Жанр: Драма
Лжец
...к и невредим. Он стоял на краю мергельной
ямы на дальнем конце Бёдварова поля. Вода слабо поблескивала. Он накидал туда кучу земли,
сообщил он. А уж изгваздался! Пигро на радостях прыгал, лизал его, но сегодня малыш не сердился.
Я взял его на руки.
- Я хотел к куропаткам! - ответил он на мои расспросы. Вот оно что, он хотел посмотреть на
тех куропаток, которых я обещал ему показать, но так и не удосужился.
- Ты почему не был дома? - спросил он. И правда, я сидел, углубившись в раздумья, и не
заметил, что ко мне приходил маленький гость. Да и на этих страницах я почти не уделил ему места,
а ведь мы с ним закадычные друзья.
Он обвивает рукой мою шею. Я иду, крепко прижимая его к себе. Пахнет сыростью. Облачной
пеленой подернута лишь окраина неба.
Нисходит, как прообраз смерти,
в сияньи звезд холодных ночь*.
* Из А. Г. Эленшлегера.
Я посидел немного у Хёстов, поиграл с Томом, пока не настало время его укладывать. Фру Хёст
вышла наконец из состояния шока. Она разрешилась стенаниями, вздохами, восторженными
возгласами и потоками слез. Стала перечислять все до единой опасности, которые могли
подстерегать малыша. Глуховатый лавочник сидел за столом, листая старые газеты. Он то и дело
вздрагивал, будто его пробирал озноб. Грузный, красивый мужчина на шестом десятке, макушка
лысая, зато на затылке курчавятся темные волосы.
Понизив голос, его жена завела речь о Харри, инженере и прекрасном человеке. Да, теперь-то уж
дело сладится. Не правда ли, он замечательный молодой человек? Не считаю ли я то-то, не думаю ли
сё-то. Господи Боже мой, да при чем тут Олуф! Что с ним станется? Но ведь как постелишь, так и
поспишь.
- Никак, ты перемываешь косточки Олуфу? - спросил лавочник, воззрившись на нее поверх
очков.
- Что ты, отец, наоборот, мы говорили, какой Олуф необыкновенный сын, - бесстыже-ласково
отвечала ему фру Хёст.
По дороге домой я слышал - в усадьбе играет музыка.
После этакой встряски мне расхотелось сидеть в одиночестве. Я решил все-таки заглянуть на
Мыс. Но на полпути остановился. И пошел обратно. И тут же передумал. И повернул назад.
Меж больших дерев колдовским светом светились окна. Там пировали эльфы. Я подошел
поближе, заглянул в окно. Эльфы собрались во множестве, и молодые, и старые. А вон шествует
через комнаты мертвенно-бледная, прекрасная Ригмор.
Бал, который устраивают ранней весной, - давняя островная традиция. Мне нравится думать,
что обычай этот уходит корнями в глубокую древность, быть может, в те незапамятные времена,
когда на горе Нербьерг поклонялись божествам плодородия. К этому вечеру обитатели острова
припасают пиво и всякое доброе питье. То, что праздник справляют на Мысу, тоже давняя традиция.
Раньше собирались на гумне. Но Фредерик, наша краса и гордость, - человек широкий, большого
размаха. Он хочет быть хёвдингом, который любим в народе, и впустить солнечный свет в кротовую
нашу нору. Хочет собрать нас всех как цыплят под свои щуплые крылья. При нем бал всегда
устраивали в главном флигеле. Как и прежде, гости неизменно приносят с собой кое-что из еды и
выпивку и оставляют на кухне. Однако Фредерик прилагает лепту, и весьма щедрую.
И вот уже я вступаю в жилище эльфов.
За спиной у меня раздается женский шепот.
- Я не слышу вас, повелительница эльфов. Здесь так шумно.
- Йоханнес, первый танец - мой.
- Все до последнего, повелительница эльфов.
- Мне придется отлучиться, но я мигом! А ты отвори окно. Тут так накурено, что просто нечем
дышать.
- Дышать необязательно.
- Ты еще ничего не пригубил?
- Нет пока. Но не откажусь.
- Я тебе принесу. Сию минуту!
- За нашим столом не хватает четвертого. Причетник, давай иди к нам.
- Да вы меня небось, недошлого, обставите. И потом, я хочу танцевать. Здорово они там в зале
наяривают. Весь остров ходуном ходит. Я хочу к ним.
- Садись сюда, причетник. Держись-ка лучше нас, пожилых.
- Сейчас-сейчас, вот только промочу горло.
- Так оно ж у тебя не пересыхает.
- Представляете, причетник не поверил, что вальдшнеп прилетает после того, как Христос
изгонит нечистого духа. Не поверил, и все тебе.
- Кристиан, не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего*. Я верую в это твердо и
нерушимо. Вальдшнеп уже прилетел.
* Исход, 20, 16.
- Где ж ты его видел?
- В церкви. И это был вальдшнеп, не будь я Йоханнес Виг.
- Он еще не совсем просох, наш учитель.
- Да? Вам тоже показалось?.. То-то я думаю, в церкви было немножко чудно...
- Почему это вдруг ближние мои приумолкли? Почему в этом шуме и гаме возник островок
тишины? Что сие означает?
- Не обращай внимания. Ты хорошо сделал, что спросил Эрикову Лине.
- Кого же было и спрашивать, Роберт?
- А вот и я! Возьми, Йоханнес! Ты что, так и не открыл окно?
- Я люблю дым и туман, моя девочка, мглу и марево.
- Я сейчас вернусь. Не уходи!
- Ваше здоровье, островитяне!
- И твое, причетник!
- Ты уже видел Петерову плоскодонку?
- Пас!
- Пас!
- Червонка!
- Пас!
- Две пики!
- Пас!
- Четыре пики!
- Погромче, Вальдемар, а то ничего не слышно. Это ты про Петерову плоскодонку?
- И мне рюмочку! Спасибо.
- И мне! Черт подери, кто ж это ходит с червей!
- Да, дети мои, вот и весна, уже и трясогузка прилетела.
- Потому я с червей и пошел, что это было самое верное!
- Спорим, в порту стоит дожидается целый контейнер с пивом! Спорим?
- Да, учитель, я про Петерову плоскодонку. Он ее выкрасил, да так, что ангелы поют ей осанну,
- в зеленый с белой каймой.
- Придется нам воздвигнуть ей памятник. Вальдемар, а почему ты не играешь сегодня на
гармонике?
- У них там радиола. Сыграю, когда им надоест слушать пластинки.
- Никогда им не надоест. Нет, Вальдемар, техника берет верх. Все прочее отдает лавандой. Так
что можешь поставить на своей гармонике крест.
- Мы неплохо играли на пару с Олуфом. Он прямо оживал. Даже и не верится, но он оживает -
стоит нам поиграть вместе. Только, похоже, Олуф не вернется.
- Он вернется сегодня ночью и все расстроит!
- Учитель, а как это понимать - расстроит?
- Вот идет причетник. Он подтвердит, никогда еще рожь у меня не была такой тощей.
- А цены взмывают, что твои жаворонки! Нам бы, по примеру других, взять у государства
ссуду, обзавестись катерами побольше и - полным ходом в Северное море!
- Точно, Герда снова ждет прибавления.
- И хозяйка Западного хутора - тоже. Где ж она сидит-то? А вон, на диване. Заметно уже, да?
И пятна на лице выступили.
- Стало быть, уже двое. Ну а третья - Эльна из трактира.
- И не говорите! Это Бог знает что!
- А чего было и ждать? Так что двое законных и один незаконный, два пишем, один в уме.
- Все, Йоханнес, пойдем!
- А где же Фредерик?
- В кабинете, играет в карты. Со скотником, подручным рыбаком и еще кем-то. Ты же знаешь,
по праздникам Фредерик особенно демократичен.
- Ригмор, он преследует более высокие цели, чем мы.
- И все время твердит, что недосчитался трех эре. Рассказывает об этом всем и каждому. После
обеда захожу к нему, а он сидит за письменным столом и плачет. Из-за каких-то несчастных трех эре.
- Его можно понять, Ригмор. Ну а ты что?
- Стала его утешать, разумеется.
- Так что мы? Куда мы сейчас?
- Давай на свежий воздух? На террасу. Тут никого нет - ни души. Я прямо запарилась на
кухне. Фу, как жарко! Да еще везде накурено.
- Ты же совсем раздета - простудишься.
- Здесь чудесно. От этого не простужаются. Увы!
- Можешь посмотреть на звезды и загадать желание.
- Как их много, Йоханнес! И все отражаются...
- Ригмор, сегодня в классной комнате со мной приключилась престранная вещь.
- Расскажи! Мне никто ничего не рассказывает. И обними меня, ладно?
- Ты можешь представить себя в объятиях своей кухни?
- Только не моей.
- Не зарекайся. Примерно так оно и вышло у меня с классной комнатой. Нет, этого не
объяснить.
- А ты попробуй, Йоханнес. Я тебе вон сколько говорю по телефону. Правда, ни разу не сказала
того, что хочется.
- Ну и скажи, что хочется. Наша репутация от этого не пострадает.
- А что, у меня очень скверная репутация?
- Да. И потому я бы ничуть не удивился, если бы ты взяла и сделала что-нибудь из ряда вон, но
совсем в другом роде.
- Друг мой, о чем ты?
- Сколько необыкновенных, добрых дел ты могла бы сделать! В том числе и для тех, кто
перебивается с куска на кусок. Я заходил сегодня к Анерсу и Хансигне - сказать про Кая. Им совсем
уже край. Я сидел, смотрел на испорченные зубы Хансигне - и подумал о тебе. Ты живешь в таком
достатке, а тебе все опостылело. Хотя видимых причин вроде бы и нет, наверняка ты частенько
обдумываешь, как бы покрасивее уйти из жизни, чтобы не слишком огорчить Фредерика.
- Ты сидел там и думал обо мне? И тебе пришли в голову такие мысли?
- Я тебе солгал. Мне это пришло в голову только что. Да я и сам того же поля ягода. Так что ты
никому ничего не должна.
- Нет, должна. Но ты вот чего не знаешь: сама я ничего не могу, мною нужно руководить. Мне
не хватает решимости. Я боюсь их. Мне перед ними стыдно. У меня такое чувство, будто я
навязываюсь, выхваляюсь, оскорбляю их. По-моему, Йоханнес, их раздражает одно мое присутствие.
Я умираю от стыда, когда пытаюсь сделать для кого-то даже самую малость. Я понимаю, почему
меня никто не любит.
- Тебе вредно смотреть на звезды.
- Йоханнес, сейчас, когда мы вот так вот стоим, я стерплю, если ты мне скажешь всю правду. Я
стерплю, если ты скажешь, что я тебе безразлична. Я играю в то, что небезразлична, а на самом
деле... никто меня не любит. Разве что Фредерик - немножко, на свой скаредный лад, - нужен же
ему кто-то, кому бы он плакался по пустякам. Во мне точно две женщины. Одну вы принимаете. А
другую - нет. Если бы у меня были дети... хотя бы один ребенок!
- Рассказать тебе про классную комнату?
- Да-да, расскажи!
- Вообще-то это длинная история, все началось с того, что сегодня утром я совершил натощак
возлияние. Потому так и вел себя в церкви.
- А я от тебя была без ума.
- Выходит, нечистый не лишен признаков пола. Так я и думал. Но давай не будем сейчас об
этом. Об этом наваждении. Как-нибудь в другой раз. Знаешь, я сидел потом в классной комнате и
чувствовал себя обманщиком. Отъявленным обманщиком. Который надувает на каждом шагу.
Понимаешь? И вдруг классная комната раскрылась. Впустила меня. По-другому и не скажешь. Да. И
я по-настоящему вошел в нее, впервые. И она поручилась за меня, и простила мне все, что я
выделывал в ее стенах. Девочка моя, отныне это мое пристанище. Если будет на то дозволение, я -
узник до конца моих дней.
- А ты рад тому, что ты узник?
- Вроде бы рад. Видишь, я тебе все рассказал. Я редко кому что рассказываю.
- Спасибо тебе! Но давай вернемся. Чтобы ничьи подозрения не отравили нам этих мгновений.
Пойдем потанцуем.
Вальдемар таки играет на своей гармонике! Ему подыгрывает приятель. Теперь уже танцует и
старшее поколение. Пивные рожи полыхают медью. Женские лица непроницаемы, на губах -
загадочная улыбка. Нет, ты посмотри! Входя в круг, эти немолодые женщины все как одна
становятся похожи на Мону Лизу. Улыбка кроет тайну. Душа устремлена к далеким воспоминаниям
безудержной молодости. Зала содрогается, людей закручивает неистовый водоворот, из его глубин
взвихриваются сотканные из жизни мечты, о, прекрасный, прекрасный гибельный миг, я молю -
продлись! я молю - продлись!
А вон и Аннемари со своим Александром. Другие подпрыгивают и вертятся, эти же двое
скользят по полу словно гибкий зверь о двух головах. Красивая пара, что и говорить. Они и с Олуфом
смотрелись красиво: он - светлый, она - темная. Бесхитростное сочетание. А теперь у нее менее
яркий и более дерзкий любовник, рядом с ним, ради него она преобразилась, приглушила свои
краски. Они скользят мне навстречу, сплетясь в объятиях. Поглощенные друг другом, зачарованные...
- Он только с ней и танцует. Другим - воспрещается.
- Что поделать - молодость.
- Это ты намекаешь на мой возраст, Йоханнес?
- Повелительница эльфов вечно молода. Сейчас мы им покажем!
- Отлично, мой друг. Быстрее, быстрее!
Когда танец кончился, Ригмор крикнула:
- Приглашают дамы! - После чего направилась к инженеру и присела перед ним в глубоком
реверансе.
Аннемари стала озираться по сторонам. Я покинул залу и перешел в соседнюю комнату. Подсел
к столу, где недоставало четвертого игрока. Не успели мы перетасовать карты, как появилась
Аннемари:
- Ты занят?
- Да, Аннемари, извини.
- Я хотела поговорить с тобой о Томе. Я же ничего не знала.
Я вынужден был извиниться перед партнерами и выйти вместе с ней. Она сказала, что хочет
сходить домой проведать мальчика. Взяла свое пальто, и мы пошли. Я принялся рассказывать ей, как
было дело.
Мы было уже углубились в аллею, когда она вдруг предложила:
- Давай прогуляемся до Старого Мыса? Дома я была и Тома видела. Я как услышала, тут же
побежала домой. Ну что, пойдем?
Я приостановился:
- Не уверен, стоит ли юной даме предпринимать эту прогулку. По мнению человека устарелого
и пропахшего лавандой - не стоит. Между твоим кавалером и мною пробежала черная кошка.
- Это я уже поняла, - сказала она недовольно. - Я хочу знать, что Харри тебе такого сделал.
Мы свернули на узкую тропинку.
- Твой друг оказал мне услугу, за что я ему от души благодарен. Он открыл мне несколько
сногсшибательных истин.
- Надеюсь, это и впрямь были истины.
- Девочка моя, они били наповал.
- И ты этого не перенес?
- Да, моя девочка, я был уязвлен.
- Не знаю даже, чему и верить.
Какое-то время мы шли молча.
- Я ее ненавижу, - вырвалось неожиданно у Аннемари. - Ненавижу!
- Если ты о Ригмор, то мне очень жаль, - сказал я, - она мне нравится.
- Она никогда не упустит случая унизить меня. Как вот только что.
Мы приблизились к подножью холма, на котором коротали свой век черные камни.
- Ну так как, Аннемари, может, и в самом деле?
- Что - в самом деле?
- Убежим отсюда вдвоем, ты и я.
- Ты все, все обращаешь в шутку.
- Мне отмстится, это ведь только в сказках шутникам сходит с рук.
Мы начали подниматься по склону. Она взяла меня под руку:
- Тебя, наверное, уже не тянет рассказывать мне сказки, как прежде. Но я бы с удовольствием
послушала еще разок. А может, ты наконец расскажешь, что тебя привело на Песчаный остров? Ты
обещал мне когда-нибудь рассказать.
- Это довольно скучная сказка, моя девочка. Вы, женщины, думаете, раз человек переехал, за
этим непременно кроется любовная история. А причины могут быть самые прозаические. Например,
несоответствие занимаемой должности.
- Ну, в это я не верю. Гляди, как они отражаются в воде!
- Да, все еще отражаются.
- Ты обещал, что когда-нибудь расскажешь про Бетти, которая подарила тебе цепочку.
- По правде говоря, ее звали Бирте. Казначеева Бирте. Н-да... Мы учились в одном классе. Из-за
этой самой Бирте сердце мое постигла та же участь, что и треску, пойманную на Лофотенах, его
словно бы вынули и оставили сохнуть на скале - на посмешище всему свету. Мы были совсем
детьми. Впоследствии та же участь постигла многих и многих, потому что Бирте стала красавицей.
Но одно время - целый год! - я чувствовал себя на седьмом небе: мы с Бирте были неразлучны, к
тому же я изучал еще и литературу. В один прекрасный день она посылает мне милое письмецо,
какие умеют писать женщины. У нее - другой. Кто? Наш общий друг, старше меня и куда
блистательнее. В опереньи богатом, крылами шумит...* Да, Бирте меня бросила, а я бросил науку и
пошел по учительской стезе. Лет через десять мужа Бирте назначили помощником судьи в город, где
я учительствовал. Я, можно сказать, почти что забыл ее. А тут мы стали часто видеться. Похоже,
замужество несколько утратило свою привлекательность. Да и сама Бирте тоже. Однажды я сказал
ей: "Бирте, у тебя возле глаз морщинки". Она посмотрела на меня так, словно готова была утопиться.
"Бирте, - сказал я, - а ты становишься красивой". После этого мне нужно было глядеть в оба. И
вскоре я уехал.
* Из поэмы А. Г. Эленшлегера "Ворон-оборотень".
- Почему надо было глядеть в оба?
- И ты еще спрашиваешь, моя девочка? Муж, дети и так далее.
- До чего благородно! До чего возвышенно! Ты должен был бороться!
- Бороться? Это каким же образом? Я смотрю, вы, молодежь, понахватались громких
абстрактных слов. Громоподобных слов. О Господи!
- Йоханнес, ты совершил ошибку.
- Напротив. Все сложилось как нельзя лучше. Судя по последним сведениям. У мужа все
замечательно, у детей - замечательно, у Бирте - замечательно, и у меня замечательно. Естественно,
муж был слегка напуган, а Бирте, естественно, помолодела. Вероятно, я кажусь ей чем-то вроде
ангела, почти бесплотного, вкушающего вегетарианскую пищу, как оно и подобает ангелам. А на
земле у нее есть муж.
- Холодно, - обронила Аннемари. Мы повернули назад.
- Йоханнес, о чем ты думаешь, когда остаешься один?
- Прежде всего о том, как мало платят учителям, - сказал я. - У меня ведь тоже свои заботы.
С мая я нанял экономку, Эльну из трактира. Да-да, у меня хватает мелких забот. Но нередко я сижу и
думаю, как хорошо вы смотрелись вместе, ты и Олуф, когда приходили в сумерках ко мне в школу.
Она остановилась.
- Ну сколько можно! - Она едва не кричала. - Ты же знаешь, как мучаешь меня этими
разговорами. Ну что бы тебе потерять голову и сказать что-то другое!
- Дорогая, я только что ее потерял.
Я проводил Аннемари до самых дверей флигеля, где продолжалось веселье. И зашагал домой.
10
Настал понедельник.
Пришел паром. И вернулся Олуф.
Поутру я так и не выбрался в Палочник, чтобы вместе с Пигро обойти места, где могут сидеть
вальдшнепы. Обычно с середины марта и пока длится тяга мы каждый день ходим на рассвете в лес.
Как правило, впустую - это непредсказуемая птица. И все равно ранние прогулки не бывают
напрасными.
Но сегодня мне было неохота, с таким трудом я встал.
Паром показался, когда перевалило за полдень. Мы уже знали - во время вчерашнего рейса на
Дальний остров на нем забарахлил двигатель. У нас его ждали с нетерпением. Дети в классе никак не
могли угомониться.
Похоже, вчера все засели писать письма - почтовый ящичек возле школы был набит битком. А с
утра пораньше повалил народ с посылками, то и дело отвлекая нас от уроков.
Мне обещали позвонить с пристани, как только паром покажется. От Дальнего острова он плывет
к нам через пролив на северо-востоке. А окна классной комнаты смотрят на юг. За ними виднелись
лишь мокрые поля и серое, в тумане, море. Ветер задувал с юго-запада, погода была слякотная, в
начале дня раза два ненадолго поднималась метель, отчего развезло еще больше.
Время от времени я выходил в свою комнату и смотрел в окно. Я привык, что отсюда мне виден
лишь запущенный сад, являющий правдивую картину моей жизни, и темные ели за садом,
каролинцы. Сегодня им была устроена Полтавская битва. Анерс пришел ровно в семь. К двенадцати
он вырубил столько, что я, стоя у себя в комнате, мог уже озреть Божий мир. Поля, упирающиеся в
черные деревья на Мысу. Море и Дальний остров на севере. Три часа спустя пала следующая
шеренга моих гвардейцев. Глазам открылся пустынный пролив на северо-востоке. Несмотря на сырой
туман, вдалеке можно было различить шпиль городской колокольни и водонапорную башню; только
на расстоянии и понимаешь, какие они на самом деле высокие.
Сегодня мне не надо было раздумывать, чем удивить детей. Я повесил на стену топографическую
карту Песчаного острова и произнес краткую похвальную речь о дарителе. Два школьных редактора
тут же сочинили несколько строк для "Ведомостей Песчаного острова". В этой стенной газете,
которая висит возле двери, мы помещаем все островные новости - об уловах, севе и жатве, о погоде
и перелетах птиц, словом, обо всем, что у нас происходит. В последние недели новостей было мало.
На доске висит старое сообщение, оно появилось в первых числах февраля, кнопки уже тронуты
ржавчиной. Редакторы мне его заранее не показывали. Оно написано крупными печатными буквами
и заключено в рамку из крестов: "В субботу утром, 1 февраля, катер "Шилоклювка" с Песчаного
острова подорвался на мине у Великаньего Песка. Погибли Эрик и Анкер".
Сын Эрика был в школе. Он прочел это, и по выражению его глаз я понял: он считает, что
извещение должно остаться на доске.
Карта полезная и красивая. На ней - весь Песчаный остров. Круг земной, где живут люди*.
Круглым остров не назовешь, он скорее напоминает деревянный башмак, башмак домового. Мысок
его обращен к материку на востоке, а самый кончик представляет собой галечную отмель, которую
облюбовали утки-пеганки. Чуть южнее расположена пристань, от нее через весь остров тянется на
запад дорога длиною в четыре километра. Извиваясь, она ведет мимо школы, через деревню, между
Нербьерг и Песчаной горою, а дальше переходит в заросшую колею и теряется в вереске на
подступах к Палочнику, маленькому, прибитому ветрами лесочку, где держатся вальдшнепы. Из
деревни одна дорога ведет на север, к Мысу, другая - на юг: мимо Марииного дома и - между
берегом и посадками - к церкви.
* Этими словами открываются королевские саги Снорри Стурлусона.
Есть одна только точка, с которой можно увидеть, что ты и вправду на острове и тебя со всех
сторон окружает вода, - это вершина Нербьерг. Но есть немало мест, откуда море совсем не видно и
где может показаться, будто ты находишься в глубине материка, среди огромных пространств.
Первое время по приезде на остров я в эти места частенько наведывался.
Карта открыла нам широкое поле деятельности, и мы тотчас приступили к решению отдельных
задачек. Однако сосредоточиться детям было нелегко.
После того как я отпустил их на большую перемену, из лавки пришла служанка и принесла мне
обед. Такой у нас был с самого начала уговор с Хёстом - чтобы еду мне носили. Я еще обедал, когда
к школе подъехал автомобиль. Разумеется, это был Фредерик с Мыса.
- Рубишь такие красивые ели? - попенял он.
- А вашей милости это не по нраву? Признаться, я не заглянул в учебный план, не посмотрел,
что там сказано насчет вырубки елей.
- Честно говоря, ты мог бы поставить этот вопрос на рассмотрение приходского совета. И чего
тебе вдруг загорелось?
- Это был вопрос жизни и смерти.
- Нас бы устроила причина и попроще. Все-таки лучше было бы спросить разрешения. Само
собой, мы бы отнеслись положительно.
- Это вовсе не значит, что мне на тебя наплевать, - отвечал я, - напротив, я как раз собираюсь
подать прошение властям этого Богом забытого острова. Буду нижайше просить, чтобы мне
позволили нанять в качестве прислуги девицу, которой предстоит осенью разрешиться от бремени,
причем отец ребенка - не я. И не известный на весь остров гончак.
- Это ты меня, что ли, подкалываешь? - сказал он, вяло приосаниваясь: после ночного
празднества у него был довольно помятый вид. Пусть я слегка и перехватил, намек на то, что он
пожиратель женских сердец, не мог не польстить ему.
- Кто она? - поинтересовался он.
- Будет указано в прошении, - ответил я. - А что это ты так выглядишь? Будто побывал в
Хьёрунгавагской битве*.
* Жестокая битва, разгоревшаяся в заливе Хьёрунгаваг между йомсвикингами (викингами из
крепости Йомсборг) и войском норвежского ярла Хакона, который и одержал в этой битве победу
(конец X в.).
Его красивое смуглое лицо отливало зеленовато-серым.
- Я свеж как огурчик, - возразил он, - хотя и спал часа три, не больше. Зато мне есть что тебе
порассказать.
- А как поживают три эре?
- Обнаружил сегодня утром! Я увидел во сне, где могла быть ошибка. Проверил, и точно! Ты до
того неразборчиво написал одну цифру, что, складывая, я семерку принимал за четверку.
- Пуля, она виноватого найдет, - сказал я. - Ты уж прости меня. По весне я только и делаю,
что совершаю ошибки.
- Конечно, тебе нужна в доме женщина, - сказал он. - Ты же не монах. Жить аскетом - да на
кой черт!
- Будешь аскетом при том жалованье, которое вы мне положили.
- Все зависит от твоей предприимчивости, - заявил Фредерик. - В такого рода делах сразу
видно, мужчина ты или нет. Если мне попадается хорошенькая девушка, я тотчас беру ее в оборот. Я
просто обязан заняться ею, раз уж представляется случай. Пуская все на самотек, ты, причетник,
грешишь против естества, а это смертный грех. Я вижу, тебе не мешает преподать кое-какие
практические советы. Может быть, ты и не пользуешься особым успехом у женщин, я сужу по
Ригмор, зато у тебя чертовски здорово подвешен язык, и этим пренебрегать нельзя! Послушай! Мне
надо поговорить с Анерсом. Он должен быть дома, когда я заеду за Каем. Паром ожидается через
полтора часа.
- Значит, ты все-таки отвезешь мальчика в санаторий?
- Учитель, разве я не сказал вчера, что отвезу? Ну да, сперва речь шла о вторнике. Но лучше
сегодня. Само собой, на меня напустятся из-за машины, но раз со мною будет больной ребенок, они
не посмеют чинить препоны. Кстати, я должен безотлагательно провернуть кое-что. Переговорить с
фирмой и другими заинтересованными лицами, прежде чем этот самый инженер успеет наделать дел.
Он слишком пессимистически смотрит на наш проект добычи известняка, не хватает, чтобы он его
провалил. Он плохо распорядился отпущенным временем, не разобрался как следует.
- И теперь ты намерен вставить ему палки в колеса?
- Я никогда не стану делать того, что считаю предосудительным, - сказал Фредерик. И отбыл
восвояси.
В половине второго меня известили, что паром прибудет в течение получаса. Я уже видел его из
своего окна. Анерс рубил как одержимый. Ему осталось еще три ели. Впору было подумать, что от
этого зависит судьба его мальчика: если он успеет срубить их до прихода парома, Кай выздоровеет.
Так неистово орудовал он топором. Еще немного, и он пойдет и усадит своего больного сына в
машину. А я даже не знаю, есть ли надежда на то, что Кай когда-нибудь вернется домой.
Мимо школы тянутся люди, кто пешком, кто на велосипеде, а кто в повозках. Похоже, встречать
паром будет весь остров.
Наконец пришла Хелене Почтарка - она разносит у нас газеты и письма, - и я отпустил детей,
попросив двух мальчиков постарше
...Закладка в соц.сетях
