Жанр: Драма
Четвертая высота
... говорит чтото
невнятное, просит помешать угли в печке, называет имена каких-то незнакомых
людей, зовёт маму. Потом она совсем затихает. До рассвета Гуля и Люда по очереди
дежурят у её койки. А ранним утром, накрыв простынёй умершую Асю, они тихонько
выходят в морозную синеву.
Где-то тяжело ухают орудия. Начинается новый день войны.
- Вот и нет нашей Аськи...- говорит Люда и вытирает рукавицей мокрые щёки.
- Как это нет? - строго и даже гневно перебивает её Гуля.- Надо уметь помнить!
Помнить всё - каждое слово, каждое движение, каждый стон... Она отдала жизнь вот
этой земле, нам, жизни... А ты говоришь - её нет!
Люда с удивлением посмотрела на Гулю.
- Это правда,- сказала она робко.- А всё-таки...
- Я сама знаю, что всё-таки!..
И, закрыв глаза ладонями, Гуля бегом побежала к землянке по хрусткому снегу.
ДВОЙНОЙ ПРАЗДНИК
Выпавший в конце октября снег быстро растаял, и наступившая было зима снова
сменилась тёмной осенью...
Настал канун двадцать пятой годовщины Октября...
Ночью разыгралась буря. Ветер, казалось, совсем сошёл с ума. Он сшибал с ног,
пронизывал до костей. Пробираясь в густом мраке по чёрной, ухабистой,
взъерошенной земле, Гуля возвращалась к себе в роту вместе с Кадыром
Хабибулиным, уже оправившимся от своей раны, и другим бойцом того же
подразделения, Митей Грещенко.
Все трое шли молча, ощупью, стараясь ступать как можно тише. А сверху лило, и
вода хлюпала под сапогами и в сапогах.
Гуле казалось, что они никогда не выберутся из этого мрака и холода, и ей
хотелось крепче сжать руку товарища, чтобы снова ощутить живое тепло,
почувствовать, что ещё есть на земле жизнь.
Точно в ответ на её мысли, большая рука Кадыра нащупала её руку в темноте и
уверенно потянула куда-то вправо.
- Айда за мной,- сказал Кадыр.- Пришли.
Гуля ощутила под ногами ступеньку, вырытую в земле, и стала спускаться вслед за
Кадыром. Сзади шёл Грещенко.
Кадыр открыл дверь, и весёлый огонёк коптилки, как крошечный маячок, блеснул
перед глазами. Пахнуло жилым теплом. Все трое, нагнув головы, один за другим
вошли в землянку. Там уже спали - кто на нарах, кто на полу на сене, накрывшись
полушубками и шинелями. Не спал только один паренёк. Он возился у печки.
- Ну, как? - спросил он, снимая с огня закипевший чайник.- Живы?
- Сам видишь,- ответил Кадыр.
- Удалось?
- Ещё как!
Гуля выжала на себе юбку и, присев на край скамьи, стала стягивать с ног
отяжелевшие от воды сапоги.
- Ещё как удалось! - повторила она и негромко засмеялась.- Вот рассветёт -
полюбуетесь!
- Под самым носом у немца пристроили,- сказал Грещенко.- В аккурат перед самыми
окопами.
- Ну, завтра обстреливать, подлец, начнёт,- сказал паренёк и налил всем по
кружке чаю.- Грейтесь, ребята!.. И что это за девчата нынче пошли бесстрашные! -
добавил он, выбирая из горсти сухарей один побелее и пододвигая его к Гуле.
Гуля долго сушилась у печки, обогревалась горячим чаем. Потом она укрылась
шинелью и прикорнула в уголке. Но спать ей не хотелось. Чуть только рассвело,
она пошла посмотреть на свою работу.
В нескольких метрах от немецких окопов на подбитом танке развевался, хлопая от
ветра, советский флаг. Широкое полотнище играло и переливалось мягкими
складками. Оно как будто бросало вызов врагу, и немцы, видно, это почувствовали.
Из окопа вылез сначала один немец, потом ещё двое. Этого только и нужно было
нашим снайперам. Щёлкнул выстрел, другой. Две серые фигуры остались лежать на
мокрой земле. Третий немец припал к земле и, чуть заметно пятясь, уполз к своему
окопу.
- Нынче нашим снайперам дела хватит! - сказал Грещенко, незаметно появившийся
возле Гули.- А ты, Королёва, иди-ка в землянку. Из штаба вызывают.
Гуля сбежала вниз по ступенькам. Ещё за дверью она услышала длинный телефонный
звонок.
- Третий раз тебя вызывают,- сказал связист. Гуля схватила трубку.
- Сержант Королёва? - услышала она знакомый голос одного из офицеров первого
батальона, Троянова.- С двойным праздником поздравляю.
- Спасибо, товарищ старший лейтенант... Только почему же с двойным? - спросила
Гуля.
- А как же! С годовщиной Октября и с орденом!
- С каким орденом?
- Боевого Красного Знамени.
Телефонная трубка чуть не выпала у Гули из рук.
- Честное слово? Троянов засмеялся:
- Честное пионерское!
- А кого ещё из наших наградили? Всех?
- Ну вот ещё, всех! Кого следовало, тех и наградили.
- Да разве меня следовало?
- Выходит, что так.
В трубке щёлкнуло. Разговор был окончен. Гуля стояла у телефона взволнованная,
растерянная. Дверь распахнулась. В землянку вошла Люда.
- Что с тобой? - спросила она с тревогой.- Случилось что-нибудь?
- Нет... То есть да! Я орден получила! Люда бросилась её обнимать.
- Я так и знала, так и знала! - твердила она.
- А вот мне и в голову не приходило,- задумчиво сказала Гуля.- Ужасно странно...
- Ничего странного,- рассердилась Люда.- Мало ты раненых на своих плечах
перетаскала? Мало людей спасла? А сколько раз ходила в разведку? И ведь никто не
посылал, по доброй воле...
- Нет, у меня сейчас воля злая,- сказала Гуля.- Только бы наступления дождаться!
Вечером Гулю и Люду позвали в блиндаж к Троянову. Кроме командиров, здесь были и
бойцы, награждённые орденами.
На дощатом столе, на земляных полочках было разложено всякое угощение - копчёная
колбаса, конфеты, пряники,- всё, что прислали к этому дню в ящиках и кульках из
далёкого тыла. В больших жестяных банках желтел густой, тяжёлый мёд. Это
Башкирия прислала подарок дивизии, сформированной на её земле.
Эшелон, гружённый подарками, прошёл сквозь пламя фронта и принёс взрослым людям
радость - почти детскую. В блиндаже запахло чем-то домашним, уютным, вкусным.
- Праздником пахнет,- сказал кто-то.
Троянов разлил по стаканам и кружкам вино. Ка-дыр Хабибулин, который
одновременно с Гулей был награждён орденом, торжественно взял в руки свой
стакан.
- Разрешите сказать, товарищ старший лейтенант,- обратился он к Троянову.
- Говори, Хабибулин, говори.
- Не знаю, как сказать...- начал Кадыр задумчиво.- Когда я вот такой был,- он
показал рукой на аршин от земли,- я одно слово от отца слышал. А мой отец от
своего отца это слово слышал. Будто джигиты наши со своим командиром до Парижа
дошли (такой город есть), когда Наполеона гнали. Вот хочу я выпить, чтобы наша
дивизия до Берлина дошла!
- Есть такой город! Дойдём до него! - сказал Троянов, и все дружно захлопали в
ладоши.
С лёгкой руки Хабибулина все развеселились. Вина было немного, и поэтому чуть ли
не каждый глоток вызывал новый тост. Пили за родных, разбросанных по далёким
городам и сёлам, за товарищей на других фронтах, за города, в которых выросли
или которые прошли с боем.
- Товарищи! - негромко сказал Алексей Топлин, командир артполка.
В блиндаже было шумно, но все услышали его и обернулись.
- Товарищи! - повторил Алексей Топлин.- Давайте выпьем за победу, которая уже не
за горами, за то, чтобы эта война была самой последней на земле!
Разом сдвинулись, стукнули одна о другую, жестяные и алюминиевые кружки.
- Пейте до дна! - предложил кто-то.- Лучше Топлина всё равно никому не сказать!
- Погодите,- сказала Гуля,- оставьте хоть по глотку. Это верно, что лучше нашего
последнего тоста ничего не придумаешь. Поэтому я и не буду ничего говорить.
Давайте молча, без слов, выпьем за тех наших товарищей, которые ещё вчера были с
нами и которых больше нет.
- За Асю! - шёпотом сказала Люда.
- И за неё!
В блиндаже стало тихо. Но ненадолго. Дружный и грозный залп потряс воздух. Все
станковые пулемёты, все автоматы и винтовки били по немецким окопам.
- Это наш салют большой победе! - сказал Троянов.
- Нет, тот будет громче! - ответила Гуля.
БОЕВОЙ ПРИКАЗ
Части 214-й дивизии, стоявшие против излучины Дона, Еместе со всей Донской
армией ждали приказа о наступлении. Предстояло прорвать вражеские позиции, на
укрепление которых противник затратил три месяца. Он создал здесь чрезвычайно
сильную оборону. Иногда на глазах у наших войск гитлеровцы силой сгоняли со всех
хуторов людей - стариков, женщин, заставляя их рыть траншеи. Стрелять наши не
могли - ведь впереди были свои, советские люди!
Огромное количество вражеских траншей и окопов были прорыты настолько глубоко и
широко, что в них помещались даже орудия и миномёты. И при этом
устроены эти траншеи и окопы были с таким расчётом, чтобы вести из них
перекрёстный огонь. А перед траншеями и окопами находились всевозможные
препятствия: минные поля и бесконечные ряды колючей проволоки с набросанными на
неё жестяными банками. Банки предназначались для того, чтобы тот, кто хоть
слегка прикоснулся бы к проволоке, сразу выдал себя, подняв трезвон. На случай
же прорыва обороны за всеми этими заграждениями громоздились баррикады -
подбитые танки, башни, снятые с танков. Из этих подбитых танков и башен вели
огонь автоматчики и снайперы.
Немало было и всевозможных неожиданных "сюрпризов", которые враг разбрасывал
везде, где только мог: там и тут брошены были, словно их кто-то потерял здесь,
велосипеды, чемоданы, патефоны. Казалось, что вещи эти, такие обыкновенные и
мирные с виду, сами напрашивались, чтобы их взять в руки. Но каждая таила в себе
смерть, каждая была заминирована.
Все до единого селения, все высоты связаны были между собой ходами сообщения и
составляли единую и, качалось, совершенно неприступную оборону. Ключом этой
обороны была высота 56,8.
И всё же нашим частям предстояло эту оборону прорвать во что бы то ни стало.
В холодную ноябрьскую ночь - в ночь на 22 ноября - командиры и политработники
первого батальона собрались в блиндаже. В эту ночь никто не прилёг ни на минуту.
Дымя трубкой, командир батальона Плотников рассказывал товарищам о том, что
делается на Волге.
- Ух, и жарко там! - говорил он негромким, но внятным голосом человека, который
привык командовать.- Земля не выдерживает, дыбом стоит. Волга горит -
нефтехранилища взорваны. Всё рушится - камни, бетон, железо. А люди,
обыкновенные люди - такие, как мы с зами, из плоти и крови,- держатся! Уму
непостижимо, а держатся.
Плотников постучал трубкой о кулак и, помолчав, продолжал:
- Вот, скажем, завод "Красный Октябрь" расположен у самой Волги, на берегу.
Теперь это одни развалины. Но люди - бойцы и свои, заводские,- дерутся за каждый
камень. Удерживают полоску земли в десяток метров. Кругом всё горит, земля
ходуном ходит, а люди стоят. Стоят насмерть. И уверены, что выстоят... Вот,
товарищи, - помолчав, сказал он, - мы их подвести никак не можем. Права такого
не имеем.
В блиндаже пахнуло струёй свежего воздуха. Дверь приоткрылась, и на погоре
появилась Гуля. Она только что отвезла на машине раненых и вернулась в часть,
захватив с собой почту.
Нагнув голову, она вошла в блиндаж в своём маскировочном халате поверх кожаного
полушубка. Сняв меховые рукавицы, Гуля открыла санитарную сумку.
- Ты чем это нас угощать хочешь? - спросил кто-то.
- От такого угощения никто не откажется! - сказала Гуля и, вытащив из сумки
пачку писем, принялась раздавать их командирам.
- Да где же ты их раздобыла ночью?
- Военная тайна! - смеясь, ответила Гуля.- Одно могу сказать: не сама написала.
"Как хорошо, что мне удалось привезти им эти письма перед самым наступлением!" -
думала она, глядя на посветлевшие лица людей.
Все придвинулись к огню и почти заслонили его. Каждый читал по-своему: один -
нахмурив брови, другой - чуть улыбаясь и покачивая головой, третий -
взволнованно перебирая странички, заглядывая в конец и опять возвращаясь к
началу.
Как любила Гуля каждого из этих людей! Как много с ними она пережила, сколько
раз вместе с ними бывала на волосок от смерти! Сейчас, во время чтения писем,
они казались ей не взрослыми людьми, а мальчиками, которые с жадным вниманием
рассматривают долгожданные подарки. А ведь почти все они гораздо старше её. Вот
Иван Антонович Плотников. Мужественный в бою, он так прост и сердечен с
товарищами! Чем-то он даже напоминает ей отца, хотя ничуть не похож на него. Ах,
милый отец! Что-то он делает сейчас в Москве? Он, по своему обыкновению, поздно
ложится спать и, верно, сейчас ещё не спит. Заглянуть бы к нему на Сивцев
Вражек, взбежать по лестнице и неожиданно позвонить у дверей.
И Гуля с необыкновенной ясностью представила себе лицо отца, удивлённое и
взволнованное её неожиданным появлением. Лицо тонкое, ещё молодое, хоть и
немного усталое. Он снял свои очки в широкой оправе и глядит на неё напряжённо,
чуть прищурясь...
А что делает сейчас мама? Милая, дорогая моя мамочка! Сидит, верно, за столом,
освещённым маленькой лампой, в далёкой уфимской комнате и пишет письмо своим
тонким, убористым почерком, поглядывая время от времени в тёмный угол, где спит
в своей кроватке Ёжик.
И Гуля словно увидела вновь мамины седеющие волосы, её тёплые серые глаза,
услышала её грудной, всегда взволнованный голос.
Дверь снова хлопнула. В блиндаж вошёл связной офицер из штаба полка. Все сразу
обернулись к нему, наскоро складывая и пряча письма.
Командир батальона Плотников бережно распечатал доставленный пакет и с каким-то
особенным вниманием прочёл бумагу.
- Товарищи,- торжественно сказал он,- получен приказ: завтра в восемь
тридцать...
- Наступление! - подхватило несколько голосов. Плотников кивнул головой.
- Да, наступление, к которому мы так тщательно готовились.
"Началось!" - подумала Гуля и неожиданно для самой себя сказала:
- Извините, товарищ капитан! Очень прошу вас учесть мою просьбу. Позвольте мне
участвовать в бою... Хоть рядовым бойцом, если нельзя дать мне подразделение!
Плотников пристально посмотрел на неё.
- Там видно будет,- сказал он и стал разъяснять командирам подразделений смысл
приказа.
- Нам нужно взять,- негромко и веско говорил он,- один из главных опорных
пунктов противника: высоту 56,8. Опираясь на эту высоту, мы должны будем
обеспечить дальнейшее продвижение батальонов и выполнение задач полка...
Так говорил командир батальона. Все понимали, что этот приказ - только частичка
той большой задачи, которая стояла перед нашими войсками, сосредоточенными между
Доном и Волгой. А эта большая задача заключалась в том, чтобы окружить
трёхсоттысячную армию противника, замкнуть стальным кольцом вражеские силы, а
затем их ликвидировать. От этого наступления зависело всё - не только судьба
Волги, к которой рвался враг, но и судьба всей нашей Родины.
И вот это великое, решающее наступление началось. Герои осаждённого,
разрушенного почти дотла города уже услышали гул нашей канонады со стороны
станицы Клетской. И теперь приближалась минута, когда они должны были услышать
гул наших орудий со стороны Паншина, откуда готовила своё наступление и штурм
высоты 56,8 214-я дивизия.
Плотников развернул карту и принялся подробно объяснять офицерам, что предстоит
делать каждому из них.
- Ну как, всё ясно? - спросил он.
- Ясно! - раздались голоса.
- Тогда по местам, товарищи. Доведите приказ до каждого бойца.
Командиры поднялись и вышли один за другим. Близился рассвет. В блиндаже стало
просторно. Гуля надела полушубок, проверила свой автомат и вышла вместе с
Трояновым.
Но тут её кто-то окликнул. Она оглянулась.
Это был Шура Филатов, шестнадцатилетний подросток. Он казался Гуле совсем
мальчиком. У него были пухлые щёки, вихор на лбу, и смотрел он исподлобья, чутьчуть
обиженно и застенчиво, хотя обижаться ему было не на кого: на фронт он
пошёл добровольно и в полку его все очень любили. Разве только одна была у него
обида - его слишком берегли, а он рвался в бой.
- Я тоже хочу в наступление,- сказал он, нахмурившись.
- Мало ли что ты хочешь,- отрезала Гуля.- Подожди, наступать будем не один день.
Это только начало. На всех дел хватит.
И она быстро пошла вперёд - догонять Троянова. На ходу ей вспомнилось, как
совсем недавно Шура чуть было не погиб. Он тащил какие-то провода на крышу
дивизионного клуба. В эту минуту фашистской бомбой словно отрезало половину
дома. Шура без памяти скатился с крыши.
"А ещё в наступление просится, неугомонный!" - подумала Гуля, забыв в эту
минуту, что она сама была такой же неугомонной, как и Шура.
ЧЕТВЁРТАЯ ВЫСОТА
Было семь часов утра. Вокруг расстилались холмы и лощины, подёрнутые дымкой
тумана. Здесь, на передовой, чуть ли не каждый бугорок, каждый пригорок носил
своё военное название. Впереди виднелись скаты холма, называвшегося высотой
56,8. Слева, ближе к нам, резко выделялась опутанная колючей проволокой высота
"Артиллерийская". Обе высоты были заняты немцами.
Прошло ещё полчаса, и в семь тридцать, ровно за час, назначенный для
наступления, где-то рядом загрохотало так, что задрожала земля... Началось то,
что называется артподготовкой. Нельзя было различить отдельных залпов в этом
сплошном, почти непереносимом оглушительном грохоте. Земля дрожала от
непрерывных взрывов.
Под густым покровом дымовой завесы двинулась, приближаясь к рубежу противника,
наша пехота. Но пока это ещё не атака. Атака начнётся тогда, когда дадут сигнал
"катюши"...
"Слышат ли они нас там, в городе?- мелькнула у Гули мысль.- Не может быть, чтобы
не слышали. И как, верно, радуются!"
Гуля тоже подвигалась вперёд вместе с бойцами первого батальона...
И, хотя люди давно уже с нетерпением ждали сигнала к наступлению, он пришёл для
всех неожиданно. Что-то с пронзительным, поющим звуком понеслось в сторону
врага.
"Катюши" заиграли! - поняла Гуля, и у неё радостна забилось сердце.- Вот оно,
долгожданное!"
И сразу же, точно подхватив этот грозный запев "катюш", загремело раскатистое
"урр-аа...". Под покровом дымовой завесы ринулись в атаку два наших стрелковых
полка - 780-й и 776-й.
Придонские степи как будто разом ожили. "А... а... а..." - отозвались они на
тысячеголосое "ура". Торопливо затрещали автоматные и пулемётные очереди - то
длинные, то короткие.
Всю прошлую ночь, накануне наступления, сапёры подготавливали проходы в
проволочных заграждениях и в минных полях. И вот теперь, проскочив стремительным
броском небольшое расстояние, отделявшее нас от противника, воины наши ворвались
в траншеи врага. Впереди, на отвоёванном только что участке земли, появился
красный флажок - первый вестник победы. За ним заалел второй, за вторым -
третий...
Но сопротивление врага нарастало с каждой минутой. Притихшие было во время
артиллерийской канонады вражеские точки теперь разом ударили по наступающим.
Командир дивизии генерал Бирюков, а вместе с ним комиссар Соболь и несколько
офицеров штаба смотрели со своего наблюдательного пункта - через амбразуры
блиндажа - то в полевые бинокли, то в стереотрубу. Они видели и понимали всю
напряжённость положения: соседние полки, которые должны были выступить
одновременно и прикрыть наши наступающие полки с флангов, почему-то отстали.
Нелётная туманная погода помешала вылету нашей авиации. Танки ещё не перешли в
наступление... А тем временем, глубоко вклинившись в оборону противника, наши
части оказались под яростным, губительным огнём и с фронта и с флангов особенно.
Бой не утихал ни на одну минуту. Он шёл за каждый окоп, за каждый метр траншеи и
хода сообщения.
Забрасывая врага гранатами, бутылками с горючей смесью, наши бойцы врывались в
траншеи, в окопы и в рукопашной схватке добивали врага. Но и отвоёванный клочок
земли сразу же становился ареной боя. Выход из траншей враг сразу же заваливал
мешками с песком, мотками колючей проволоки, и траншея попадала под непрерывный
обстрел.
Троянов, Гуля и ещё несколько бойцов из первого батальона пробирались по ходу
сообщения вперёд - то ползком, то перебежками. Гуля вглядывалась вдаль - туда,
где темнела окутанная дымом высота. Дым постепенно рассеялся, и, когда последние
клубы его растаяли и расплылись в белёсом утреннем воздухе, Гуля увидела, как на
левом фланге, на юго-восточных скатах высоты, заалел флаг.
- Товарищ старший лейтенант!- радостно закричала Гуля.- Высота наша!
Троянов, не отрывая бинокля от глаз, давно уже смотрел вдаль.
- Наша! - сказал он чуть охрипшим от волнения голосом.- Это первая рота
добралась... Молодцы!
В эту самую минуту рядом с Трояновым вырос связной. Добравшись сюда по ходам
сообщения, он передал приказ комбата Плотникова выдвинуться на высоту, на юговосточные
скаты, которые только что взяла первая рота,- выдвинуться и всеми
силами удерживать этот фланг до прихода подкрепления.
- Я с вами,- умоляюще сказала Гуля,- там, верно, раненых много!
- Нет уж,- ответил Троянов, оставайся здесь. Их сюда переправят.
- Товарищ старший лейтенант!..
Троянов пристально поглядел на Гулю и задумался. В этом ясном, прямом взгляде
было сейчас столько решимости, страсти, почти вдохновения, что он невольно
кивнул головой и сказал:
- Хорошо. Идём.
Через несколько минут небольшая группа двинулась по ходам сообщения к высоте.
Тут был и Митя Грещенко, на этот раз он был вооружён ручным пулемётом, и Кадыр
Хабибулин с автоматом.
До высоты, казалось, рукой подать. Но каждый шаг этого пути стоил целого
километра. Гуля пробиралась следом за Трояновым.
Но вот где-то совсем близко от неё охнул и приник к земле боец. Гуля оглянулась.
Ранен? Так и есть. И, перехватив поудобнее свою санитарную сумку, она выбралась
из траншеи и поползла к раненому. Никогда ещё не приходилось ей работать в такой
трудной обстановке. Нельзя было поднять голову, встать на колени.
Лёжа опершись на локоть, Гуля кое-как забинтовала рану и огляделась: что ж
теперь делать? Троянов со своей группой далеко продвинулся вперёд. Они вдвоём
остались среди взрытого снарядами поля - она и раненый боец. Не бросать же его
тут одного!.. Высмотрев неподалёку оставленный противником окоп, Гуля потащила
туда раненого. Доползти и догнать своих! Доползти и догнать! Но по дороге к
окопу она заметила ещё одного бойца, скорчившегося на земле. Уложив первого
раненого на дно окопа, она поползла ко второму. И снова та же трудная, неловкая
работа, снова тот же долгий путь среди рвущихся снарядов и мин к заброшенному
окопу.
Она добралась до высоты, опоясанной траншеями, тогда, когда защитники высоты уже
укреплялись и занимали свои места.
- На конец-то! - крикнул Троянов, завидев Гулю издали, и по голосу его она
поняла, как рад он, что она жива, и как упрекал себя за то, что взял её с собой.
Они не успели перекинуться и несколькими словами. На узкой лощине, идущей от
высоты Золотого Рога к высоте 56,8, вдруг с грохотом и лязгом гусениц появились
вражеские танки. За ними шли немецкие автоматчики. На взрытой снарядами земле
отчётливо выделялись их тёмные фигуры. По сравнению с горсточкой наших людей их
было очень много - несколько сот человек.
"Контратака!" - поняла Гуля.
- По врагу - огонь! - закричал Троянов, взмахнув рукой.
И тотчас грянули залпы артиллерийских орудий, выстрелы из автоматов, застучали
пулемёты. Немцы отпрянули. Всё затихло.
Но вот начался новый бой за высоту.
Гуля то перевязывала раненых, то бок о бок с бойцами била по врагу из автомата.
А немцы всё усиливали огонь и с каждой минутой всё ближе подступали к позициям,
которые мы только что успели занять.
Но что это значит? Оторвавшись на мгновение от автомата, Гуля увидела группу
наших бойцов, отходивших по склону высоты. "Неужели не выдержали? Отступают? " -
подумала Гуля.
Она не успела разобраться в том, что происходит, и скорей почувствовала, чем
осознала самое важное: немцы рядом и вот-вот займут отвоёванный с таки: трудом
участок. Она выбежала по ходу сообщения из траншеи, бросилась бойцам наперерез и
закричала задорно, уверенно, даже повелительно, будто давно привыкла
командовать:
- Товарищи, за мной! Люди остановились.
- За мной, товарищи! - ещё раз крикнула Гуля и побежала вперёд, не чувствуя под
ногами земли и ещё не зная, следуют ли за ней те, кого она позвала за собой. И
вдруг она услышала позади тяжёлый топот ног. Рослый боец с винтовкой наперевес
обогнал её, за ним другой, третий... Вместе с ними она ворвалась в окоп, который
уже успели занять немцы.
А тем временем Троянов и бойцы отбивали атаки врага. Запас патронов подходил к
концу.
- Ничего, ничего,- ободряюще говорил Троянов,- подкинут, не оставят нас так!
Бойцы верили ему, но сам он с беспокойством оглядывался вокруг. Плохо дело. Этак
долго не продержишься. Только и остаётся, что умереть с честью. И вдруг в конце
траншеи, вынырнув откуда-то из темноты, появилась Гуля, а с ней командир
батальона капитал Плотников.
За ними шли бойцы с ящиками в руках.
- Трояныч! - весело крикнула Гуля, увидев Троя-нова.- Подкрепление прибыло!
Патроны тащим! Тореадор!
И, вспомнив арию, которую пели на перевалах Пиренеев Муссинак и Вайян Кутюрье,
она пропела:
- "Тореадор, смелее в бой!"
Все бросились к патронам. Никто не спрашивал сейчас, какой ценой достались людям
эти драгоценные ящики.
Опять чётко и весело заговорили пулемёты и автоматы, и немцы снова откатились.
Наступило затишье.
- Молодец, Трояныч! - сказала Гуля.- С такой горсточкой храбрецов не дал
противнику занять высоту!
- Ну, а вы-то оба как нас выручили! - сказал Троянов.- Где раздобыли столько
боеприпасов?
- Это пусть она расскажет,- ответил Плотников, кивнув на Гулю.
Гуля стала торопливо рассказывать о своей вылазке и вдруг, мучительно
сморщившись и закусив губу, замолчала.
- Голубушка, что с тобой? - тревожно спросил Плотников.
И Троянов тоже насторожился...
- А не прогоните, если скажу?
- А куда от тебя денешься?- ответил с горькой Усмешкой Плотников.
- Ногу мне поцарапало.
- Сильно?
- Да порядком.
И тут же, в траншее, Гуля принялась с помощью Плотникова и Троянова бинтовать
себе ногу. Плотников сокрушённо покачал головой:
- Эх, и отправить тебя сейчас никуда нельзя - убьют по дороге...
- Да я и не уйду никуда,- сказала Гуля.- Ничего мне не сделается. Рана
пустяковая.
И, продолжая делать себе перевязку, она не то тихонько пела, не то бормотала:
Мы теперь далеко-далеко,
Между нами поля и луга,
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага...
Тихо и задумчиво Плотников повторил:
- "А до смерти четыре шага..."- Потом
...Закладка в соц.сетях
