Жанр: Драма
Лжец
...рю; там он переходит в сутулый подлесок, в кусты, что припадают к
земле и ползут по ней как черепахи. Деревья в лесочке - корявые, тропки запутаны-перепутаны, там
полно густых зарослей и ямин со стоячей водой. Мне недоставало Пигро - хорошая собака помогает
увидеть то, что нипочем не увидать самому. Я не приметил никакой живности. Ни черного дрозда.
Ни зяблика. Ни лисьего нарыска. Лес как вымер.
Нет, откуда им взяться, вальдшнепам? После такой суровой зимы, как эта, можно ожидать
хорошей тяги, но сейчас еще слишком рано.
Я вышел на занесенную песком дорогу, которая ведет на юг, к церкви и маленькому полуострову
Клюв. Западная окраина - самая пустынная. Здесь стоит один-единственный крестьянский двор да
еще два-три дома в окружении криворослых деревьев. Здесь повелевает западный ветер. Песчаная
гора, Нербьерг и южнее - Церковный холм отделяют эту суровую местность от восточной части
острова, где живет большинство его обитателей.
У тропы, сбегающей к Клюву, я наткнулся на инженера - уже прямо перед закатом. Я
предложил ему пройтись со мною до церкви, сказав, что иду туда по делу. Он охотно согласился.
Церковь он видел только снаружи: красивая постройка в романском стиле.
- Обыкновенная церквушка, - возразил я, - но в алтаре есть занятная голова. И тоже в
романском стиле. Вы должны непременно ее посмотреть.
- Я ходил на Клюв, - сказал он, - это ведь там подорвался на мине катер?
- Да, вместе с Эриком, у самого дальнего рифа, он называется Великаний Песок.
- Странное название - Великаний Песок.
- Тут замешана великанша, - сказал я. - У нас на острове бытует предание об исполинского
роста женщине, которая набрала полный передник песку с горы Нербьерг и двинулась вброд к Войострову,
чтоб завалить тамошнюю церковь. Но передник лопнул, и песок просыпался. Так
образовались Островки, Птичий След и Великаний Песок. Из этого предания явствует, что в те поры,
когда на Вой-острове уже была церковь, наш оставался еще языческим. Да, это древнее языческое
женское царство, господин инженер. В одном из преданий говорится о могущественной госпоже
Нитте с Мыса. А Нербьерг - не восходит ли это название к Ньёрду? Или Нертус, богине
плодородия? Разумеется, это соображения дилетанта, господин инженер, весьма и весьма
доморощенные. Но власть женщин здесь неоспорима!
Я заметил, как он украдкой, искоса взглянул на меня. Вид у него был вполне возмужалый, а вот
шаг помельче, чем мой. И тем не менее он все время порывался идти со мной в ногу. Именно на такие
вещи и следует обращать внимание.
Ведь ты другую полюбил
и позабыл меня...
Я поймал себя на том, что опять иду и напеваю эту дурацкую песню, - она неотвязчиво
вертелась у меня в голове. Подавляя досаду, я спросил:
- Как же это вы не удосужились посмотреть церковь внутри? Вы ведь скоро нас покинете?
- По всей вероятности, да, - ответил он. - Будем надеяться, что скоро задует ветер.
- Дело не столько в том, чтобы задул ветер, - сказал я, - нет, главное, чтобы он задул с югозапада,
тогда течение переменится. И тронется лед. Как знать, может, это случится сегодняшней
ночью. Постарайтесь сегодня ночью не спать!
Сегодня ночью! - подумал я. Что ж, я подал ему хороший совет.
- Да, этой ночью вы должны бодрствовать! - повторил я. И прибавил шагу.
- Не люблю я острова, - произнес он вдруг. - На острове чувствуешь себя хворым волком!
Хворым волком? - подумал я. Неожиданный образ. А видел ли он хоть раз хворого волка?
Дерзкое сравнение.
- Не понимаю, как вы можете здесь жить, - сказал он. - Год за годом - это невыносимо.
- Когда живешь год за годом, выносимо, - ответил я. - Но скажите, к чему вы в итоге
пришли? Каковы ваши заключения?
Хворый волк покосился на меня. Его подозрительность мне пришлась по душе. Она была
неподдельной.
- Что ж, известняк у вас на острове хороший, - сказал он, - это мы знаем. Но если дробить
его и обжигать в больших масштабах, необходимо будет построить новый причал - для грузовых
судов. Вопрос в том, окупится ли все это, ведь строительство причала выльется в приличную сумму.
Разумеется, я еще не представил окончательных выкладок, но это обойдется дороже, чем
рассчитывают Фредерик с Мыса и остальные.
Теперь мне более или менее ясно, почему у Фредерика на него зуб, подумал я, вначале-то у них
все шло как по маслу.
- Фредерик с Мыса не пойдет на попятный, - сказал я, - он не остановится перед расходами.
Он превратит наш остров в Клондайк. Здесь много чего еще произойдет.
- А вы что, против?
- Я? Да я просто в восторге!
- Собственно, я ожидал, что у вас на острове сохранился старый уклад, - заметил он, - но
похоже, тут как и повсюду.
- Не сказал бы.
- Разумеется, вам виднее.
А в воскресенье поутру
я косу заплела...
- Почему же мне виднее? - спросил я. - Вы здесь пробыли семь недель с лишним, а я -
всего-навсего семь лет с небольшим.
- Смеетесь? - сказал он и переменил ногу, подстраиваясь под мой шаг.
- Нет, я вполне серьезно. Мой опыт говорит, если у человека есть глаза, то, проведя семь недель
в незнакомом месте, он будет знать все, что стоило бы о нем знать. Он может даже написать об
увиденном книгу. В два кило весом. Но, прожив на этом же месте семь лет, он выяснит, что ровным
счетом ничего не знает.
- Сложена из валунного камня! - сказал он. Мы решили обойти церковь кругом. Но перед тем
постояли, глядя, как беленая колокольня становится под лучами заходящего солнца медно-красной.
Возле церкви - на холме, на отшибе, - было очень тихо. Поддувал студеный ветерок, под
ногами слегка поскрипывал схваченный морозом гравий. Мы шли вдоль северного фасада, время от
времени трогая рукой холодную шершавую стену, на которой от подвижки тяжелых, массивных
глыб, положенных в основание, растрескалась штукатурка.
У этой стены был прислонен гребной вал - все, что осталось от погибшего катера.
- Это гребной вал Эрика, - объяснил я. - Уже успел заржаветь.
Рядом лежали старые венки. И букетик живых фиалок.
Сохраняя молчание, он двинулся дальше. Это подкупало.
Я расчесала волосы
и косу заплела.
Я расчесала волосы...
- Странно это, что церковь на отшибе, - сказал он.
- Сперва Мысовый король хотел поставить ее у себя на Мысу, но каждую ночь являлся кто-то
неведомый и разрушал выстроенное за день. Тогда они взяли, погрузили лежень в повозку, запрягли
в нее двух телок и пустили их на все четыре стороны. И те втащили повозку на этот холм.
- Своеобычное предание, - сказал он.
- Обыкновенная церковная легенда, - ответил я. - Скорее всего, церковь поставили здесь
потому, что холм служил своего рода крепостью, где собирались жители во времена немирья.
Я расчесала волосы
и заплела постель.
И постелила косу,
и заплесила стель.
- Тьфу ты! - спохватился я. - Извините!
Мы шли уже вдоль южного фасада. Он умел молчать - замечательное свойство. И вообще он
производил хорошее впечатление. Приятная внешность. Крупный длинный нос, узкий угловатый лоб.
И с характером, только сейчас вот не очень-то в себе уверен. Если не принимать в расчет того, что,
вероятно, видно одному Господу Богу, здесь, среди собратьев своих, он котируется куда выше, чем
Олуф. Тот берет наружностью: вылитый герой саги. Идеальное пособие по истории. "Хотите
представить, как выглядели Гуннар из Хлидаренди или Олав сын Трюггви*, посмотрите на Олуфа!"
- говаривал я, бывало, ученикам. Но только - вялый Гуннар, сонливый Олав. Что да, то да. Таким
он стал после гибели Нильса.
* Гуннар из Хлидаренди - любимый герой исландцев, живший в конце X в. О нем
рассказывается в "Саге о Ньяле". Олав сын Трюггви - "славнейший муж", конунг из рода Харальда
Прекрасноволосого, правивший в Норвегии в 995-1000 гг. В "Круге Земном", сочинении знаменитого
исландца Снорри Стурлусона (1179-1241), ему посвящена отдельная сага.
- Здесь покоится Нильс! - говорю я.
- Нильс Йенсен, - читает он надпись. - Ушел двадцатилетним... Каким он был?
- Очень способный, способнее Олуфа. Но не такой одаренный, как Аннемари.
- У Аннемари большие способности! - произнес он отрывисто.
- Блестящие, - подтверждаю я. - Вот и Нильс, тоже схватывал все на лету. Только он был
тихий и скромный. Что, впрочем, не мешало ему быть сорвиголовой. Когда его выбросило на Войостров,
я вместе с другими ездил за его телом. Он пробыл в воде... его носило по морю тридцать семь
суток. Дело было на исходе мая. Полное безветрие, парило. Мы плыли обратно, и по всему горизонту
дрожало марево. Ну а может, у нас просто кружилась голова. Под конец мы были, признаться, не в
себе. На пристани стояла его девушка. Ее зовут Герда. Матери, слава Богу, не привелось там стоять,
она уже покоилась здесь. Роберт заглушил мотор, мы тихонько подчалили. Когда на тех, кто стоял и
ждал, пахнуло из катера, девушка засмеялась.
- Засмеялась?
- Да, она засмеялась.
- Как странно.
- Да нет. Во всяком случае, никому из нас, кто пробыл около двух часов возле Нильса, это не
показалось странным. Нам ничего уже не казалось. Мы боялись только, что Герда сойдет с ума или,
не дай Бог, наложит на себя руки. Но мы не умеем угадывать будущее. Сейчас она замужем, у нее
двое детей, она счастлива. Поглядите, как тщательно убрана могила, где лежат Нильс и его родители.
Это все Герда и ее муж. Он рыбак. Они ухаживают за могилой. Помнят.
Я подошел к кладбищенской ограде и позвал:
- Залезайте сюда!
С ограды открывался широкий вид на южный берег. За его кромкой, синея на холодном,
гаснущем свету, простиралась ледяная пустыня.
- Видите, вон там, на юго-западе что-то темнеется? - сказал я. - Почти у самого Вой-острова
- если смотреть отсюда. Это огромная полынья. Место называется Колокольной Ямой, там коварное
течение, и водоворот, и шквалистый ветер. Там они и перевернулись, Олуф и Нильс. В бурю. В
апреле месяце. Они вышли в море на ялике со шпринтовым парусом. По самонадеянности, что ли. И
Нильс остался в Колокольной Яме. А теперь - видите вон тот длинный островок на юго-востоке?
Это Телячий остров. От Колокольной Ямы до него около семи километров. Олуф доплыл.
- Черт побери... - пробормотал он.
Ты должен знать, когда встретишься с Олуфом, что перед тобою не пук соломы, а лев, подумал я.
Пусть даже и мертвый.
- О том, что Олуф спасся, мы узнали только спустя два дня. Ведь на Телячьем никто не живет.
Там выпасают летом молодую скотину. Олуф проторчал на этом острове двое суток, хорошо еще, так
совпало, что туда неожиданно нагрянули люди. Нам об этом сообщили по радио.
- Помнится, я читал про это, - сказал он, - но я и не подозревал, что все произошло именно
здесь.
- Значит, Аннемари не рассказывала.
- Нет, - ответил он. Вот тебе и раз!
- Когда-нибудь, - сказал я, - на Песчаном острове про Олуфа сложат предание. Большего
мужчине, пожалуй, и не добиться!
- Я не уверен, что понял вашу мысль, - отозвался он, спрыгивая с ограды.
Я рассмеялся и спрыгнул следом. Да, он и вправду пресерьезный кулик-сорока.
Отперев церковь, я вошел первым. Узкий проход тонул в полумраке. Уже с порога меня охватила
сырость - зимой под этими низкими сводами всегда сыро.
- Однажды мне открылось здесь нечто удивительное, - сказал я. Мы остановились в дверях, и
я подождал, пока слова мои отзвучали. Меня всякий раз поражает, что, даже если приглушить голос,
звуки его легким дрожанием отдаются в стенах. "Удивительное" - как раз одно из тех слов, которые
отзываются в церкви трепетным эхом.
- Что же вам открылось удивительного? - спросил он.
Он не музыкален, подумал я. А вслух сказал:
- Мне удивительно, что Томик уродился таким веселым. Ведь когда все это стряслось,
Аннемари носила его под сердцем.
Он хмыкнул и тотчас же отошел от дверей.
Вот как, тебе это не понравилось! - подумал я. Что ж, парень ты симпатичный. Но хочешь не
хочешь, а пришлось напустить на тебя здешних духов.
- До чего красиво и просто! - сказал он. - Это исконно романские окна?
- Нет, романские - те, что смотрят на север. Они маленькие, прорезаны высоко. В те времена
предпочитали темные храмы. В них скорее преисполняешься благоговейным чувством.
- Вполне возможно, - согласился он. - Как бы то ни было, этот строгий храм мне нравится.
- А я-то полагал, люди вашей профессии не очень жалуют старину.
- Ну почему же? Многие современные сооружения ведут свою родословную от такой вот
постройки, как эта. Но вы упомянули перед этим о религиозном чувстве. Мне непонятно, почему о
религиозном чувстве говорят так часто. Как будто оно есть у всех. Мне лично оно незнакомо.
- Если не ошибаюсь, я сказал "благоговейное", а не "религиозное", - возразил я. - А не
кажется ли вам, что религиозные настроения в наше время очень распространены? Социальные
доктрины воспринимаются как божественное откровение, люди поклоняются богам политики и
техники, богам науки, кинобогам.
- Я слышал, в ваши обязанности входит также отправлять здесь богослужения, когда не может
приехать пастор. Скажите мне... нет, это бестактно!
- Спрашивайте, не бойтесь!
- Вы веруете?
- Разумеется.
- Понятно, - протянул он.
Мы помолчали минуту-другую. Мне почудилось вдруг, будто в этой померкшей церкви загнанно
бьется пульс. Ду-ду, ду-ду, ду-ду.
И вот пришла я в церковь,
пришла - стою молчком.
Пришла - стою, пришла - стою,
пришла - стою, пришла...
- Надо посмотреть голову, пока не стемнело, - сказал я.
Вообще-то я намеренно выжидал темноты. Я заметил, под сумрачными сводами ему не по себе.
Иначе бы он никогда не спросил, верую ли я. Он задал этот вопрос, чтобы оборониться от некоей
враждебной силы, подкрадывающейся к нему из мрака.
- К сожалению, - сказал я, - романские фрески в алтаре рассмотреть не удастся. Они сильно
пострадали от морских туманов. Ну а голова - вот она!
Грубо вырубленная из камня, голова эта посажена внутри алтаря. Формой она напоминает
тюленью. Круглые глазницы, округлый оскал.
- Интересно, - сказал он, - что бы это могло быть?
- Подойдите сюда, к перегородке. Вглядитесь.
- Смерть?
- Ее могут лицезреть лишь пастор с причетником, - сказал я. - Придут - и тут же видят ее,
самую ревностную свою прихожанку.
Насколько я мог заметить, каменная голова вкупе с сырыми сумерками произвела на молодого
человека сильное впечатление.
- Я хотел поупражняться на органе перед завтрашней службой, - сказал я, - но это
необязательно. У вас нет желания завернуть ко мне? Вы, наверное, проголодались, у меня что-нибудь
да найдется.
- Большое спасибо, - ответил он, - только я уже приглашен... к смотрителю маяка.
- Тогда, может быть, завтра во второй половине дня? Вам было бы небезынтересно кое на что
взглянуть.
- Спасибо, я с удовольствием.
И тут я расставил ему ловушку. Я сказал:
- Я не увижусь сегодня ни с лавочником, ни с его женой. Передайте Аннемари, что к обеду
завтра я быть не смогу.
Он обещал. Невелика же была моя хитрость! Значит, она тоже пойдет к смотрителю. Или - ни
он, ни она не пойдут. Но так или иначе встретятся. Само собой. Расставлять ловушку было нелепо. Я
и так знал все наперед.
Он был уже у дверей оружейной*, но на пороге остановился. И сказал - с горечью, с яростью
даже:
* Иначе - притвор, передняя. Название это восходит к стародавним, не столь мирным,
временам: переступая порог храма, ратные люди оставляли здесь свое оружие.
- Вы можете объяснить мне, в чем дело? Как ему удавалось удерживать ее все эти годы?
- Кому - ему? - Нет, парень явно не лишен темперамента.
- Странная это история! - сказал он с сердцем. Из темноты проступило его лицо - бледный
медальон на фоне черной двери. - Я имею в виду Аннемари и всю эту историю с Олуфом. Ее мать
рассказала мне. Она очень откровенна, фру Хёст.
- Да, она очень откровенна, эта фру Хёст.
- Я ничего не понимаю.
- А что тут понимать? Дело прошлое.
- То есть как?
- Вы же знаете, Аннемари написала ему, что все кончено.
- Ну да... я знаю. Я совсем о другом. Я имел в виду, сколько лет все это тянулось.
А вот сейчас он лгал! Я слышал по его голосу. Ничего-то он не знал. Впрочем, какое это имеет
значение?
- Извините, - сказал он. - Спокойной ночи, - сказал он. И ушел. С вестью. Да, на первый
взгляд я сделал доброе дело, сообщив ему о письме. Но я подмешал эту новость ядом. Достоинство
его было задето - какая-то пешка вроде меня, а в курсе, что Аннемари порвала с Олуфом. Коготь
мой оставил длинную царапину. Он ничего не знал. Он идет сейчас и чувствует действие яда. Почему
лукавому причетнику известно, а мне - нет? - размышляет он. Вопрос этот распирает его,
растравляет и жжет, а ведь он идет на свидание.
Да, но почему он ничего не знал?
Я не захватил с собой спичек. За алтарем у меня обычно лежит коробок, но я не нашел его. И не
смог зажечь свечу около органа. Я не собирался упражняться перед завтрашним днем, хотя
рассчитывать на то, что появится Аннемари и сыграет, не приходилось, - она подвела под этим
черту. Я еще даже и не выбрал, какие мы завтра будем петь псалмы. Просто мне захотелось поиграть
на органе. Я люблю его, этот инструмент. Как и алтарным фрескам, ему изрядно досталось от
морских туманов, но сработан он на славу.
В стылой церкви - непроглядная тьма. Я вытягиваю грохочущие регистры. Медленно открываю
мехи, пока орган не напруживается, будто зверь перед прыжком, громадный зверь. Я
приостанавливаюсь. Слышно, как из тонкой щелки просасывается воздух. Такая стоит тишина.
Ударяю по клавишам. Пустую темную церковь оглашает буря. У меня наворачиваются слезы.
Наконец-то! Свежий горный ветер, ниспосланный мне Иоганном Себастьяном Бахом, гонит
прочь слезливые куплеты про субботний вечер.
Много ли, мало ли прошло времени? Я вдруг очнулся. Если мне не изменяет память, в ризнице, в
шкафу, осталось полбутылки вина. Я иду в ризницу, ощупью отыскиваю бутылку. Но допиваю не все
- надобно же и стыд знать.
Простирая перед собой руки, ощупывая ногами пол, я возвращаюсь к органу. Откуда-то здорово
дует. И все равно я сбрасываю пальто. Ведь мы сейчас будем играть!
Играем, играем, и вдруг... Я резко отнимаю пальцы. Я обмер. Что-то бьет меня по ноге, прыгает
рядом.
- Пигро, чтоб тебя!... - шепчу я. А сердце колотится. Так колотится, бьется о стенки ящика
большущий палтус.
Пес набегался за день. Грязнущий, вывозившийся с головы до лап, он прибежал за мной в
церковь, где была приоткрыта дверь.
Я еще раз наведался в ризницу, после чего уселся на причетничий стул - прямо под каменной
головой. Потрепал Пигро, потрепал голову - верные друзья! И без стесненья заплакал. А пес лизал
мне руки.
5
Субботней ночью тронулся лед. Я не спал и слышал.
Когда я вышел из церкви, где в кромешной тьме играл на органе, и в сопровождении Пигро
поехал домой, было уже начало девятого. Да, я возвращался не пеший, а конный. Верхом. Негаданно
у меня появился конь, и я поехал домой верхом. Да, Нафанаил, я был, что называется, в кураже.
Совестно ли мне, что я покусился на вино для причастия? И не спрашивай! А что позволил себе
распуститься и, сев на причетничий стул, возрыдал? Лучше не спрашивай! Но теперь-то ты наверняка
удовлетворен, мой пытливый друг, ибо я обнаружил постыдную слабость, обнажил свою презренную
сущность. Надеюсь, ты доволен. Впрочем, я теперь не так уж и часто пускаю слезу. Черт бы тебя
побрал, Нафанаил или кто ты там ни на есть.
Как все это случилось? Я сидел, сидел и разнюнился? Оттого что одинок, что грешен, что
лишился любимой игрушки? Отвяжись, Бога ради. Откуда я знаю! Не забывай, я хорошо
приложился. А потом... Человек слышит дивную музыку. Играет. Бог с тобой, Нафанаил, разве я
умею играть? Совсем не умею, но она внятна мне, я слышу эту дивную музыку. Когда ее слышишь,
то сознаешь, ты - изгнанник на этой земле*. Дивная музыка доносится из иного мира, она отворяет
тебе иной мир. Но именно в тот миг, когда тебе кажется, что вот-вот и ты уже вступишь в этот
большой и прекрасный мир, ты видишь, как бесконечно далек от него. К нему невозможно
приблизиться. Его невозможно понять. И ты ничего уже не понимаешь. В родном краю ты -
переселенец, в собственном доме - заезжий гость, на этой земле - изгнанник. Нет, Нафанаил, этот
мир прозреваешь, когда печаль твоя свежа, когда дивная музыка потрясает все твое существо, когда
стихи пронзают тебя насквозь или же ты видишь чудо в курящемся рассветном тумане. Но тогда ты
- чужой на этой земле.
* Ср.: "...ты будешь изгнанником и скитальцем на земле" (Бытие, 4, 12).
Только не принимай все это близко к сердцу. Помни, я хорошо приложился.
У меня, во всяком случае, было необыкновенно легко на душе, когда я ехал домой. Меня словно
бы не то рассекли, не то разорвали надвое, но приятнейшим образом. В голове прояснилось,
вернулась беспечность.
Я ехал домой. Впереди на мерзлой дороге вальсировал Пигро. В небе сияли звезды. Я ехал
верхом. Как бывало мальчишкой. Покачиваясь в игрушечном седле. Вот так, на коне, причетник
возвращался домой.
Луна еще не взошла. Чуть морозило. Конские копыта разбивали на лужах ледок. Стоило мне
проехать, и они начинали отражать звезды. Пигро мучила жажда, он несколько раз останавливался и
лакал из луж. Это вредно, но я ему не мешал.
Когда конь закидывал морду и грыз удила, я слышал его дыхание, отдающее слабым пивом. Я
вообразил себе пир, широкие тарели с дымящимся жарким, кружки, в которых пенится пиво.
Вблизи дома, где живет Мария, мать Олуфа, я осадил коня, спешился. А может, конь мой простонапросто
рассеялся в дым. Я стоял перед палисадником. Свет из окон падал на сиреневые кусты -
они воздевали свои ветви, словно трехсвечники.
Я лизнул палец и подержал его в воздухе. Ветер слабый, зато переменился и дул уже не с запада
- с юга. Вечер был тих. Мы с Пигро замерли, вслушиваясь. Несмотря на мороз, было в этом вечере
что-то чуткое, живое, чего нету у зимней ночи. Тут и там слабо, но заявляла о себе жизнь. Вот где-то
вдалеке квохнула куропатка. Я напрягаю слух, может, мне послышалось, но я вроде бы уловил повесеннему
хриплый гогот - оттуда, с полыней. И еще - кряхтанье лебедя. Свист морянки. А уж
крик, который донесся с дюн, мог издать только чибис. Значит, и чибис здесь! На восток с
беспокойным гаганьем тянет стая. Похоже, чернети. Зимовали-зимовали, а теперь вдруг снялись.
Нафанаил, я вчера обманул тебя. Я сказал, что охотник, поджидающий в камышах уток,
чувствует себя свободным, чувствует вдохновение. Охотничьи байки! Нет, когда в сумерках на тебя с
пронзительным криком вылетает утка, это бередит душу не меньше, чем музыка. Ты сталкиваешься с
чем-то бесконечно далеким, непостижимым, и тебя охватывает глубокая грусть.
Я прохожу у самого дома, где живет Мария. Он стоит на отшибе, в ложбине недалеко от берега.
У Марии горит свет, а занавеси не задернуты. Мне хочется постоять посмотреть на нее, но боюсь, она
заметит, хотя, судя по всему, и не расслышала мои шаги на мерзлой дороге. Завтра я приглашен к ней
на обед, одна мысль об этом несказанно меня трогает. Минуя просвет между сиреневыми кустами, я
успеваю бросить в окно мимолетный взгляд. Крупная седая женская голова озарена ровным светом
висячей лампы. Мне не удалось рассмотреть, чем Мария занята. Я видел лишь угловатую седую
женскую голову.
Мария красивая. Суровая, седая - и красивая.
Она одинока и держится особняком. Редко вступает в разговоры, а ее спокойного взгляда даже
побаиваются.
Но сейчас, после того как я мельком увидел ее, мне вовсе не кажется, что эта пожилая женщина
одинока. Пусть незримо, но ее обступают люди. И не просто отдельные люди, а целые семьи.
Поколения. Нация. И все это - в маленькой комнатке.
В такой вечер, как этот, хочется на кого-то полюбоваться, воздать кому-то хвалу. Взять хотя бы
Марию, мать Олуфа. Человека, который прочно стоит на земле. Она делает добро своим ближним.
Непримирима, если ей что-нибудь не по душе. Мария родом с материка. Мне известно, что она
выросла в зажиточном доме, а замуж вышла за неимущего рыбака. Но приобвыкла, приспособилась.
Все эти годы она безвыездно жила на острове. Трудилась не покладая рук. Только и остров тоже
потрудился над нею - так истирается в уключине, стареется весло. И теперь она с достоинством
несет бремя старости и невозмутимо ожидает смерть. В отличие от иных старожилов острова, в ней
чувствуется коренная порода. Ее место здесь, она - как седой надмогильный валун.
Вернувшись к себе, я взялся было за книгу - и отложил: мне не читалось. Две же бутылки
дрянного вина, доставленные из лавки вместе с другими покупками, внушали едва ли не отвращение.
И я опять ушел из дому, а усталого Пигро оставил у печки.
Хотя время уже позднее, почти девять, во всех домах возле пристани светятся окна. И занавески,
против обыкновения, не задернуты. Похоже, нынче вечером все чего-то ждут.
В "Паромном трактире" свет горит только в Кутейной, как окрестили это помещеньице у нас на
острове: здесь куда уютнее, чем на так называемой чистой половине. В Кутейной стершиеся меж
сучков половицы, грубые сосновые столешницы, отливающие рыжиной, на черной обшарпанной
стойке поблескивают стаканы и рюмки, а воздух забирает, как зеленчак*.
* Сыромолотный табак.
Сегодня тут людно. Мужчины сидят, кто надернув на глаза шапку, кто сдвинув на затылок
фуражку с лаковым козырьком. Они промочили горло пивом и пребывают в самом благодушном
расположении духа. Выпили они, надо полагать, кружки две, не больше, но сила воображения
придает пиву крепость. Пока на море лед, почти все они еле-еле сводят концы с концами.
Самый старый здесь - Кристиан. Он рыбак. Скоро разменяет восьмой десяток. От
вынужденного сидения взаперти лицо у него стало мучнистого цвета. Жирный как гагара, он
расселся и сидит в благостном забытьи, помаргивая глазами-бусинками.
- А теченье-то, причетник, меняется! - произносит он. Все согласно кивают. Добродушные,
разбагрелые рожи.
- Уже и зуек прилетел, - говорит Вальдемар.
- И кулик-сорока, - говорю я.
- И гуси, - добавляет Петер.
- Скоро пойдет сельдь, - говорит Кристиан.
- И морской заяц, - говорит Вальдемар, он частенько промышляет тюленей.
Они пододвигаются и освобождают мне место, но я отговари
...Закладка в соц.сетях
