Жанр: Драма
Лжец
...ошенько: она - необыкновенная.
Я не претендую на глубокомыслие, Нафанаил, и не собираюсь философствовать. Но странник на
земле* должен уметь удивляться. Что я скажу, гуляючи средь луговых цветов?.. Что я скажу? Слова
мои не выскажут всего**. Да, в те мгновенья, когда мы дивимся всему сущему, не устремляемся ли
мы, смертные, в иные пределы?
* "Странник я на земле; не скрывай от меня заповедей Твоих" (Псалтирь, 118, 19).
** Из псалма "Восславь, все сущее, Творца" датского поэта X. А. Брорсона (1694-1764).
Ну же, Нафанаил, не стоит слишком над этим задумываться.
Просто я люблю сидеть по утрам, пока еще не пришли дети, и размышлять о чем-нибудь
удивительном. Пожалуй, это своего рода прием. Я называю это для себя - "урок удивления". Он
приносит мне немалую пользу. Когда ты ничем не связан, в голову быстрее приходят дельные
мыслишки, маленькие находки, которые так пригождаются учителю.
Лед этой ночью так и не тронулся. Ветер после полуночи стих. Когда мы с Пигро отправились за
полночь к Песчаной горе, он слабо тянул с северо-запада. Воздух был прозрачный, на небе сияла
луна. Во весь свой круг. С горы остров напоминал огромный темный корабль. А вокруг лежал и
сверкал фосфорическим блеском лед.
Морозило. Птицы, однако же, гомонили вовсю - никак не поделят полыньи. Над нами
пролетали лебеди, я слышал их клик: "Юм-юм-юм". Еще я слышал, как тянет стая свиязей.
Меня снова одолела бессонница. Коньяк не помог. Вот и бродишь по спящему острову как
привидение.
А еще этой ночью я сидел и размышлял о том, зачем Аннемари понадобилась цепочка. Приходит
и просит дать ей поносить цепочку, украшение. За этим она вчера и пришла. Но разве Аннемари
когда-нибудь одалживалась? Разве это на нее похоже? Я знаю ее как достаточно гордую и
щепетильную девочку. И вот она просит цепочку, чтобы надеть завтра на весенний бал. Зачем ей это?
Разве только она завтра увидит своего инженера в последний раз. Лед тронется, и инженер уедет, и
что дальше, Аннемари? А Олуф непременно вернется домой, и что дальше?
Как она вспылила, Аннемари, едва я заговорил об Олуфе, а ведь она с ним как-никак помолвлена,
и он как-никак приходится отцом Томику. Вспылила, шваркнула ручку об пол! На это стоило
посмотреть. Так луговка смело бросается навстречу охотнику. Да еще эти ресницы! Черные, чудные.
Что там, она и слышать не желала об Олуфе. Ручка, по-моему, так в половице до сих пор и
торчит. Надо бы ее выдернуть, пока не пришла лодочникова Маргрете, которая прибирается у меня
по субботам. Иначе Маргрете станет скашивать на меня глаза, прикидывать да смекать. Это уж как
пить дать!
Да нет, не так уж и много я размышлял нынешней ночью о цепочке и девочке по имени
Аннемари. Минули те времена, когда у меня хватало безрассудства разгадывать загадки, подыскивать
объяснения. С возрастом научаешься получать удовольствие от загадок как таковых. Аннемари, по
счастью, нет-нет да и обернется одной из тех маленьких загадок, с которыми сталкивается в своем
странствии человек, явит собою нечто, чему можно поудивляться.
Спал я этой ночью от силы часа три, но, когда в половине пятого привычно прозвонил
будильник, тут же встал. С ощущением, будто насквозь проржавел. Пришлось выпить прямо
натощак. Помогло. Не знаю, может, это и не дело, не высыпаться. Однако внутреннему распорядку
необходимо подчиняться, как военной команде. Иначе недолго и развалиться. Это в два счета.
Потом я прошелся вместе с Пигро по темному саду. Висел легкий туман, все было запушено
инеем. Маленькие анемоны с припудренными головками напоминали прелестниц эпохи рококо. Мы
бодро пробежались до Конского рва, а оттуда - к пристани. Куда ни глянешь - иней да лед. Боты с
катерами или на берегу, или впаяны в лед у причала. И - тишина.
Последние сорок дней по утрам на острове стоит тишина. С катеров не доносится рев моторов.
Да, с тех пор как лед взял нас в кольцо, на Песчаном острове водворилось зловещее затишье.
Конечно, тут наложило свой отпечаток несчастье, случившееся с Эриком и тем пареньком, которого
он захватил с собой. Паренек был нездешний, с материка. Совсем еще мальчик! Но оттого, что -
нездешний, мне было не легче, ведь это мне пришлось звонить на материк, сообщить, что он
подорвался и что мы не нашли никаких останков, ни его, ни Эрика.
Эрик был последним - и единственным, - кто отважился выйти в море, когда лед перекрыл
фарватер. Он хотел попасть в город, вдобавок ему надавали поручений. А паренек хотел вернуться
домой. Они вышли на катере затемно, морозным туманным утром. Раза три мы слышали, как они
вырубают себя изо льда. Потом мотор вдруг затарахтел гораздо южнее, и вот это было никому не
понятно. А около десяти раздался взрыв. Такой, что в классе, где я сидел с детьми, задребезжали
окна. А на уроке было двое детей Эрика. Так простились с жизнью Эрик и тот парнишка, видимо, они
пытались обогнуть ледяной припай со стороны Клюва. Там-то их и поджидала мина. Так это в
точности произошло или нет, мы все равно не узнаем. От катера всего и осталось, что несколько
обломков да гребной вал, его выкинуло на риф, на Великаний Песок.
Эрик был у нас на Песчаном острове лучшим из лучших. Никогда не забуду, он первый бросился
выручать Олуфа с Нильсом. Те тоже были вдвоем, когда вышли в море под парусом. Штормило, и
все-таки они отважились. Их ялик перевернулся. Нильс погиб. Олуф спасся. В шторм он проплыл без
малого четыре километра и этим стяжал себе славу. Уже начинаешь забывать, что там был и Нильс и
что Нильс поплатился жизнью. Нильс был тихий мальчик. Ты запомнился таким спокойным и тихим,
что я начинаю забывать тебя.
Эрик же первый бросился им на выручку. Маленький, чернявый, Эрик нисколько не походил на
викинга. Зато всегда - первый.
Да, с того дня, как мы услышали взрыв, прошло всего-навсего полтора месяца. Увы, я исполняю
здесь еще и обязанности причетника. И все легло на меня. Поскольку пастору с Дальнего острова к
нам было не добраться. А от Эрика и того парнишки, я уже говорил, ничего не осталось. Один
гребной вал. Вечером пришел Роберт. Роберт дородный, тучный, лицо у него сизое - до середины
лба. А выше - белое. Это от фуражки, которую он носит не снимая, даже у меня. На этот раз, однако
же, он ее снял. Я понял, он сделал это из уважения к собственным помышлениям.
- Ты, верно, считаешь, нам надо помянуть его в церкви? - сказал я.
- Да, нам бы хотелось, - ответил он.
Были сумерки, Роберт посидел у меня немного. Молча. Я думал про себя: с тобой такое уже
случалось. Человек потерял самого близкого своего товарища, и вот он сидит и тщится что-то
высказать, но у него не выходит, что ж ты ему не поможешь. Я не помнил, действительно ли со мной
такое уже случалось, но только на ум мне пришли слова Проповедника: "Что было, то и теперь есть,
и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее"*.
* Книга Екклесиаста, 3, 15.
Мы договорились: в среду, в четыре часа, в церкви.
Поистине, ты - сухой лист, увлекаемый ветром. И вот уже ветер занес тебя под арку пред
алтарем. Ты стоишь под аркой и озираешь собравшихся. Их лица обращены к тебе. Бледные лица
поверх темного дерева. На стенах, покрытых плесенью, поблескивает иней. Аннемари сидит на
органной скамье - очень прямо, уперев глаза в мигающее пламя свечи, которая освещает сборник
хоралов. Ей пора обернуться в твою сторону, но она не оборачивается. Вон сидит Лине, вдова Эрика.
И трое ее детей. И все они ждут. В мертвой тишине, в сырой церкви. Ждут твоего слова.
А есть ли тебе что им сказать?
Я гашу лампу. Уже около восьми. Я слышал, как пришла лодочникова Маргрете. Ручку-то я не
убрал. Ох-хо-хо!
Да, я люблю сидеть по утрам в классной комнате. День предстоит хороший, замечательный день,
говорю я себе. День неожиданностей. Что бы мне сегодня такое придумать?
По утрам я люблю что-нибудь придумывать. Для детей. К примеру, повесить что-нибудь на
стену. Хоть бы и новую картину. Но чтобы она вызвала удивление, над ней надо немножечко
помудрить. Тогда сгодятся даже самые что ни на есть скучные картины, которые предоставляют нам
в качестве учебных пособий. Подыскав картине место на стене, я ее завешиваю. Так, невидимая, она
и висит. И что же? Кто-то украдкой приподымет краешек ткани. На перемене картину внимательно
рассмотрят. Теперь, когда они ее увидели, мы можем о ней и поговорить.
Или, скажем, приходят они на урок, а к потолку подвешена на шнуре самая обыкновенная
двуручная пила. Я обхожу ее появленье молчанием, и она висит себе до тех пор, пока мы не созрели
и не готовы воспринять заключенные в ней многовековые опыт и сноровку. Верши, сети, лемех,
валёк, котлы и горшки кочуют по стене классной комнаты - поначалу нередко упрятанные под
тканью, - пока наконец не пробудят изумления: странник на земле должен разглядеть красоту и в
обыденном.
Да, Нафанаил, мне трудно удержаться, чтобы не похвастать мелкими своими дурачествами.
Но это не значит, что меня не одолевают сомнения. Вот послушай.
Когда я сюда приехал, окна в классе понизу были забелены. Моему предшественнику мешало,
что во время уроков дети вытягивают шеи и смотрят в окно. Я побелку смыл. Разумеется, мне это
тоже иногда мешает. Но я готов уверовать: ничего важнее того, что им открывается за окном, они не
увидят. Это та почва, на которой прорастут их воспоминания. Вот только - не потому ли их
притягивает этот пейзаж, что они вынуждены сидеть в классе? Играя на улице, они его не замечают.
Два окна, как я уже говорил, выходят на юг. Отсюда видны поля Бёдвара Бьярки, которые
спускаются полого к Конскому рву и Горке и площадке для сушки сетей. Восточнее расположена
пристань с маяком, а на западной, возвышенной, стороне острова поднимается гора Нербьерг,
Мельничный холм и - южнее - одинокий холм, где стоит церковь.
Но большую часть видимой им картины занимает море - до самого Вой-острова и Телячьего
острова. Это там Олуф с Нильсом перевернулись, и Нильс погиб.
Ну а я сижу здесь и раскидываю им тончайшие сети. Пока я тут, я делаю все для того, чтобы они
разглядели и познали свой остров, его почвы, берега, птиц, цветы, все преходящее и быстротечное.
Некоторые уезжают. И наверное, нет-нет да и мучаются воспоминаниями. Я сижу здесь, Нафанаил, и
медленно вливаю в них тонкий яд. И власть эта надолго. Но быть может, в наше время глубокие
корни - помеха? Я спрашиваю, только и всего.
Но кто ожидал, что у Олуфа и Аннемари так сложится? Кончив школу, они хотели уехать. Во что
бы то ни стало. Одно время строили большие планы. И все-таки они пока еще тут. Эту зиму, правда,
Олуф проработал в городе, на фабрике. Но как только море вскроется, он непременно вернется.
Порыбачить. Посидеть на скамейке, покурить трубку, глядя на воду. Поиграть на скрипке. И все
молчком, избегая разговоров. Да, Олуф уже не тот, что прежде.
Олуф вернется, инженер уедет, и что дальше, Аннемари?
В одну из первых моих зим на острове Олуф и Аннемари ходили ко мне в вечернюю школу. И
Нильс ходил, всего человек пятнадцать. Аннемари и Олуф сидели за одной партой в заднем ряду.
Собственно, это она выбрала там себе место, ну а он подсел к ней. Светловолосый, рослый,
плечистый детина, он сидел красный как рак, не поднимая глаз. На самом краешке скамьи. Тогда
Аннемари взяла и пододвинулась к нему поближе. Ей было семнадцать, ему - восемнадцать.
Красивее пары не видел никто.
Аннемари была самой способной. За нею шел Нильс. Олуф усваивал предметы помедленнее, зато
он был музыкален. Они часто приходили ко мне вдвоем, почти каждый вечер. С Олуфом мы играли
дуэты, с Аннемари читали вслух. Потом она уехала сдавать выпускной экзамен. Потом поступила в
торговое училище и долго отсутствовала... Ну и что ей прикажете делать на острове с полученным
образованием? Да, они строили планы. Но Олуф словно бы сбился с ноги, приотстал. А тут вдруг
выяснилось, что Аннемари ждет ребенка. Она хотела ребенка. Томика. Только Олуфа это не
пришпорило. Правда, это совпало с гибелью Нильса. Олуф как будто погрузился в спячку. Ну а как
же с женитьбой, с большими планами? А никак. Странная вышла история с Олуфом и Аннемари,
невеселая история.
- Какая жалость, что я не нашел вчера эту цепочку! - сказал я Аннемари во время большой
перемены, когда она собственнолично принесла мне поесть.
- Я так глупо вела себя, - ответила она мне.
Ответила достаточно кротко. Но не без холодка.
Поев, я благодарю ее за обед. Встаю, проворно подхожу к двери, открываю. Ну, разумеется!
- Маргрете, - говорю я, - ты, кажется, хотела сварить кофе!
Разумеется, эта стерва стояла под дверью и подслушивала. Только что не влезла в замочную
скважину. Теперь хоть, может, поостережется.
Аннемари достает из-под свитера письмо. Когда у девушки такая грудь, как у Аннемари,
наверное, приятно быть таким вот письмом. К тому же если письмо - приятное.
- Ты не отправишь? - сказала она. - Я забыла вчера тебе его отдать.
- Быть по сему! - отвечаю я в качестве почтмейстера Песчаного острова. - Только почтовая
связь сейчас прервана, фрекен Аннемари, вероятно, уже успела это заметить.
- Лед вот-вот тронется, - возразила она. - Но ты прочти его! Оно не запечатано.
- Не могу, да и не хочу.
- Ты должен его прочесть. Ты посмотрел, кому оно адресовано?
- Да, моя девочка.
- Я хочу, чтобы ты прочел его.
- А я его читать не желаю.
- Я не знаю, что я с собой сделаю, если ты не прочтешь! - Она приблизилась ко мне едва не
вплотную, я чувствовал ее всю, и грудь, и колени. И то, как она дрожит. - Там могут быть
орфографические ошибки! - Еще чуть-чуть, и она бы сорвалась на крик.
Я прочел.
- Здесь нет орфографических ошибок.
- А не орфографических?
Она немного уже успокоилась. Или делала вид, что успокоилась. Но как эта девочка на меня
смотрела! Голова откинута. Темные волосы разметаны. Да еще эти черные бахромчатые ресницы,
словно бы слипшиеся от слез. Они такие всегда - Аннемари плачет редко. Вначале черная
бархатистая опушка ее темно-серых глаз меня даже отталкивала, но это быстро прошло. Итак,
Аннемари стояла и смотрела на меня в упор. Девушки, которые выглядят так вызывающе,
заслуживают наказания.
Я перевел дух и сказал:
- Да, одна ошибка тут есть.
- Какая же? - Нет, она определенно заслуживала наказания.
- Само письмо ошибка. Хотя почему бы - раз-два - и не подвести черту под пяти- или
шестилетней юношеской любовью. Раз-два - и отцу ребенка выдается расписочка. Раз-два - и
прощай, Олуф.
- Ты не понимаешь, - сказала она.
- И не хочу понимать, хотя, наверное, и в состоянии. Но скажи, твоя милая расписочка - это
всерьез?
- Да.
- В таком случае замечаний у меня больше нет. Письмо я отправлю. Но возможно, адресат уже
выбыл и его не получит. Я думаю, Олуф Олуфсен не замедлит с приездом.
- Это ничего не значит, ровно ничего! - сказала она. - И потом, это не самое главное. Может
быть, письмо вовсе и не будет для него неожиданностью.
Я взглянул на нее. И впрямь дикая роза. С шипами. Решимостью Аннемари отличалась всегда.
Но сейчас у меня на этот счет зародились кое-какие подозрения. Свою ли она выражает волю или,
скорее, чужую? Да, ей явно хочется очистить совесть. Понял! Ей нужен надежный свидетель,
свидетель того, что она действительно порвала с Олуфом.
- Значит, по-твоему, все уже кончено и вы красиво расстались, стоило тебе написать это
очаровательное письмецо? Которого он и в глаза не видел?
- Разве ты не прочел? - сказала она. - Все кончено. Ты же прочел.
- Видишь ли, я туго соображаю.
- Мне тоже так кажется, - сказала она. И отошла к окну.
Вот как, подумал я, открывая буфет.
- А тебе не кажется, что нам не помешало бы пропустить по маленькой?
- С удовольствием. - Она уселась за стол и улыбнулась мне.
Я вынул бутылку с остатками коньяка и налил. Лодочникова баба конечно же сделает большие
глаза, если застанет нас за этим занятием. Ну да репутация у меня уже устоялась.
- Что ж, выпьем, - сказал я. - Мне бы не хотелось обижать тебя, моя девочка, но первый тост
я могу поднять только за Олуфа.
- В Олуфе много хорошего, - ответила она. - Но я на него невероятно зла.
- Да, это факт.
- По-моему, для Олуфа письмо не будет неожиданностью.
- А для меня, Аннемари, это неожиданность.
- Йоханнес, перестань морочить мне голову. Ты все понял задолго до того, как это стало ясно
нам самим. И проявил немалую изобретательность, пытаясь скрепить то, что разбилось. Это ты
виноват, что мы не расстались раньше.
- Хорошо, пусть буду виноват я.
- Нет, серьезно. Это из-за тебя все у меня сложилось так, а не иначе.
- Тебе подлить?
- Да, спасибо. Йоханнес, скажи мне, неужели тебе никогда не хотелось совершить какое-нибудь
безумство? Без оглядки?
- Да Боже упаси.
- Это правда, что говорят про тебя и Ригмор с Мыса?
- Раз говорят, значит, так оно и есть.
- Не знаю, хотела бы я, чтобы это оказалось правдой, или нет.
- Стало быть, не знаешь, - отозвался я. - Ну а теперь за тебя, Аннемари! У тебя еще все
впереди!
Она отставила рюмку.
- Ты мне разонравился. Никогда бы не подумала, что мне доведется сказать такое. Но я
вынуждена. Если бы ты мне хоть чуточку нравился, я бы швырнула эту рюмку тебе в лицо. Но я
просто-напросто от тебя устала.
- Какая оригинальная реплика, не забыть бы занести ее в общую тетрадь. Лет двадцать уже
меня не оставляет мысль написать повесть. Теперь у меня есть реплика.
- А я подозреваю, все ящики у тебя забиты дурацкой писаниной. Ты прикидываешься,
заметаешь следы, ты стареющий мечтатель, вот ты кто!
- Попала! В самое яблочко. Стареющий! Это же прямое попадание.
- Нет, - сказала она. - Не это тебя задело. Когда ты охаешь, нипочем не догадаться, что у тебя
болит.
- Да, старый лис семерых волков проведет.
- Я же не слепая, - сказала она, - я же вижу, во многом ты его превосходишь. Но когда я
сравниваю, как же мало в тебе мужества... и безрассудства.
- А-а, догадываюсь, ты говоришь сейчас об Александре. Где уж мне с ним равняться, с этим
Аладдином! На его стороне все преимущества. Да, присватался журавель к дикой утице, оба и
улетели за море.
- Почему ты называешь его Александром, его зовут Харри, - сказала она. - Мне бы
хотелось...
- Чего бы тебе хотелось?
- Ничего... Скажи-ка лучше, о чем ты думаешь! Ты, конечно, считаешь, что я была с ним, что я
с ним спала! Да?
- Естественно.
Аннемари повысила голос едва не до крика. Позабыв, кто на кухне. Хотя Маргрете, наверное, так
и так была недалече и все слышала.
- Ты не веришь мне, - сказала она, - я же вижу. Ты мне и раньше не доверял, я знаю. И когда
я жила в городе, тоже не доверял. Можешь не сомневаться, мой друг, я жила там в свое удовольствие
и занималась любовью, когда у меня было на то желание!
- Аннемари, - сказал я, - видишь на столе книжечку? Приподними ее.
- Цепочка! - растерянно выговорила она. Вернее, выдохнула.
Взяла в руки и стала разглядывать.
- Красивая.
Тонкие звенышки медленно перетекли из одной руки в другую. Потом она положила цепочку на
прежнее место и снова накрыла книжечкой. Это было старинное издание "Перелетных птиц"
Блихера*.
* Стен Стенсен Блихер (1782-1848) - датский писатель и поэт. "Перелетные птицы" - один из
его лирических сборников.
Так цепочка на столе и осталась.
Мы посидели еще немного. Стенные часы издали короткий треск. Через пять минут они пробьют.
Через пять минут я созову детей в класс, хотя так и не придумал, чем удивлю их сегодня, а Маргрете
так и не принесла мне кофе, но ее можно извинить, она нерасторопна и любопытна.
- Йоханнес, ты не веришь тому, что я говорю? - спросила Аннемари.
- Как правило, друг мой, верю.
- Все кончено, - сказала она, - постарайся это понять.
- Олуфу пока что ничего не известно, поэтому и понимать мне пока еще нечего.
Я собрался налить по новой. Но бутылка была пуста. Меня взяла досада. Я и так был сердит на
Аннемари, а тут рассердился еще больше - из-за того, что коньяк весь выпит. Что ж, думал я, ей
выпала удача, и она вычеркивает Олуфа из своей жизни, - отлично! И свидетелем заручилась -
куда как прекрасно! Я взял трубку, раскурил ее и откинулся в кресле. Аннемари сидела у меня, пока
не пробили часы. Мы молчали. Минуты тянулись невыносимо медленно. Точно на проводах. Я сидел
и думал о том, как часто они приходят в эту комнату, она и Олуф. Я, можно сказать, соединил их. А
они приходят сюда поодиночке. Олуф сам по себе. Аннемари сама по себе. Какая же мне польза, что
я трудился на ветер?*
* Парафраз стиха из Книги Екклесиаста (5, 15).
3
В субботу после обеда я первым делом совершил путешествие в Северную Гренландию. А потом
побывал на Мысу и в доме у Кая.
Одно у меня утешенье - глядеть
из клетки постылой вдаль;
да изредка узничью песнь пропеть,
чтоб разогнать печаль*.
* Из стихотворения С. С. Блихера "Прелюдия".
Ну же, Нафанаил, моя скромная персона не стоит того, чтобы ты принимал эти строки близко к
сердцу. Просто они вспомнились мне, когда я пошел проводить оставшиеся уроки, прихватив с собой
нарты. Сейчас, решил я, мы отправимся в путешествие!
Да, все-таки я придумал, чем удивить сегодня учеников. Провожая Аннемари до дверей моей
комнаты, я ненароком задержал глаза на книжной полке, где стояли нарты. Игрушечные
гренландские нарты. Вот оно! - осенило меня, мы поедем на нартах. Через пять минут мы очутимся
за тысячу миль от Песчаного острова, в кладовой у Стужи. Прощайте, Песчаный остров, Аннемари и
все треволнения!
Ну как, Нафанаил, вынес ли ты что-нибудь для себя из нашей длинной послеобеденной беседы с
девочкой по имени Аннемари? Беседа была длинная и задушевная. И Аннемари получила цепочку,
которую выпрашивала вчера вечером. "Красивая!" - выдохнула она. Украшения нашептывают
женщинам сладкие речи. Но потом Аннемари положила цепочку на место. Так и не взяла. Накануне
хотела взять во что бы то ни было, а теперь - ни в какую. Думаешь, за этим что-нибудь кроется?
Нет, конечно. Просто в Аннемари заговорила гордость. Тогда почему же она так добивалась цепочки
вчера? Нет, все-таки что-то за этим да кроется. А вообще я вижу Аннемари насквозь, и никакая она
для меня не загадка. В кармане у меня лежит ее письмо к Олуфу. Я - почтмейстер Песчаного
острова, и карман мой в настоящий момент служит почтовым ящиком - я должен выполнить
поручение Аннемари и отправить письмецо, в котором она порывает со своим возлюбленным. Этакое
кратенькое нежное уведомление. Мне пришлось прочесть его. Причетник был вынужден выступить в
роли свидетеля, причетник разве что не сказал: да, отныне Аннемари свободна. Свободна, как
вальдшнеп по весне. Отныне она может играть, с кем пожелает. И если она отведает весеннего хмеля
с другим, совесть ее будет кристально чиста. То, что она прогуливалась с инженером и бросала на
него красноречивые взгляды в отсутствие своего возлюбленного, которого зовут Олуф и который
приходится отцом Томику, по-видимому, немножко ее беспокоило. Разумеется, люди более
передовых воззрений сочли бы, что все это пустяки, что она по-старомодному щепетильна. Но
Аннемари не способна пуститься на измену, не побередив по-старомодному свою совесть. Зато
теперь она свободна. Свободна, как птица. Ловко проделано: один росчерк пера, и Олуф списан. И
между нею и тем, другим, никто уже не стоит. А времени у них с инженером - в обрез. Не сегоднязавтра
тронется лед. И любовнику придется уехать. Быть может, им одна только ночь и осталась,
одна-единственная. Хотя, когда проводишь весеннюю ночь с желанным, она длится, и длится, и
длится.
Я позвал детей в класс, а в руках у меня были нарты.
Да, через пять минут мы очутимся за тысячу миль. Умчимся на нартах.
Ведома ли тебе, Нафанаил, колдовская свобода вещей? Не мыслей, а - вещей? Самых
обыкновенных. Как вот, например, эти нарты.
Конечно, существует немало способов обрести свободу. Аннемари освобождается единым
росчерком пера. Освобождается для новой, набухающей любви. Но Бог ты мой, все равно она
связана. Связана воспоминаниями. Неотступной мечтой о счастье. Великой лживой мечтой о любви и
радости. Бедная Аннемари!
Можно попытаться обрести свободу, предавшись высоким помыслам. Но все это пустое,
Нафанаил. Было время, и я бродил, овеянный высокими думами, в голове моей роилось множество
интереснейших мыслей, мой мальчик. А что проку? Разве мне есть с чем обратиться к вдове рыбака,
который подорвался на мине? К чему они, все эти тяжкие раздумья и переживания, если жизнь
быстротечна и проходит, как ветер над травой*, а ты так и не додумался до тех слов, с которыми
можно подойти и обратиться к вдове Эрика, Лине?
* Ср. "Дни человека, как трава... Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его"
(Псалтирь, 102, 15-16).
Вот почему я уповаю на природу и уповаю на обыкновенность вещей: дивясь им, обретаешь
свободу и мудрость. Охотник, поджидающий в сумерках, когда навстречу ему вылетит дикая утка,
самая первая, - он чувствует себя свободным, чувствует подъем, вдохновение. Или достаточно
увидеть плевел, плевел, кивающий на ветру, и ты - свободен. Или набрать горсть земли, зачерпнуть
пригоршню нетленной земли, пригоршню покоя. Ты свободен - на один, драгоценнейший, миг.
Или берешь нарты.
Положим, урок мы начали не с нарт. Я поставил их на полку для экспонатов, которая висит у нас
над классной доской. В путешествие мы отправились не сразу, но готовились к нему исподволь,
украдкой поглядывая на нарты.
- Сначала займемся арифметикой! - сказал я. - Приготовьте доски и задачники.
Тут же поднялся веселый стукот. Вынув доски, дети сбрызнули их водой (воду они держат во
флакончиках из-под духов, такая здесь мода) и вытерли пестрыми тряпочками. Потом с глухим
чирканьем повытаскивали из пеналов грифели. Один из мальчиков встал и пошел затачивать свой
грифель о цементное основание печки. Да, мы все еще пишем на грифельных досках. Приходский
совет считает, что бумага - чересчур дорогое удовольствие. Ну а я привык, грифельные доски мне
даже нравятся. С них, слава Богу, все стирается, и ошибки с описками не стоят у тебя перед глазами
вечным укором.
Итак, мы занимаемся арифмет
...Закладка в соц.сетях
