но делать было нечего, и в тот же вечер в окошко телеграфа была подана срочная
телеграмма:
"Оказались непредвиденные экстренные расходы вышли пожалуйста на билет целую
Гуля".
Возвращаясь в сумерках по берегу моря в санаторий, Гуля и Мирра обдумывали,
какие расходы вообще можно считать "экстренными" и "непредвиденными". Текст был
составлен по совету Мирры, и теперь Гуля ломала голову над тем, как она объяснит
свою телеграмму дома.
- Утро вечера мудренее,- в конце концов сказала Гуля.- Да и до Киева ещё далеко.
Но оказалось, что и до утра ещё далеко.
Лёжа в постели без сна, Гуля думала, как ей выйти из того запутанного положения,
в которое она попала. Ей нужны были деньги не только на билет в Киев. Она
вспомнила, что она задолжала всем, кому только можно: и Вере, и пионервожатому
Алёше, и даже Мирре, у которой взяла деньги на телеграмму.
Она с мучительной ясностью вспомнила, как, провожая её на вокзал, мама просила
её быть благоразумной, не потерять деньги по дороге и не покупать на станциях
всякую ерунду.
А она так легкомысленно растратила всё, что ей дала мама!
"Что теперь делать? Ах, что же теперь делать?"
Она стала высчитывать, сколько тратила в среднем каждый день. Но от этих
подсчётов ей не стало легче. Она пришла в ужас. Вышло... по двадцать два рубля!
И это при готовом питании! А мама, вспомнила Гуля, говорила ей при прощанье на
вокзале, что даже ответственные работники получают во время командировки только
двадцать рублей в сутки.
У Гули разболелась голова.
"Надо во что бы то ни стало найти какой-нибудь выход. Нельзя, чтобы из-за меня
мама и папа мучились с деньгами. Но что делать? Продать что-нибудь? Что же можно
продать? Голубой сарафан? Он уже не новый, выгорел на солнце".
И вдруг мелькнула мысль: часы!
Вот это действительно ценность! Гуля в темноте нащупала на столике у постели
свои часики. Она поднесла их к уху. Колесики постукивали чётко и деловито,
словно билось маленькое сердце.
- Милые вы мои часики! - сказала Гуля, гладя полированную крышечку.
Она не могла даже представить себе, как это она сможет отдать их навсегда в чьито
чужие руки. Но другого выхода не было. Если из дому не пришлют денег,
придётся продать здесь. А если пришлют, тогда в Киеве, чтобы отдать маме долг...
На этом Гуля успокоилась и перед самым рассветом наконец уснула.
ГУЛИНО ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Последние дни в санатории прошли для Гули невесело. Очень уж беспокойно было у
нее на душе. Она сердилась на себя и на всех, даже на Мирру. Но больше всего, по
обыкновению, раздражала её Ольга Павловна. Стычки между ними делались всё
ожесточённее. Гуля еле сдерживалась, чтобы не грубить, а Ольга Павловна с каждым
разом становилась всё суше и спокойнее.
Иногда Гуле казалось, что, если бы эта суровая, педантичная женщина хоть на
минуту вышла из себя, разгорячилась или повысила голос, Гуля простила бы ей всё.
Но Ольга Павловна оставалась невозмутимой даже в самой горячей перепалке.
"Памятник! Статуя! Мумия!" - придумывала ей прозвища Гуля.
А "статуя" при всей своей холодности и кажущейся неподвижности ухитрялась
поспевать всюду, где был непорядок, и Гуля постоянно чувствовала на себе её
зоркий, внимательный взгляд.
Последнее их столкновение произошло в самый канун Гулиного отъезда, под вечер.
Ребята играли в волейбол на площадке, ещё не просохшей после короткого, но
бурного ливня.
Если бы Ольга Павловна была дома, этот вечерний матч на сырой площадке наверное
бы не состоялся.
Но вышло так, что как раз в этот вечер она ушла на пристань - провожать
приезжего профессора-консультанта.
На площадке играла мужская команда против женской. Успех клонился на сторону
мальчиков, но несколько метких ударов неожиданно повернули всё дело.
- Держись, девчата! Мы им покажем! - кричала Гуля, забыв все беды и неприятности
последних дней.
Но как раз в эту самую минуту на горизонте появилась Ольга Павловна в клеёнчатом
дождевом плаще с острым капюшоном.
- Это что? - сказала она, застыв на месте.- Сейчас же в помещение!
- Ольга Павловна! Мы сейчас доиграем! Минуточку! - кричали девочки.
- У меня сегодня последний день, Ольга Павловна,- сказала Гуля, стараясь
говорить как можно приветливее.
- Что же, ты хочешь заболеть именно в последний день? - спросила Ольга Павловна,
как всегда отчеканивая каждое слово.- Сию же минуту ступай в павильон. После
захода солнца тебе нельзя быть на воздухе, да ещё после дождя!
- Но, Ольга Павловна, ведь завтра в дороге мне всё равно придётся выходить после
захода солнца...
- Тем более надо поберечься сегодня.
Гуля с размаху бросила мяч об землю и, опустив голову, бегом побежала в свою
спальню.
Там она яростно стала приготовлять себе постель на ночь.
- Ты что, уже спать собралась? - спросила Мирра.
- Да.
- А ужинать?
- Не буду! Мне надо беречься! Вот лягу в постель, намажусь с ног до головы йодом
и положу на голову компресс.
- Да что с тобой, Гуля?!
Гуля ничего не отвечала и, глотая слёзы, стала ещё ожесточённее теребить
простыни.
- Осторожнее, Гуля, разорвёшь!
Благоразумная Мирра нечаянно сказала Гуле под руку опасные слова.
- И разорву! - крикнула Гуля.
Надкусив простыню зубами, она дёрнула за углы в разные стороны. Простыня с
треском разорвалась.
- С ума сошла! - ахнула Мирра.
- Ничуточки! - сказала Гуля, с каким-то удивлением глядя на два длинных белых
лоскута, в которые превратилась простыня.- Это ей наука. Отравила мне всё лето!
Мирра, ни слова не говоря, вышла из комнаты.
А Гуле сразу же стало стыдно и тяжело. Она взяла иголку, нитки и принялась
торопливо сшивать куски простыни, то и дело поглядывая на дверь.
Раза два её окликали из коридора, звали ужинать, но она, прикрыв свою работу,
отвечала, что у неё разболелась голова и есть ей не хочется.
Ей и в самом деле не хотелось есть.
"Скверно! Позорно! - думала она.- Мама права: у меня нет характера, нет
выдержки, нет настоящей воли! Лечу, как под откос, и удержаться не могу. Хороша
"дочь партизана", которая в советском санатории простыни рвёт! И главное - из-за
чего? Из-за волейбола! Нет, уж лучше не дошивать. Пускай все видят, что я
натворила!"
Но всё-таки она зашила простыню до конца и улеглась в постель, прежде чем в
спальню вернулись Мирра и другие девочки.
Всю ночь чувствовала она под собой этот злополучный шов, напоминавший о её
преступлении.
"Ничего,- говорила она себе в полусне.- Хоть я и зашила, а завтра всё равно
пойду к Ольге Павловне и сознаюсь. Пусть делает со мной что хочет. Вот у неё-то
настоящий характер, не то что у меня. Молодчина! Кремень! Ни разу даже не
крикнула на меня, а ведь стоило кричать: дисциплину нарушала, все деньги
растратила... Вспомнить совестно!"
На другое утро, едва только Гуля проснулась, ей принесли деньги от мамы. Но это
её даже не обрадовало. Она расплатилась со всеми, кому была должна, и собралась
уже идти к Ольге Павловне для последнего покаянного разговора, но Ольга Павловна
сама вошла к ней в спальню с письмом в руке.
- Вот, отдашь это письмо маме,- сказала она.
- Маме? - переспросила Гуля и каяться уже не стала.
Ольга Павловна внимательно осмотрела, хорошо ли упакован Гулин багаж,
посоветовала ей и Мирре застегнуть пальто на все пуговицы, потому что сегодня
свежо, и ушла, пообещав проводить их на пристань.
Гуля всё ещё держала в руках письмо. Оно было не запечатано - очевидно, Ольга
Павловна не потеряла ещё к ней последнего доверия.
Спрятав письмо в карман, Гуля быстро обежала все павильоны. На душе у неё стало
светлее - все так ласково прощались с ней, говорили ей такие хорошие слова,
хвалили её, благодарили за что-то.
"Значит, не такая уж я плохая",- думала Гуля, вбегая в павильон, где жили
маленькие испанцы.
Тут её ждало столько крепких рукопожатий, поцелуев и даже слёз, что у неё
закружилась голова. На память ей дали целую кучу фотографий, камешков, ракушек,
кто-то подарил ей бусы из косточек маслин, кто-то надел ей на руку костяной
браслет...
Она бы, наверное, опоздала на катер, если бы её не поторопила Мирра.
Когда они прибежали на пристань, из тучи выглянуло солнце, ярко позолотив
поручни катера и всю остальную медяшку.
Гуля совсем повеселела - как будто всё плохое в её жизни прошло навсегда.
- Скорей, скорей! - кричали вокруг.- Опоздаете!
Девочки взбежали по трапу. Только с палубы катера они увидели Ольгу Павловну.
Она стояла на пристани в стороне от всех, в своей неизменной, выгоревшей от
солнца тюбетейке, и слегка махала рукой.
Гуле почему-то показалось, что ей грустно.
Сколько смен ребят проводила она с этой пристани - одинокая, озабоченная,
усталая!
И, верно, никто даже не поблагодарил её как следует...
"Только зачем она моей маме письмо написала? - с горечью подумала Гуля.- Маме
будет больно, а меня "записками к родителям" не исправить..."
И, когда берег совсем исчез в тумане, Гуля с какой-то неожиданной для себя самой
решимостью достала из открытого конверта листок.
"Надо знать, что она пишет обо мне,- подумала Гуля.- Должно быть, здорово
ругает".
Но какой-то внутренний голос как будто остановил ее: "А разве можно читать чужие
письма?"
Гуля сунула листок в конверт.
"Да, но ведь конверт не запечатан,- мысленно возразила она себе самой.-
Наверное, Ольга Павловна это сделала нарочно, чтобы я прочла письмо".
И, вынув листок снова, она стала читать ровные, очень разборчивые строчки.
Это было совсем не такое письмо, какого ожидала.
"...Ваша дочь - даровитая и хорошая девочка...- писала Ольга Павловна.- Все у
нас её очень полюбили - и воспитатели, и дети. Но доктора находят (Вы, наверное,
это уже сами знаете), что частые простуды несколько отразились на её сердце. Ей
нужен строгий режим, что трудно осуществить при живости её характера. Я бы
советовала Вам..." Дальше на двух страницах следовали длинной вереницей всякого
рода советы, наставления, предостережения. И ни одной жалобы на дерзость и
непокорность!
К письму была приложена бумажка с печатью:
"Характеристика находившейся на излечении от 20 июня по 20 августа ученицы
киевской школы Гули Королёвой.
Режим выполняла, вела себя отлично. Саннавыки привиты, опрятна. Очень любит
коллектив и пользуется любовью товарищей".
Гуля, озадаченная, села на влажную от морской пены скамью.
"Ничего-то я не вижу вокруг, ничего не понимаю! - говорила она себе, глядя в ту
сторону, где скрылась маленькая пристань.- Вот, если бы сейчас вернуться на тот
берег, я бы знала, что сказать Ольге Павловне..."
Но катер отходил от того берега всё дальше и дальше.
В поезде Гуля написала карандашом такое письмецо:
"Милая, дорогая Ольга Павловна! Спасибо Вам за все ваши заботы, и, пожалуйста,
простите меня за то, что я была такой недисциплинированной девчонкой. Вы ещё,
наверное, не знаете всех моих преступлений. Если Вам покажут сшитую из двух
кусков простыню, то знайте: это моя работа. Я и разорвала, я и сшила. Но я даю
Вам слово, что больше со мной этого не случится. Я всегда буду вспоминать, как
Вы умеете держать себя в руках.
Ещё раз прошу Вас простить меня. Большой, большой привет всем. Гуля".
Чем ближе подъезжала Гуля к дому, тем тревожнее было у неё на душе. Ещё в вагоне
ей пришла в голову мысль, что мама из-за неё отказалась от отпуска и что
...Закладка в соц.сетях
