Жанр: Драма
Лжец
... теорию, даже целое мировоззрение,
как жить дальше. Я приуготовился к тому, что сердце мое не будет знать покоя. И разве это не
оправдалось? Оправдалось дальше некуда, но в каком-то смысле моя теория провалилась. С треском.
Я ничего не смог предугадать, я был как лист перед ветром. Из меня никогда не выйдет выдающегося
педагога. Ну а то, что я, выражаясь высоким штилем, прелюбодействовал с женою ближнего своего,
- вот это самое скверное. Не потому, что я сожалею. Но потому, что мною овладел злой дух
разрушения.
- Ты сказал мне, что веришь в Бога. А пристойно ли было говорить об этом здесь?
- Нет, как раз здесь это было уместно.
- Йоханнес, я чего-то не понимаю. Я не берусь рассуждать о мировых проблемах, о войне, о
предназначении жизни. Я могу судить лишь по себе. В сущности, я всегда жила благополучно, и тем
не менее моя жизнь потеряла смысл. Как же тогда верить в Бога?
- Верить должно. Когда бессмысленность достигает своего предела, ты видишь, что жизнь -
это поле битвы, где противоборствуют два начала. А нейтральной полосы не дано.
Немного времени спустя в сопровождении Пигро, с ружьем на плече, я уже шагал по
направлению к Палочнику. Мы выбрали тропинку, которая огибает Песчаную гору с севера и лепится
по косогору, над прибрежными лугами. Большими угловатыми глыбами двигались тяжелые тучи,
между ними ясно сияло свежее, умытое небо. Было все еще ветрено, но без мокрети. Море поседело,
как будто его только что пересек Левиафан. Мне почудилось, что в одной из блескучих водомоин
попискивают кулики-сороки, но увидеть их я не увидел. Над потемневшим лугом, где стаял весь лед,
вилось штук пять чибисов. Через пригорок перекатилось несколько светлых комочков и поднялось в
воздух - станичка галстучников. В воздухе были и другие стаи, они перелетывали с места на место,
свистя крыльями, кружили над берегом. В голове одной большой стаи летели серые ржанки,
остальные были - галстучники и зуйки; на поворотах зуйки посверкивали ослепительно белыми
брюшками.
В Палочнике обосновалось уже несколько белобровых дроздов. Мы еще не успели углубиться в
лес, как Пигро сделал стойку. Я пустил его - птица вылетела прямо у него из-под носа и, порская из
стороны в сторону, скрылась за деревьями. Пигро покосил на меня глазами: мол, почему не
выстрелил? А я переломил ружье, вынул патроны и повесил его на сухой сук.
И побежал обратно, той же самой тропинкой. Пес трусил за мною с понурым хвостом. Он был
явно сбит с толку.
Прибрежные луга вместе с Садом Эльфов тянутся на добрый километр. Я бежал всю дорогу и
отчаянно запыхался. Вот и Мыс. Я пронесся через площадку, где сушат белье, толкнул дверь в кухню
и - прямиком в комнаты. Ригмор была в гостиной, разбирала скатерти и салфетки.
- Брось все это!... - выпалил я. - Живо!... Резиновые сапоги и пальто! Живо!
Я подождал ее на площадке для сушки белья. Она вышла, туго повязанная светлым платком, что
очень шло к ее точеной головке. А в лице - ни кровиночки.
- Давай, - сказал я, - в темпе.
Я бежал впереди, рысцой. Хотя нет, сейчас впереди мчался Пигро.
Я обернулся. О, она бежала за мной с таким видом, точно я позвал ее к телу убитого, клянусь!
Тут я перешел на шаг и сказал:
- Да нет же, Ригмор, ничего не случилось. Я думал, ты поймешь. Прилетел вальдшнеп! Все-таки
прилетел, черт возьми! Я не стал без тебя стрелять. Ты должна это видеть. Но постой, может, нам
незачем так торопиться. Который час? Почти половина шестого. У нас в запасе еще полчаса сносной
видимости. В сумерках будет уже не то. Но мы успеваем. Ну, что ты на это скажешь?
Она разочарованно улыбнулась.
- Дорогая моя, ну не надо так огорчаться из-за того, что мы друг другу наговорили. Все эти
убийственно холодные слова - забудь их! Девочка моя, все образуется. Конечно, образуется. Это
благоприятный знак, понимаешь? - то, что прилетел вальдшнеп. Можно сказать, знак свыше!
Улыбайся себе на здоровье, но это очень и очень добрый знак! Мы должны помочь друг другу, верно
ведь? Я могу многому научить тебя. Это звучит чертовски самонадеянно, но, когда дело касается
других, я и впрямь неплохо соображаю. Мы придумаем, как и с чего тебе начать. Ты должна что-то
создать, что-то совершить, ты же этого хочешь. И ты к этому придешь. К черту упаднические
послевоенные настроения! С чего ты взяла, будто жизнь - бессмысленна? Да, я набитый дурак. Я
знаю это, знаю. Иди сюда! Время не терпит! Видишь, катятся светлые камушки? Это галстучники.
Смотри, взлетают. Да, друг мой, это весна! Я не знаю, что с нами обоими станется. Я не знаю, что
станется с тобой и со мной. Вон те, острокрылые, - это зуйки! А те, что поупитаннее, с черной
головой и шеей, - кулики-сороки. Стоят, пялятся, точь-в-точь как морские пехотинцы у входа в
Тиволи*. Нет, я не знаю, что с нами обоими станется, не знаю. Но может быть, я начал рассуждать не
с того конца. По дурной привычке. Вся наша замечательная новейшая цивилизация зиждется на
понятии счастья, движима погоней за счастьем. Может быть, следует избрать для себя более строгие
правила, более суровый закон? Откуда я знаю? И вообще, что я знаю? Ригмор, я не могу сказать
определенно, что нас с тобой ожидает, но боюсь, нам предстоит немало горьких часов, немало
черных ночей. Ты обратила внимание на этот блеск, эти вспышки, когда они перевернулись в
воздухе? Эти зуйки еще не сменили зимний наряд. Они полетят дальше. А теперь погляди сюда! Эти
вот, с черными зеркальцами на исподних перьях, - это наши зуйки, они останутся на Песчаном
острове! Девочка моя, я не знаю, что с нами двоими будет. Я могу помочь тебе, могу дать совет,
когда ты возьмешься за дело. Но что с нами будет - целиком зависит от тебя, ты сама должна
принять решение, я для этого слишком лукав и своенравен. Смотри, вон там, над водой, с белочерным
оперением, - это морянки. Они здесь пролетом. Через несколько недель они улетят далеко
на север! Ты спрашиваешь, в чем смысл существования? О, к нашим услугам множество готовых
формулировок, объяснений и догм. Но они не стоят ломаного гроша! Может показаться
бессмысленным... да, может показаться, что разрушающее начало, зло - вот подлинное условие
существования. Подожди! Поцелуй меня сперва! Ну, поцелуй же! Ригмор, чем все это кончится?.. Так
о чем я? Нет, зло - не единственное условие существования. Всякое царство, разделившееся само в
себе, опустеет. Будь зло абсолютным, оно бы разделилось само в себе и исчезло с лица земли. Но
ведь есть еще и добро! Непостижимые добрые деяния - это не выдумка! Тепло, и чистота, и свет -
в людях это есть! Девочка моя, как бы мне хотелось все с тебя снять. Да-да! Сейчас я чувствую себя
как никогда сильным. Но мне хочется освободить тебя не от одежд. И не от груза прожитых лет. Но
от груза сомнений, ошибок, от наплевательского отношения к самой себе, нежелания жить, страха
перед людьми. И тогда рядом со мною окажется прекрасная, добрая девочка, светлая, чудесная
девочка, ты, подлинная!
* Увеселительный сад в Копенгагене.
Она судорожно ухватилась за меня и расплакалась. Я совершенно растерялся.
- Ты должна быть ко мне снисходительна, - сказал я. - Я обрушился на тебя, яко бурный
ветер*. Но это все оттого, что прилетел вальдшнеп. И я отвечаю за каждое свое слово.
* Ср.: "Он речет, - и восстает бурный ветер..." (Псалтирь, 106, 25).
- А тебе не хочется плакать над нами? - спросила она.
- Нет, - ответил я. - Нет.
Когда мы дошли до опушки, где я оставил ружье, я привесил к ошейнику Пигро маленький
колокольчик, зарядил оба ствола и посоветовал Ригмор идти за мною след в след. Давешний
вальдшнеп сидел крепко, так что очень может быть, мы увидим, где он затаился. Она спросила, буду
ли я в него стрелять и что означает "сидеть крепко".
- Уважающий себя охотник, - сказал я, - не станет стрелять в сидячего вальдшнепа, к тому
же я не настолько тщеславен, чтобы слыть добычливым. Давай договоримся так: первого я отпущу не
стреляя. Когда он взлетит, обрати внимание, на мгновенье он словно бы зависнет над лесом. Ну а то,
что он сидит крепко, - это значит, что собака и охотник могут подойти к нему вплотную и только
тогда он снимется. А вообще, вальдшнепы - птицы загадочные. Иной раз они снимаются легко, и
целой высыпкой. И наоборот. А почему - никому не ведомо.
Поиски мы начали с восточной окраины леса. Пигро уверенно и неторопливо тянул к местам
первых высыпок, которые знал куда лучше меня. Одно такое место было в дубках у сырой
прогалины. Но по молчанию колокольчика я понял - там пусто. Пигро двинулся южнее, к потной
ложбинке, заросшей папоротником. Мы пробирались за ним с трудом. Палочник - крайне
запущенный лес, у каждого двора там сыздавна своя делянка, да и в войну он был основательно - и
беспорядочно - вырублен. Его заполонили ползучие растения, кустарники, мелколесок, над
которыми торчат кривые, коряжистые деревья, в грибах и наростах, с переплетающимися ветвями.
Кое-где Палочник являет собою густые, непролазные дебри, заманивающие странника.
Пигро медленно тянул дальше. Птиц по-прежнему не было. Ригмор шла за мною след в след.
Всякий раз, стоило мне обернуться, она останавливалась и испуганно оглядывалась назад.
Ни намека на присутствие вальдшнепов, хотя именно в этой части леса они обыкновенно и
держатся. Я начал уже было склоняться к мысли, что давешняя птица мне привиделась. Или же это
был одиночный гость, который, ослабев, спрятался в крепкое место.
Ветер был с утра юго-западный, погода - слякотная, раза два поднималась метель. Если
предположить, что вальдшнепы свалились в лесок утром, во время снежного вихря, то искать их надо
не здесь. Я подозвал Пигро, и мы вышли из лесу и побрели через верещатник к западной,
наветренной его окраине, где стоят низкие деревца, напоминающие людей, согнувшихся под
тяжестью здоровенных мешков.
Пока мы продирались сквозь дикий малинник, Пигро ушел вперед. Я постоял, прислушался.
Колокольчик молчал. В кронах над нами шелестел ветер. Заросли за спиной сомкнулись, и западный
берег скрылся из виду. Но в воздухе чувствовалось - солнце село. На все нисходит холодный покой,
между окружающим миром и нами встает что-то загадочное. Глаза у Ригмор стали большие, темные.
Я тихонько притянул ее к себе. Помедлил. Мне послышалось, колокольчик слабо звякнул. Если это
так, Пигро - гений. Крадучись мы двинулись в обход сутулых молоденьких буков с густой шапкой
прошлогодней листвы. Пигро стоял чуть поодаль от кучи слежавшегося валежника, рядом с которой
нанесло всякой прели. Птицы я не видел.
- Смотри на Пигро, - шепнул я. Пес начал вызванивать птицу, медленно отступая назад, затем
бесшумно вильнул вбок. Немного погодя он зашуршал по другую сторону кучи. Мы приблизились.
- Видишь толстый заплесневелый сук в середке? С развилкой? Под ней он и сидит. Видишь
глаз?
- Да, - прошептала она.
Темный, текучий, глаз был уставлен прямо на нас.
- Отпусти его, - прошептала она.
Я посвистал, и пес вышел из-за кучи.
Вальдшнеп вырвался с таким шумом, что она схватила меня за руку. Застыв на мгновение в
воздухе - над нашими головами, - он с быстротою молнии краткими зигзагами унырнул за
деревья. Вымелькнул из густых крон уже в немалом от нас расстоянии - на фоне неба на миг
обрисовался в профиль его длинный клюв и крылья, запахнутые точно полы плаща, - и исчез.
- Как вдруг стало тихо, - проговорила она.
- А что думает на этот счет Пигро? - заметил я. - Здесь вполне может сидеть еще один.
- По-твоему, мы должны убить его?
- Похоже, я становлюсь суеверным, - сказал я, - мне кажется, многое зависит от того,
получишь ли ты сегодня вальдшнепа. Но это произойдет очень скоро.
Я шел, вдыхая ядреный воздух, и поминутно слышал в лесной чаще позвякиванье колокольчика;
спокойствие меня оставило. Наконец Пигро сделал стойку. Мы подошли. Деревья здесь были
приземистые, с низко посаженными ветвями - стрелять несподручно. Лес заметно уже стемнел.
Пигро стоял возле чего-то, что напоминало в сумерках груду кованой меди. Ржавые прошлогодние
папоротники. И опять Пигро потянул в обход.
- Ты что-нибудь видишь? - спросил я шепотом.
- Да, - ответила она, - он переместился. Вон туда.
Я ничего не видел, но пса все-таки пустил. Вальдшнеп выскочил намного левее, чем я ожидал, -
выметнулся обезумевшей тенью. Я повел за ним. Захлопали и оборвались выстрелы.
- Это он так странно кричал?
- Да, он упал наотлет. Я убил его. Пигро сейчас его принесет.
Мы слышали, как пес рыщет где-то в отдалении, и пошли в ту сторону.
- Йоханнес, - сказала она, - я тоже думаю, что смогу.
- Сможешь - что, мой друг?
- Начать сначала.
Тут с вальдшнепом в зубах появился Пигро. Я взял у него птицу и потрепал по спине.
- Да он еще теплый, - проговорила она.
- Возьми, - сказал я, - это означает, что я положил между нами завет*. Посмотри на него
рано утром. Сегодня слишком темно.
* Ср.: "Завет положил я с глазами моими, чтобы не помышлять мне о девице" (Книга Иова, 31,
1).
12
Уже апрель.
Пигро умер. Да, его не стало. Теперь я полагаюсь лишь на Господа Бога.
Не знаю отчего, но пес начал прихварывать, и шерсть на нем потускнела. Я справился в книгах и
принялся его врачевать. Но ему становилось все хуже и хуже. Как я жалел, что мы не озаботились в
свое время и не пригласили к нам на остров ветеринара. Наконец я понял, что он обречен, и мы
отправились на последнюю нашу охоту, хотя сезон и закончился. Мы пошли прямиком на Бёдварово
поле и подняли Томиковых куропаток.
Да, Томику так и не довелось увидеть обещанных куропаток. Я тебе, Нафанаил, об этом не
рассказывал. Аннемари забрала Тома с собой. Увезла с острова. Инженер привязался к нему и
захотел стать его отчимом. И Олуф дал свое согласие. У меня это как-то не укладывается в голове.
Конечно, Олуф сделал как лучше для мальчика. Но я не уверен, а смог бы я поступить так сам.
Пигро пластом лежал в своем ящике. И вот я снимаю со стены ягдташ, перекидываю ремень
через плечо. Вы бы только на него посмотрели! В мутных его, слезящихся глазах будто запрыгали
щенята! Я снял со стены трехстволку. Тщательно проверил ее. Повернув дулом к себе, заглянул в
нижний, нарезной ствол. После того как я его прочистил, он был светел, как небо за окном. Я выбрал
два патрона и, протерев никелевые головки, один вложил в патронник. Вы бы видели Пигро! Он
поднялся на ноги. Из последних сил забил тяжелым хвостом. Мы потихоньку пересекли сад и дорогу
и зашли в густую траву. Пигро плелся черепашьим шагом, пошатываясь. И почти сразу же спугнул
птиц. Две старые куропатки и выводок молодых снялись и перелетели к Конскому рву. Тут я понял,
что Пигро потерял нюх. Я взял его на руки и понес. Осторожно поискал выводок и, заприметив
старку, поставил пса наземь. Не знаю, причуял ли он их, но он медленно вытянулся и красиво замер
на стойке. Я пустил его. Ноги у него заплетались. Я зашел сбоку. Птицы поднялись, и я выстрелил.
Так пал Пигро.
С тех пор я не охочусь, да и хлопотно это - брать щенка, выучивать. Даже если повезет и щенок
попадется удачный, все равно он не заменит мне Пигро.
Хотя Пигро был всего-навсего собакой.
Пожалуй, я вообще уже не смогу позволить себе такую роскошь - охотиться. Это сопряжено с
расходами, а дичь я никогда не продавал - предпочитал раздаривать. Нет, конечно, это роскошь.
При том, что у меня прибавилось обязанностей и домочадцев и мы должны втроем жить на одно
жалованье, это исключено. Бережливостью я отроду не отличался. У меня и до этого был небольшой
долг, теперь же я увяз по уши. Ведь нужно было обставить пустовавшие комнаты, прикупить
постельного белья и еще много всякой всячины. В том числе и для кухни - тем, чем обходился я,
женщине не обойтись. Так-то вот.
Я пристрелил Пигро в прошлом году, в июле. В конце июля, когда Бёдвар убрал свою рожь. С
тех пор я не охочусь. Собственно, последний раз я ходил на охоту год назад - я срезал тогда
вальдшнепа для Ригмор. Это было в марте. Прошло почти уже тринадцать месяцев. А я нисколько не
поумнел.
Возможно, Нафанаил, тебе не по душе, что я взял да и перескочил через тринадцать месяцев.
Лучше будет, если я тебе признаюсь: все, что я понаписал в этих тленных тетрадях - да, все, что я
рассказал тебе, - записано недавно. То есть год спустя. Я действительно начал делать кое-какие
записи тринадцатого марта прошлого года. В этот день на остров упал туман, мы ждали, вот-вот
тронется лед, я слышал, как на берегу кричат дети. Но заполнил я лишь первые траурные страницы, а
потом все бросил и пошел на берег присмотреть за детьми. В ту пору я не находил себе места. Я был
не в состоянии продолжать.
Видишь, Нафанаил, я обманул тебя. Быть может, поэтому поперек каждой страницы в этих
тетрадях я и написал: "Лжец".
Но с другой стороны, наверное, мне было необходимо внушить тебе, что я рассказываю по
следам событий. Иначе как бы я смог приблизить их к тебе, вызвать к жизни. Да, наверное, я не
сумел бы рассказать ни о своей собаке, ни о птицах, ни об охоте, не скрой я эту маленькую черную
тайну - смерть Пигро.
Разумеется, у меня есть и другие причины называть себя лжецом.
Так на чем мы остановились? Я говорил перед этим об Олуфе с Томиком. Пожалуй, Олуфу не так
уж и легко было отдать мальчика, как это могло показаться. Он не выдал себя ни единым словом, но
я понял это по его матери. Она вспоминает Аннемари с ненавистью. Это прорывается у нее нечасто, и
я бы не назвал это мелочной злобой - Мария способна похвалить девушку за то, другое, третье.
Однако мне ясно: она осудила Аннемари, и бесповоротно. По ее мнению, Аннемари отлита из
нечистого металла. Она - человек современной формации, девушка, грезящая о счастье, в поисках
счастья, а Мария таких презирает. Для нее превыше всего основы, она - человек старого завета. И
то, что Аннемари увезла Томика с острова, - непростительно. Ведь Том - Марииного корня. Ну а
что Олуф допустил это, дал свое согласие - Мария не знает или не хочет знать. Да, когда ее
ненависть прорывается, мне сразу представляется разлом громадной глыбины - это навечно.
По-моему, Олуф тосковал по Томику куда больше, чем могло показаться со стороны. Он любит
детишек, это бесспорно. Заглядывая к нам, он уже не боится это обнаружить. Так он переменился.
Беззаботность покинула его навсегда. Но разрыв с Аннемари, похоже, стал для него избавлением.
Обе эти женщины буквально душили его. И он потерял веру в себя. Окончательно все решил тот
день, когда они с Нильсом вышли в море на ялике и Нильс утонул. Я помню. Я стоял вместе с ними
на причале, они уже готовы были отплыть. Олуф смотрел, как беснуются волны, и глаза его блестели
безумным блеском. Я вдруг понял: эти женщины и собственные сомнения душат его, он должен
помериться силой со смертью. Если он ее одолеет, то станет мужчиной. И тогда я его подзадорил. Но
если копнуть поглубже, не было ли у меня другой - задней - мысли? О Нильсе я и не подумал, я
напрочь забыл о Нильсе, я зашагал прочь, а они вышли в море.
И все же Олуф оправился. Возвращаясь на Песчаный остров из очередного плаванья, он
частенько заглядывает к нам в школу. И всякий раз спрашивает, можно ли ему поиграть с маленьким.
И всякий раз получает на то дозволение.
Малыш все еще кричит. Пока я тут сидел и писал, он кричал не переставая. Мне запрещено
заходить к нему, играть с ним, успокаивать. Мне это воспрещается. Иначе покоя в доме не будет,
утверждает Авторитет. Он избалован вниманием, заявляют мне, пора начать воспитывать его понастоящему.
Пусть выкричится. Пусть привыкает спать днем. Да-а, такая чепушинка, а сколько
доставляет забот.
Я сижу в классной комнате. Дети разошлись по домам часа два назад. Солнце сейчас висит над
посадками, маяк издали напоминает огненный столп. День чудесный. Весна - в самом расцвете
молодости. С неделю у нас бушевала непогода. Весна фыркала, заливалась слезами, а море
неистовствовало, как и в тот недоброй памяти апрельский день, когда погиб Нильс.
Класс заставлен цветами. Петуший гребешок, калужница, камнеломка... Они стоят на шкафах и
полках, расцвечивая темные стены, каждый - в отдельной рюмочке. Мне стоило немалого труда
утянуть эти рюмочки из буфета в гостиной, где теперь красуется мой жалкий фарфор. Я привык
пользоваться ими для всяких школьных надобностей, но Авторитет, можно сказать, наложил свое
вето.
До этого рюмочки с растениями стояли на подоконнике. На свету отчетливее видно, какие у
листьев и стеблей совершенные формы. А в самый первый день они были накрыты бумажными
колпачками; чтобы узнать, что там, колпачки надо было приподнять. Ну да, вечные мои дурачества!
Сегодня я водил младший класс смотреть, как растут цветы. Во время нашей прогулки мы не
притронулись ни к единому растеньицу. Мы начали с того, что учимся оказывать цветам почтение, -
разве одуванчик заслуживает уважения меньше, чем министр? Я пока еще не разрешаю
младшеклассникам препарировать цветы и пересчитывать тычинки. Не знаю, чья дурья голова
придумала, что первым делом надо разрезать цветы на части и изучать их половые органы. Ох уж эта
вера в систематизацию! Нет, сначала мы учимся распознавать их - по тому, как они одеты и что
выставили напоказ. Вслед за тем они получают имена. Цветы, равно как и всё, что что-то значит,
должны прорасти в языке и жить в нем, соприкасаясь с нашей жизнью, - прежде чем мы начнем
разыгрывать из себя ученых и играть в науку.
Ну вот, я оседлал одного из своих коньков.
Весна идет на прибыль. Берег кипит птицами. Уже прилетели кроншнепы. Скоро они снимутся и
полетят дальше, но некоторые останутся. Ночи длинные, стая тянет за стаей. Мне не спится, я лежу,
слушаю их клики и невольно стискиваю кулаки.
Несколько дней кряду над островом пенилось небо. Остров плавал в морском дыму и небесном
пару. В мои стекла хлестал песок с дюн. Мыс исчез в пыльном смерче; ты, верно, помнишь, ели мои
срублены и теперь отсюда мне виден Мыс. А Бёдвар Бьярки, лежа на животе, руками и ногами
удерживал свое поле, которое ветер норовил сдуть в море. Такого на памяти островитян еще не было,
все думали, это - конец, все погибло. В довершение грянул град - как кавалерийская бригада, - и
стеной обрушился ливень. В жизни не видел ничего подобного. И все это время распевал жаворонок.
Буря отшвыривала его своим заступом, а он - тут как тут, и поет.
Нынче же в небе и над землею - тишь*.
* Из стихотворения датского поэта Бернхарда Северина Ингеманна (1789-1862).
Солнце беспрепятственно проникает в окно, обращенное на запад, пригревает мне затылок,
слепит глаза белизною бумаги. На столе передо мной лежат пять исписанных общих тетрадей.
"Песчаный остров. 1-5". Я все-таки приступил к описанию Песчаного острова, и, по-моему,
Нафанаил, все, что в этих тетрадях содержится, - вполне достоверно, хотя для публикации годится
лишь малая часть. Это большой и кропотливый труд - собирать и обрабатывать сведения о нашем
маленьком острове; пока получится серьезная книга, несомненно, пройдет не год и не два. Ну и
прекрасно! Сперва я думал, что взялся за описание из тщеславия, да так оно и было. Этакий
горделивый полет. Но потом я стал воспринимать это как свой долг. Собирать по крупицам сведения
и сводить их в знание - в этом есть что-то очищающее. Вот почему, наверное, в других тетрадях, где
я писал о своей собственной жизни, я перечеркнул каждую страницу словом "Лжец". Ведь то, о чем я
рассказывал, парит свободно, несвязанно, проплывает мимо тебя, мимо меня, как облака по небу, а
веский материал подобен камню и дерну, которые упрочились и пребудут на этой земле.
Кое-что я переписал и отослал в санаторий Каю. Время от времени я получаю от него
коротенькое письмецо. К древности он поостыл, но, может быть, это увлечение вернется. Если он сам
вернется. Вот его последнее письмо, в нем есть слова, над которыми я призадумался. Дела мои не
очень, пишет он. Обычно Кай не жалуется. Когда я прошлый раз навещал его, он выглядел чуть-чуть
получше, и врачи считают его небезнадежным. Правда, от него остались одни глаза.
Дела мои не очень...
А у других все в порядке. Видишь ли, я теперь нет-нет да и получаю письма. Я получил три
письма от Аннемари, хотя голова у нее занята мировыми проблемами. Именно что мировыми! С ее
пытливым, подвижным умом она пришла в точности к тем же взглядам, что и ее замечательный муж.
По счастью. Этому на две трети и посвящены ее письма. Я же все это пробегаю глазами. А вот то, что
она пишет о своем доме, о Томике, о ребенке, которого она ждет, - прочитываю внимательно. Я
написал первым. Я знал: подарив ей на прощанье цепочку, я напугал ее - я словно наложил на нее
тем самым проклятие. И я написал им несколько строк - так, ничего особенного, о нашем житьебытье.
Почувствовав перемену в моем настроении, Аннемари ответила очаровательным письмом,
которое я таскал в кармане, пока оно не утеряло внешнее очарование.
Что у нас еще нового на острове, мой друг? На общественные средства собираются
перестраивать причал. Ботам будет обеспечена удобная стоянка. Естественно, всем этим заправляет
Фредерик, порадел-таки о рыбаках. Но погоди, говорят они, тогда сюда сможет причалить баржа и
вывозить известняк. Вот так-то. Фредерик прошел в областной муниципалитет, он представляет там
весь наш архипелаг. На Мысу бурлит жизнь. Теперь, когда елей не стало, я могу наблюдать из своей
комнаты за тем, что там делается. Тем более что на Мысу тоже вырубили деревья, тенистые,
сумрачные деревья.
Малыш опять раскричался. А войти к нему я не решаюсь. Полновластным хозяином я
становлюсь только у себя в комнате. Если Авторитет туда сунется, стреляю без предупреждения!
Не единожды я проклинал тот день, когда предложил Эльне переселиться ко мне в школу, чтобы
ей было где родить своего ребенка. Раз-другой я даже набрался, не выдержал. Хотя вообще-то
стараюсь не злоупотреблять. Правда, после той охоты на куропаток я приложился дай Боже.
Малыш должен привыкнуть лежать спокойно. Эльна, скажу я тебе, женщина с характером. Я бы
в жизни никому не позволил так мною командовать, кабы не одно обстоятельство. Но Эльна и н
...Закладка в соц.сетях
