Жанр: Драма
Лжец
... помочь мне и Хелене с почтой.
По дороге к пристани я заприметил стаю синиц - разбившись на маленькие подковки, они
весело летели навстречу ветру. А придя на пристань, услыхал, как в саду неподалеку взвизгнул
черный дрозд. Тотчас заверещала сорока, бросились под навес куры. Я толканул ребят - чтобы они
посмотрели наверх. Головокружительно-высоко в небе, распластав крылья, парили канюки. Эти
хищные птицы видели наш остров как на ладони. Каким, должно быть, крошечным все здесь
выглядит. Берег чернеет людьми, с нетерпением ожидающими первого парома, - ни дать ни взять
муравьиная кочка. Вон там, укрывшись от ветра возле лодочного сарая, стоит одиноко Аннемари. А
вот тут стою я. А на носу парома стоит рослый, плечистый парень - точь-в-точь как
впередсмотрящий. Да, вот они мы. Но малюсенькие, как муравьи, если поглядеть сверху. С
муравьиными проблемишками, муравьиными заботами.
Итак, Аннемари здесь. Одна. Стоит возле сарая, уткнув в воротник подбородок. Она появилась
только что. Прошла мимо, а я и не заметил. Наверное, ей надо поговорить с Олуфом. О да, однажды
мы его уже здесь поджидали. Но в тот раз ей нужно было на кого-то опереться. А Олуф в тот раз
прятался в кают-компании. Теперь же он стоит на носу и смотрит на остров. Он едет домой
порыбачить, посидеть на скамейке, поиграть на скрипке...
Море неспокойно. Там еще дрейфуют невидимые глазу льдины, нос парома то и дело зарывается
в волнах.
Паром уже совсем близко, в двух кабельтовых. С берега его приветствуют криками.
- Послушай, Хелене, я забыл кое-что взять, - говорю я. - Вы с мальчиками вполне управитесь
сами. Если будет слишком много посылок, вам поможет кто-нибудь из рыбаков. Увидите Олуфа,
передавайте ему привет.
Я вернулся домой. Сел в кресло. Выпил. Вон там, на полке, лежит письмо Аннемари к Олуфу. И
смех и горе. От пребывания в кармане моего пиджака оно измялось, по краям - как присыпано
пеплом.
Анерс ушел. Он успел. Ели лежат как павшие воины. Мой сад - уже не заповедный мир
уединенных мечтаний. Голая и грязная, простерлась передо мной северная оконечность острова, где
темнеет, лонным бугорком выдается Мыс.
Время словно остановилось. Но вот я слышу, как распахнулась входная дверь и на пол бросают
что-то тяжелое. Дверь захлопнулась. Я выхожу в коридор. Там лежит мешок с почтой и груда
увесистых свертков. Я знаю лишь одного человека, который способен все это дотащить. Рванув
дверь, я выскакиваю на крыльцо.
За калиткой - Олуф. Козырнув на ходу одним пальцем, он исчезает за изгородью. Ну да, первым
делом он должен повидать мать. Все правильно.
Я захожу в дом и прикрываю за собой дверь. Пинаю мешок, сперва легонько, затем - что есть
силы. И опять усаживаюсь в кресло.
Вскоре возвращается Хелене с ребятами. Теперь нам надо разобрать почту, мальчики помогут ее
сегодня же и разнести. Мы разбираем почту на длинном столе в коридоре. На то место, где значится
мой адрес, класть нечего. Ни-че-го. Кроме газет, разумеется, их за шесть недель набралось порядком.
Читать старые газеты куда как приятно. Новости месячной давности будоражат не более, чем грехи
праотцев.
Ни одного письма. Ни единого письма за целую зиму. Да и кому писать? Семь лет - достаточно
долгий срок, чтобы о тебе позабыли. Впрочем, от писем одно беспокойство.
Зато пришла маленькая посылка! Ну-ка, ну-ка! А-а, это из книжного магазина. Книжечка,
которую я заказал в январе. Надо же, они прислали совсем не то. Этот стихотворный сборник у меня
есть. Но раз книжечка пролежала больше месяца в уверенности, что попадет к прилежному читателю,
я ее оставлю. Если книга хорошая, почему бы и не иметь два экземпляра. Один буду носить с собой, в
кармане, а другой пусть себе стоит на полке.
Хелене отправилась с ребятами разносить письма, газеты и бандероли. А за тяжелыми
посылками получатели придут сами. Я вновь опускаюсь в кресло. Не свожу глаз с окна. Пигро, да что
это с тобой? Ляг, Пигро, и успокойся.
Время ползет еле-еле. Наконец-то! Входная дверь открывается. Я не двигаюсь с места. Ко мне
стучат - негромко, костяшками пальцев.
- Войдите!... А, это ты. Ну, с приездом! Садись. Что-то ты осунулся, я смотрю. Как дела?
- Нормально, - отвечает он, присаживаясь.
Олуф вовсе не такой уж и рослый, каким мне запомнился. Зато куда более собранный, нежели
раньше. Он достает трубку и набивает ее из моей табакерки.
- Правда, нормально, - говорит он и, вынув из кармана маленький пакетик, кладет на стол: -
Это тебе! Так, ничего особенного...
Я разворачиваю пакетик. Да это новая трубка! Отхожу к окну, чтобы получше ее рассмотреть.
Солидная, добротная трубка хорошей марки. А как красиво посажен на чашечку ободок!
- И не жалко тебе с ней расставаться? - говорю я, стоя к нему спиной и разглядывая трубку на
свету. - Вот что, Олуф... - Оторвавшись от своего занятия, я подхожу к полке, где под
патронташем лежит письмо Аннемари, беру письмо и кладу перед ним.
Он зажигает свою трубку и, выпустив дым, бросает на меня испытующий взгляд.
- Знаешь, Йоханнес, мне так хотелось хоть немножко, да удивить тебя. Ведь осенью я уехал не
только чтобы подзаработать. Просто не хотел говорить. Хотел посмотреть, что из этого выйдет.
Короче, последнее время я ходил на курсы. Навигация, радиосвязь и тому подобное. Я должен буду
вернуться.
- А потом? - спрашиваю я, не веря своим ушам.
- Я мог бы водить судно. На север, к Исландии.
- Понятно.
- Я навел справки, и, скорее всего, дело выгорит. На покупку большого бота нам понадобится
ссуда от государства. А кое-кому из нас придется вложить средства самим. Понимаешь, мама
согласна. Я в общем-то знал, что у нее есть деньги, и более или менее на это рассчитывал, но сколько
именно она может мне дать, выяснил всего час назад. В городе, в банке, у нее кое-что есть. Досталось
в наследство от родственников. Она не истратила ни единого эре. И теперь хочет вложить эти деньги
в новый катер.
- И вы будете ходить в Северное море?
- Можно и дальше.
- Понятно, - говорю, а сам думаю: это просто не укладывается в голове. - Послушай, пока я
не забыл. Это письмо, оно - тебе. Я как чувствовал, что ты приедешь, и не стал отправлять.
- Так это же почерк Аннемари, - произносит он спокойно.
Вместо того чтобы надорвать конверт, он достает перочинный нож и медленно его взрезает. Я
снова отхожу к окну - полюбоваться на новую трубку.
Немного погодя Олуф говорит:
- Дома я пробуду недели две. Вот я и подумал, ты не мог бы натаскать меня по математике? Я
не очень-то с ней в ладах.
- Это мы одолеем. А если у тебя и впредь возникнут какие-то трудности, ты всегда можешь
написать мне. Я уж тебя подтяну.
- Вообще-то я к этому не привык, - говорит он.
- Так ты прочел письмо?
- Да, все в порядке.
- Что значит - в порядке? Впрочем, это меня не касается.
- Все решено. Я успел уже переговорить с Аннемари.
- И что же? Мальчик мой, ты даже не представляешь, как меня беспокоит ваша судьба, ведь я
знаю вас обоих так близко.
- Произошло то, что и должно было произойти, Йоханнес. Наши пути разошлись. Я давно ждал
этого. Но не думал, что справлюсь.
- Ясно.
- Я начинаю все заново. Учитель, зачем ломать себя, я такой, как есть, и другим не стану. Но о
ней я могу сказать только хорошее. И голова у нее работает лучше, чем у меня. Лишь бы она не
поступила сейчас опрометчиво.
- Что ты имеешь в виду?
- Ты часто играешь? - Он посмотрел в угол, где стояла скрипка.
- Да нет, когда один, то нет настроения. Но послушай, ты можешь остаться и поиграть. Если кто
придет за посылкой, разберешься. А мне надо вручить несколько извещений.
Он уже приложил скрипку к плечу. Вскидывает на меня веселые глаза, кивнув, переводит их на
смычок и говорит:
- Желаю удачи!
Тихонько притворив дверь, я мчусь стрелою по коридору. Пигро просится со мной, лезет под
ноги, входной дверью я прихлопываю ему лапу, он скулит. Прости, Пигро! Но ты должен меня
понять.
Я выбежал за калитку, припустил по дороге. То-то подивится народ: причетник несется
вприпрыжку, как очумелый.
Из-за поворота показывается автомобиль. Тормозит. Ничего не поделаешь, я вынужден
остановиться.
- Черт возьми, куда это ты так торопишься, Нимрод?* - кричит мне Фредерик с Мыса.
* Нимрод - в ветхозаветной мифологии богатырь и охотник, сын Хуша и внук Хама. В Книге
Бытия приводится поговорка: "Сильный зверолов, как Нимрод, пред Господом" (10, 9).
- Телефонограмма! - говорю я отдуваясь.
В машине сидит Кай. Он уезжает в санаторий. Его хорошенько закутали. Приспособили сиденье,
чтобы он мог прилечь. Я вижу все это необыкновенно отчетливо, пусть мои мысли и далеко. Рядом с
Каем сидит в убогом наряде Хансигне. Она улыбается, обнажая испорченные зубы, хотя на самом
деле ей хочется плакать. Кай тоже улыбается. Я вижу по его глазам, он от меня чего-то ждет. Да, мой
мальчик, я обязан был проводить тебя, обязан.
- Всего доброго, Кай! Я непременно пришлю тебе книжки. Про древность, верно? И помни, я
жду тебя, нам предстоит исследовать Песчаный остров. До свиданья!
Они трогаются. А я бегу дальше, унося с собой разочарованный мальчишечий взгляд. Древность!
Ерунда на постном масле! Исследовать Песчаный остров! Чушь собачья! Мой мальчик, если бы ты
знал, у меня сейчас на карту поставлено все!
Я толкаю дверь в лавку. У Хёстов, похоже, переполох. Я натыкаюсь с разбегу на растерянную
фру Хёст.
- Как же это, как же это! - кудахчет она, распушив все свои перья, и бросается меня обнимать.
- Слава Богу, причетник, слава Богу!
Она так задушевно это выпалила, бесстыжая баба! Да она просто клад, хоть и малахольная! Я
прижимаю ее к себе так крепко, что у нее занимается дух. Мною вдруг овладевает радостное
смятение, я целую ее. И спрашиваю:
- Где она?
Я подымаюсь по лестнице на второй этаж. Я сдерживаю себя и ступаю медленно, и при этом я
невесом, я парю - меня окрыляет безудержное ликование.
Дверь стоит нараспашку. Я знаю, это дверь в ее комнату, хотя и ни разу там не был. В комнате
немыслимый беспорядок, но я скорее угадываю это, чем вижу. Я вижу только Аннемари. Она сидит
перед зеркалом и причесывается. Густые темные волосы. Бархат черных глаз. Рот алый, как
шиповник.
Она увидела меня в зеркале. Мы встречаемся глазами. И глядим друг на друга. Долго-долго.
Я киваю ей. Мне отчего-то смешно. Прислонясь к косяку, я снова киваю. И улыбаюсь. Аннемари
улыбается в ответ. Сперва испуганно, потом - широко и радостно.
На комоде возле двери - пачка сигарет. Я редко курю сигареты, но сейчас беру и закуриваю.
Кавардак в комнате невероятный, на полу - два раззявленных, битком набитых чемодана. Все
правильно.
Меня чуть-чуть удивляет, что я все еще продолжаю пребывать в состоянии пьянящей
невесомости, хотя мне все уже ясно. Мы вновь встречаемся глазами. Да, теперь я вижу. Это не та
Аннемари, какой она была вчера или позавчера. Сегодня она - воплощенное событие. Во взгляде ее
спокойствие свершения и холодноватая ласка. В ней произошла внезапная перемена. Произошла
нынешней ночью.
- Бедный Йоханнес! - говорит она.
- Бедный Пигро! - говорю я. - Он так рвался пойти со мной, что ему прищемило лапу.
- Как мне его жалко, - произносит она. Смотри-ка, на глазах у нее выступили слезы. Ей жаль
Пигро или кого-то еще? Не важно, просто ее сейчас переполняют чувства. Слезы - легкие, летучие,
как эфир. Сытого растрогала собачья лапа, горемыка, притулившийся у дверей.
"Бедный!" - растроганно говорит она, а растрогать Аннемари непросто. Она тает. О да, почему
бы и не увезти с собой умилительный, если не душераздирающий образ друга, незадачливого друга,
который стоит у дверного косяка и рыдает. О да, ведь могут наступить и будни, когда воспоминанье
это будет сладостно. Но ты не увидишь меня рыдающим, моя девочка. "Бедный!" - говоришь ты.
По отношению к иным людям употреблять это слово непозволительно. Я вел честную игру, не
отступая от правил. И пусть я проиграл - мое поражение мне дорого. Дороже многих любовных
приключений, уж поверь.
"Бедный!" Тебе не следовало бы так говорить, моя девочка. До этой минуты между тобой и
мною стоял тот, кому я не мог нанести рану, - Олуф. Сейчас ты чувствуешь себя рожденной заново,
уверенной в себе, поэтому ты говоришь мне: "Бедный!" Но ведь и я мог затеять с тобой игру,
Аннемари. Разве не была ты трепещущим подранком в руках охотника? Ты поощряла другого, желая
поощрить меня. Что ж, по-твоему, чтобы доказать, как я ценю тебя, мне следовало оставить в дураках
доверчивого Олуфа? Этой ночью ты угодила в собственные сети. Ты полагаешь, ночь, проведенная с
любовником, тебя преобразила? Не уверен. Вот уж по отношению к кому у меня никаких
обязательств.
- Не взыщи, Аннемари, но вчерашнюю историю я выдумал.
Она глядит на меня в зеркало, улыбка ее медленно гаснет.
- Я обязан рассказывать нравоучительные истории, на таких условиях меня сюда брали, -
продолжаю я. - Я, кажется, рассказывал тебе про некую Бирте? Да, она была когда-то моей
возлюбленной, пока ее не отбил друг. Потом я снова их встретил. Я сказал, что добродетельно
самоустранился, дабы между нею и мною ничего не произошло. Красное словцо не ложь.
- А как же ты тогда поступил?
- Тебе не стоило упрекать меня за то, что я не воспользовался правом на любовь, или как вы это
называете. Я воспользовался - в полном объеме. Он отнял ее у меня. Отлично! Я появился и
отомстил.
- Йоханнес, а то, что ты рассказываешь сейчас, это - правда?
- Девочка моя, когда я рассказываю о дурном, можешь быть уверена, что это правда.
- Ну а потом? Почему ты не захотел с ней остаться?
- Остаться? Тут, видимо, она просчиталась. Так называемое право на любовь вовсе не
подразумевает, что надо оставаться. Они с мужем поделили детей, она вновь вышла замуж, но вроде
бы не очень удачно. Словом, было и быльем поросло. А цепочку она подарила мне в юности.
- Йоханнес, - сказала Аннемари, обернувшись, - все началось так красиво и чисто. Когда ты
вошел сюда. Мы могли так красиво проститься...
Значит, было красиво, подумал я. Но теперь все кончено. Я слышу внизу его голос, голос
победителя. Ну что бы судьбе подарить мне еще один день! Да хотя б один час! Ведь до сих пор игра
велась не на равных. А могло быть иначе. Она взволнованна, она вот-вот забудет, что переродилась и
обрела уверенность в себе.
- Аннемари, мне осталось рассказать тебе еще одну сказку.
- Сейчас войдет Харри, - ответила она, вспыхнув. И быстро оглянулась на дверь. И поймала
себя на этом. И к ней разом вернулось самообладание. Она даже улыбнулась мне. Но тут же отвела
глаза. Хотя б один день, один час, думал я.
Инженер никак не ожидал меня встретить. Вместо того чтобы возмутиться, он немного
сконфузился. До чего же он все-таки молод, подумалось мне, и, конечно, это у него серьезно.
- Поздравляю! - сказал я и пожал ему руку. - Надеюсь, вы не станете поминать вчерашнее. Я
пришел проститься. Ну а когда свадьба?
- Скоро! - ответил он. - Безотлагательно! - добавил он. И с улыбкой взглянул на Аннемари.
- Если это будет во время тяги, я пришлю вам парочку-другую вальдшнепов. Правда, на мой
вкус, мясо у них не такое нежное и сочное, как уверяют многие. Тем более весной. Но все равно это
тонкая дичь. О, я допустил бестактность. Вы же не любитель охоты.
- Ничего страшного, - сказал он. - Вчера я был определенно не в духе.
- Нет-нет, - возразил я, - все было так, как надо. Не будь я допотопным шкапом с лавандой,
все вообще бы выглядело по-другому. Но раз вы увозите цветок Песчаного острова, вы, несомненно,
разрешите преподнести вашей невесте маленький прощальный подарок.
- О нет, Йоханнес! - сказала она, уставясь в зеркало на тонкую золотую цепочку, которую я ей
протягивал.
- Да, мой друг! Я предназначил ее тебе - если ты когда-нибудь решишься уехать. Пусть это
будет памятью о Песчаном острове. Остров - как кольцо. А берег его напоминает еще и цепочку.
Возьми же ее, Аннемари, надень.
11
В понедельник, ближе к вечеру.
- Слушай! Кто-то гоняет уток у сарая. Кто бы это мог быть? Не Пигро?
- Нет, это не он.
- Утки такого обращения не терпят. Они теперь ни за что не будут сидеть на яйцах. Послушай,
ты уверен, что это не Пигро?
- Ручаюсь.
- Никому-то ты не доверяешь. А своей собаке - целиком и полностью.
- Да, за исключением Бога, я никому не доверяю так, как своей собаке.
- До чего странно это слышать. Именно сейчас, Йоханнес. Так ты веришь в Бога?
- Я не хочу. Я сопротивляюсь. Отбиваюсь как умею. Но именно сейчас - верю. Ибо я не могу
разрешить узы Кесиль.
- О чем ты? Друг мой, ты должен объяснять все, что мне говоришь.
- О, это из Книги Иова. Господь говорит Иову: "Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить
узы Кесиль?"*
* Книга Иова, 38, 31.
- Да, но что ты хочешь этим сказать, Йоханнес? Объясни. Мне кажется, чем дольше я живу, тем
бессмысленнее все становится.
- Именно поэтому и становится, моя девочка.
- А мне непонятно. Знаешь, мало-помалу все потеряло для меня смысл. Жизнь, я имею в виду.
Да и что значит само это слово - "жизнь"?
- Не имею представления. Спроси кого-нибудь поумнее.
- Ну ладно, пусть не жизнь вообще, а моя собственная жизнь. Я давно уже обнаружила, что она
лишена смысла, всякого смысла. Не знаю даже, как это вышло. Не то чтобы я много размышляла,
Йоханнес. Я просто это чувствую. Чувствую, и все. И когда я смотрю на Фредерика, мне даже
смешно. Столько в нем честолюбия. Столько дел он на себя взваливает. И охота ему! - думаю. Помоему,
он не догадывается, как все обстоит в действительности. Ему и невдомек, что жизнь
бессмысленна.
- А может, и вдомек. Оттого-то он и крутится как белка в колесе.
- Нет, по-моему, он ничего такого не чувствует. Ну разве что ощущает легкое беспокойство.
Понимаешь, именно потому, что он, вопреки всему, верит в жизнь, он достоин жизни куда больше,
чем я. Хотя... нет, не хочу говорить о нем плохо. Он же сущий ребенок, Йоханнес. Маленький
мальчик, которому нужна мама, с которым нужно нянчиться. Я и думать бросила, чтобы от него
уйти. А это - это ведь тоже бессмысленно. Вот живу я здесь, на мне дом, я приглядываю за
прислугой, и вроде бы никто на меня не в обиде. Но во всем этом есть что-то бессмысленное. Даже
если... тебе этого не понять, но мне кажется, одинаково бессмысленно было бы попытаться что-либо
изменить. Я встаю утром - мне все безразлично. Я распоряжаюсь по хозяйству, поливаю цветы,
прислушиваюсь, не гоняет ли кто уток и гусей. Мне все безразлично. Я целую Фредерика. Меня
целует другой. А мне все безразлично.
- Все-все? Даже новое платье?
- Ну ты и лиса! Конечно же нет. Только бы кто-нибудь хоть краешком глаза отметил, что оно
мне к лицу. Наверное, и с остальным точно так же. Ох, похоже, все, что я тут тебе наговорила, -
неправда. Вполне возможно, в тот самый момент, когда со мною что-то происходит, меня это чутьчуть
и затрагивает. Но не глубоко.
- А я? Я тебя затрагиваю?
- Да. Поцелуй меня!
- Но, говоришь, не глубоко?
- Йоханнес, если вдуматься, ну не бессмысленно ли, что мы - что мы вот так вот лежим здесь
вдвоем? Ведь из этого ничего не выйдет, я тебя знаю. И потом, мы слишком долго избегали друг
друга. До ужаса долго. Хотя, наверное, в этом был какой-то смысл. Нет, я решительно уже ничего не
понимаю. Вдруг появляешься ты. С ружьем. Говоришь, что собрался на охоту. На охоту! - подумала
я. Как бы не так!
- Но ведь я и в самом деле отправился за вальдшнепами. У меня и в мыслях ничего не было.
Просто я вошел - и увидел тебя. Увидел, какая ты чудесная.
- Стоит мужчине потерять голову, и женщина сразу становится чудесной. Ты же потерял
голову.
- Нет, ты - чудесная.
- Друг мой, друг мой...
- Кто это там ходит по чердаку?
- Да это служанка, пошла за луком. Сюда никто не войдет. Все знают - гостевая заперта. А как
мы поднимались наверх, никто не видел.
- Ты уверена?
- А это имеет какое-нибудь значение?
- Никакого, раз это говоришь ты.
- Йоханнес, скажи мне лучше... Мне так хорошо с тобой. Мы избегали друг друга донельзя
долго. Ты стал почти чужим. Но ведь у тебя это несерьезно, мой друг. Несерьезно.
- Напротив. Все, что я ни делаю, я делаю всерьез. Все заносится в протокол. Мотается на ус.
Дабы воздать каждому по путям его.
- Это ужасно, но я права, у тебя это несерьезно.
- Да нет же, говорю тебе.
- Йоханнес, ничем плохим это не кончится, не настолько все у нас серьезно. Плохо кончается у
тех, кто все принимает всерьез. Но быть может, у нас все-таки получится что-то большое и
настоящее.
- Кто сказал, что все это не кончится плохо?
- Я. Ведь все останется по-прежнему. Вот она, бессмысленность. Фредерик ни о чем не
подозревает. А если вдруг что-то и обнаружит, или я сама расскажу ему, он просто-напросто в один
прекрасный день приищет новый повод поплакаться, а еще он немножко разозлится и начнет
похваляться своими любовными похождениями. Фредерик ни за что не станет ревновать, терять
голову. Его кредо - свободомыслие. Но ты? - я не верю, что у тебя это всерьез.
- Ригмор, прекрати! Если ты опять заведешь эту шарманку, я иду и выпускаю себе в живот
заряд дроби шестого номера. Но сперва я пристрелю Пигро. И тогда в этой кротовой норе останется
предание о серьезном мужчине.
- Йоханнес! Йоханнес! Да ляг же!
- Вам непременно нужны доказательства, вещественные доказательства! Вам недостаточно
слов. Вам недостаточно знать. Нет, если ты хочешь чего-то добиться, изволь взять и обмануть своего
простодушного друга, который тебе почти что как сын.
- Йоханнес, по-моему, тебе не пристало так зло отзываться об Аннемари.
- Кажется, я не упоминал ее имени. Кстати, с этим уже покончено. Одним росчерком пера. Вот
так-то. Но я что-то не возьму в толк, почему я не могу относиться к тебе серьезно. Впрочем, может, в
этом как раз и заключается юмор. Видишь ли, всего несколько часов назад я вынужден был признать,
что потерпел поражение.
- Йоханнес, мы можем быть откровенны друг с другом. Я знала, ей нравишься ты. Я тебя ей
вчера уступила. Я нарочно разлучила их во время танцев.
- Вот как?
- Я бы в жизни этого не сделала, если бы ты не постоял и не поговорил со мной на террасе. Я
себя пересилила.
- Прекрасный поступок. Но ты ничего не поняла. В такого рода соперничестве нельзя идти на
обман. Пойми, мужчина может возлюбить строгое, нерушимое правило. И ему может быть дорог
чистый проигрыш. Да, я был как тот стойкий оловянный солдатик, я упускал одну возможность за
другой, лишь бы не нанести удар другу. Я потерпел поражение, возвратился на щите, но я не
запятнал свой меч. Казалось бы, я продвинулся далеко вперед со времен моей юности. Да, я был
выметен и убран. И что же? Не прошло и получаса, как этот стойкий и оловянный переспал с женою
другого своего приятеля. Ну, как тебе эти принципы? Не шатки ли они? Сперва мы с тобою взмываем
с волною, потом нас бросает, швыряет на мель*.
* Парафраз стихотворения А. Стуба "Плаванье по морю житейскому".
- И все равно, Йоханнес, у тебя это не настолько серьезно, как мне хотелось бы. Потому тебе
меня и не понять.
- Может быть, моя девочка. Ты у меня такая задумчивая, а я не желаю задумываться.
- И все же выслушай. Выслушай меня. Ты должен понять, что ты разрушил, Йоханнес. Я так
ждала твоего прихода. Но теперь, когда я останусь одна, жизнь всерьез потеряет для меня всякий
смысл. Мне будет еще хуже - потому что вчера вечером ты мне открылся. Мы стояли на террасе, ты
рассказывал - так, будто я что-то для тебя значу. Тебе нужно было с кем-то поделиться, и ты выбрал
меня. Ты мне этим помог. Я вдруг почувствовала, что, пожалуй, не все во мне еще умерло. Знаешь,
что я подумала после нашего разговора? Я подумала: еще не поздно начать сначала, главное, чтобы в
тебя кто-то верил. Теперь ты начнешь сначала, думала я. Только где оно, это прекрасное вчерашнее,
Йоханнес? Оно уже не живет во мне. Ты пришел сюда вовсе не с добрыми намерениями. Тебе нужен
был партнер, с которым бы ты мог забыться. Ты был необуздан и зол.
- Да, ты права.
- Я ждала тебя, но не таким - после вчерашнего. А ведь я ждала тебя. Когда они вчера вдвоем
уходили домой, я уже знала, что ты проиграешь. Я ждала тебя. Ждала, что ты придешь и будешь
горевать.
- По-твоему, я способен убиваться из-за трех эре?
- Если бы ты пришел сюда погоревать!
- Хорошо хоть, ты не говоришь мне: "Бедный!" Я бы этого не вынес. А вообще, ты чудесная!
Ты чудесная и стоишь тысячи других!
- Любимый, как я тебя ждала! Но я ничего не могу поделать, раз ты так повел себя. Все это,
друг мой, бессмысленно. Бессмысленно, бессмысленно и еще раз бессмысленно. Я так мало значу для
тебя. Вчера я думала иначе. Но ты убил вчерашнее. Убил во мне что-то живое. Я ничего не могу
поделать. До того все бессмысленно. Ты все обратил в ложь. Ты оказался на поверку злым и
необузданным.
- Да, чудесная повелительница эльфов, милая моя, плаксивая колдунья. Я такой, я злой. Ты -
колдунья, а я - злой дух, почему бы нам не справить шабаш. Для тебя не тайна, как тешились
некогда ведьмы с чертом. По весне, на горе Нербьерг. Давай и мы!
- Пусти, Йоханнес.
- Не пущу, ты же этого не хочешь.
- Отпусти! Я не знаю, что я с собой потом сделаю.
- Так оно еще слаще.
- Отпусти! Ведь я полюбила тебя с первого дня.
- Правда?
- Ты не должен был знать об этом.
- Не плачь. Ну не надо.
- Йоханнес, я бы тебе никогда этого не сказала.
- Знаю, мой друг.
- Я говорила это сотни раз, на все лады. По телефону, по-всякому. Чтобы скрыть, что я
действительно люблю тебя.
- Да.
- Потому что высказанное, оно - уже существует. Доподлинно. И унылое однообразие дней
нарушается. И все может плохо кончиться. И тогда, Йоханнес, мне придется выбирать.
- Да.
- Не можем же мы встречаться украдкою, по темным углам, а потом выходить на свет Божий,
делая вид, будто ничего не произошло?
- Нет.
- О чем ты сейчас думаешь?
- Если мне позволено шутить, то я думаю, как бы исхитриться дать самому себе пинок под зад и
вылететь из школы. По-моему, мне там не место.
- А как же ты вчера говорил, что классная комната перед тобой раскрылась?
- Все верно, Ригмор. Более того, я выработал вчера некую
...Закладка в соц.сетях
