Жанр: Драма
Лжец
...икой. Доски расчерчены, грифели поскрипывают, класс наполняет
вдохновенное, сосредоточенное бормотание - дети считают. Их двенадцать. Семь девочек и пятеро
мальчиков. Недостает Кая - он болен туберкулезом и лежит дома, его должны вот-вот увезти в
санаторий. Нет здесь и детей смотрителя маяка, они учатся в городе, там школа получше. Ведь в
нашей всего-навсего два класса, с которыми я занимаюсь по очереди, через день. Кроме того, в
младшем классе собрались дети разного возраста, и не все одинаково успевают. Скоро ко мне ктонибудь
подойдет и попросит помочь с задачками. Это я люблю, это целое искусство, Нафанаил, -
незаметно подводить их к тому, чтобы они самостоятельно напали на верное решение.
Смотри, какое сегодня солнце! Оно воротилось из африканских странствий. И распустило нам на
радость свои лучистые власы*. Иней за окном держится только в тени. Поля раскисли, превратились
в озерца с талыми островками - плавучая, блескучая тундра. А вот море, насколько хватает глаз, все
еще оковано мертвенно-бледным льдом. На нем проступило еще больше пятен. Он словно вспух
болячками.
* Из стихотворения А. Стуба "Ария".
Солнечный свет по-небесному дерзко врывается в окна, что смотрят на юг, стягивает в Млечный
Путь порхающие пылинки, роет золото, прочесывая ребячьи макушки. Гляди, как переливается
камень в колечке у Ингер! Простое стеклышко, а играет, что твой диамант!
И цветут, согретые солнцем, расписные розы на высоких стенных панелях. Сейчас розы
выглядят, точь-в-точь какими они предстали мысленному взору Расмуса Санбьерга, когда он пришел
сюда и заново стал художником.
Прожив на Песчаном острове года два, я уговорил старого Расмуса расписать классную комнату.
Расмус слыл чудаком, и с ним никто особенно не считался. Он был вдов и жил бобылем в
запущенной лачуге у Песчаной горы. Но его дверные переплеты и филенки излучали очарование
старинного народного промысла. В далеком прошлом Расмус состоял в местных живописцах, а потом
его разжаловали, потому что у людей выработался новый вкус, менее взыскательный. У него и
кистей-то своих не осталось, и, когда я попросил его расписать классную комнату, старик испугался.
Однако пришел. Ходил он сюда не месяц, не два - в классе даже устоялся его, Расмусов, запах.
Он работал и во время уроков. Но отвлекать художника расспросами было нельзя. От красок
мягкая борода его стала серо-буро-малиновой. Таким он и сошел в могилу, до того они въелись,
краски. Да, Расмус Санбьерг покоится в могиле с серо-буро-малиновой бородой.
Склонив голову набок, он медленно отступал от стены и, глядя поверх очков в стальной оправе,
которые то и дело съезжали ему на нос, изучал очередной мазок. Мы хранили почтительное
молчание. Наткнувшись на стол, он отпускал допотопное ругательство. Никто не смеялся.
Унаследованная им манера письма соединяла в себе сразу несколько стилей, начиная от готики и
кончая рококо и классицизмом. Он поделил стену на темно-красные поля - их венчают увитые
цветами и листьями арки, а разгораживают серые пилястры с продольными желобками. Капителями
служат цветочные корзины, откуда на две стороны, по синему фону, ниспадают гирлянды из листьев
и роз. Но шедевр Расмуса - это дверная филенка, на которой он изобразил пророка Иону, сидящего
под пальмой в окрестностях Ниневии. Иона облачен в сюртук и цилиндр. Пальма раскинула три
дубовых листа. На заднем плане возносятся шпили ниневийских церквей и Вавилонская башня.
Работа могла не заладиться, а то и нагнать на художника тоску, тогда мы обращались с ним
особенно бережно. Он же подсаживался к нам и слушал. Случалось, в памяти его что-то всплывало, и
старик, которому перевалило за восемьдесят, тянул кверху палец, чтоб его вызвали.
Расписанная Расмусом классная комната - самое интересное, что есть у нас на Песчаном
острове, она уступает лишь церковному алтарю, а его розовые плети - единственное, что связывает
старинное церковное искусство и наше время. Расмус ничего не взял за свои труды, он даровал
роспись непросвещенному острову. После чего прямиком отправился домой и умер, насыщенный
днями* и удоволенный.
* Книга Иова, 42, 17.
Но вот и последний урок.
- Ну-ка, усаживайтесь в угол! - командую я.
Мы расположились на полу в углу класса, поставили нарты посередке и - умчались. За тысячу
миль.
В прогретой солнцем комнате душновато. Пахнет тлеющим торфом, чучелами птиц, а еще -
засушенной морской живностью из "кунсткамеры" - подвесного шкафчика, где хранятся
диковинки, найденные на суше и в море. А от ребятишек, что сидят, поразинув рты, пахнет ржаным
хлебом, салом и колбасой. Да, они сидят с разинутыми ртами, ведь мы пустились в дальнее
странствие, а рот - это дверца души и фантазии, и, когда душа странствует, она должна быть
открыта.
Позабыты и Аннемари, и все треволнения. Мы в Северной Гренландии, на наших глазах
Мюлиус-Эриксен, Хаген и Брёнлунд совершают свой последний переход через ледяную пустыню. И
вот уже Брёнлунд остался один. Далеко позади лежат два его замерзших товарища. Теперь он
пробивается в одиночку, он знает, живым ему не дойти, но упрямо движется вперед, в надежде, что
будет найдено хотя бы его тело и бесценные записи.
Как перст одинок,
поборовшись с судьбой,
ты смерть свою принял
в ночи ледяной*.
* Здесь и ниже - четверостишия из стихотворения "Йорген Брёнлунд" датского поэта Тёгера
Ларсена (1875-1928).
Гренландцу Йоргену Брёнлунду отказывают ноги. Но и лежа на льду, с отмороженными
пальцами, он продолжает делать записи. Это сведения для полярников, которые когда-нибудь пойдут
по его следам. Он исполняет свой долг. Закостеневая. В полном одиночестве. Вот что говорит о нем
Тёгер Ларсен:
Окраину мира
вымеривать стал -
и, лишь умирая,
ей меру познал.
Я распустил детей по домам. Потрясенные судьбою этих отважных людей, они тихонько вышли
за дверь. А чуть погодя я услышал, как они с радостными воплями выбегают на слякотную дорогу. Я
и сам почувствовал прилив сил после нашего путешествия и рассказа о мужественной и достойной
смерти.
Я натянул резиновые сапоги, сунул нарты в карман, взял бинокль и вместе с Пигро вышел из
дому. Пес сразу потрусил прочь, через поле; он объявился лишь вечером, да и то чуть не до смерти
напугав меня. Что поделать - весна, и у Пигро свои заботы.
За долгую зиму глаза ослабли, отвыкли от слепящего света, солнце же сияет как в первый день
творения. Правда, в тени лужи под сапогами похрустывают. До лавки Хёста рукой подать, я иду, и
меня сопровождает пение жаворонка. Любимец наш! Восторгов вешних вестник...
Еще в объятьях холода земля,
а ты согрел меня ликующею трелью*.
* Из стихотворения С. С. Блихера "Жаворонок".
В лавке, кроме приказчика, я застал трех женщин. Стоят квохчут, собирают островные новости,
собирают свет в синие свои передники - солнце так и шпарит в окно.
Я подал приказчику список. Я прекрасно видел: переписывая мой заказ, этот балбес криво
усмехнулся. Конечно, я мог бы заказать две бутылки и открыто, а не в письменной форме,
прикрываясь покупками, которые мне совсем ни к чему. По острову так и так пройдет слух, что с
причетником снова неладно: на одной неделе - четыре бутылки!
- Скажи, сколько с меня, я уплачу наличными. - Он посчитал. Я взглянул на счет. - Ты
малость ошибся, дружище. С меня еще одна крона!
Я положил счет в карман, заплатил. Парень побагровел, прыщи у него на лице запылали. Ничего,
впредь будет ему наука.
Уходя, я повесил в лавке объявление, где каллиграфическим почерком было выведено: "Как
сообщалось ранее, в воскресенье в 10 утра в церкви состоится служба. Отправляет службу учитель
Йоханнес Виг".
Точно такое же объявление я вывесил и на дверях пожарной. Маленький деревенский пруд по
соседству, со вмерзшими в лед палками и камнями, поблескивал, словно остекленелый глаз, что
вперила в небо старуха зима. Стену пожарной все еще украшала афиша, с которой смотрела
легкомысленно одетая женщина, - последний раз, когда к нам приезжала передвижка, показывали
"Жену моего друга". Бедняжка, как ей должно быть холодно.
На дверях пожарной висело также приглашение в усадьбу на Мысу, на весенний бал. По правде
сказать, я сегодня на Мыс не собирался, а тут передумал и свернул в подъездную аллею, которую
развезло на солнце. Усадьба Мыс стоит примерно в полукилометре от деревушки, на северном
берегу. От моря ее отделяет невысокий холм, на котором средь глухого кустарника чернеют камни;
тут под открытым небом собирались издавна на свои сходки островитяне. То - Старый Мыс. С
запада усадьбу укрывает от ветра богатая преданиями роща - Сад Эльфов.
На аллее отпечатались следы шин, я взял и пошел по узорчатой колее. Фредерик с Мыса выезжал
сегодня на своем новом автомобиле. Разумеется, такой человек, как Фредерик с Мыса, не может
обойтись без автомобиля, хотя протяженность острова не больше четырех километров, а состояние
дорог - плачевное. Я ступал по шинному следу и думал: "Хорошо бы застать ее не одну. Впрочем, я
и сам не знаю, чего хочу!"
В палисаднике у ивового плетня я нашел три фиалки. Усадьба Мыс по-своему величественна.
Она не просто самая большая на острове - от нее веет могуществом.
Возможно, это претворилось в запах и аромат далекое прошлое. Ведь на береговом холме живали
короли, что некогда правили островом. Мысовые короли. Если верить полузабытым преданиям, они
не всегда пользовались доброй славой. В одном из преданий упоминается некая госпожа Нитте. О
ней только то и сказано, что была она недобрая. "Борони нас Бог от госпожи Нитте с Мыса" - так
звучит припев давно забытой баллады.
Выведенных из красного кирпича флигелей почти не разглядеть за вековыми вязами и
каштанами. В усадьбе всегда сыро и сумрачно. Как в погребе.
Фредерик был дома. Я нашел его в огромном сарае, где он со своими людьми смолил ботик и
садки для рыбы и смазывал телеги. Сквозь щели в дощатых стенах пробивался и ложился тигровыми
полосами солнечный свет.
- А вот и секретарь! - крикнул, завидев меня, Фредерик.
Фредерик изрядно честолюбив. Ему мало заправлять Мысом и Песчаным островом, он метит
выше. И своего добьется. Однако он не из тех хозяев, кто стоит руки в брюки, когда его работники
вкалывают. Он трудится наравне со всеми. Шаг у него, у Фредерика, летучий, он худощав, проворен
- настоящий дупель. Ходит он в бриджах для верховой езды и поношенном офицерском кителе,
хотя служил всего лишь капралом. Но китель ему идет. Щеголеватому Фредерику к лицу даже
грязные пятна на кителе.
Он повел меня и с гордостью стал показывать, как они покрасили ботик и просмолили садки, а
теперь вот взялись за телеги. Я и сам все видел, но он не может без объяснений. На Мысу все должно
быть четко. На Мысу все должно быть без сучка, без задоринки. И вообще Мыс привык
первенствовать. Я присел на оглоблю, он - рядом.
- Собственно, я не ожидал, что застану хозяина, - сказал я.
- Да уж, Ригмор не повезло, - отозвался он, - она, можно сказать, стосковалась по романтике.
Ну, что новенького?
- Жаворонок.
- И скворец! - добавил он. - Но тебя, верно, интересует налоговая декларация?
- Она самая.
- Я так-таки и не успел ее подготовить. - Он несколько смутился и покраснел. А это с нашим
честолюбцем бывает единственно, когда ему случается пренебречь общественными обязанностями.
Впрочем, замешательство его длилось недолго. - Ты же видишь, весна, дел у меня невпроворот, не
то что у некоторых, мне некогда слоняться по острову и глазеть на птиц. Приходи-ка лучше в
понедельник! А я посижу над декларацией завтра, пока ты будешь подкреплять народ духовной
пищей.
- Человеку, который ведет такой образ жизни, как ты, сходить в церковь не помешало бы.
- И что ты завтра прочтешь?
- О богатом поселянине, что приумножал свое имущество*.
* Ср.: "Потрудился богатый при умножении имуществ - и в покое насыщается своими благами"
(Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 31, 3).
- Ну, это камешек не в мой огород. Фредерик с Мыса - известный транжира, который, того и
жди, разбазарит все свое имущество. Разве ты не слыхал?
- В этом-то, - заметил я, - и заключается высшая справедливость.
- Пошли к Ригмор, выпьем по чашечке кофе, - предложил он.
- Спасибо, но мне пора. Хочу пойти посмотреть, не объявился ли вальдшнеп.
- Ты что, и вправду веришь, что он вот-вот прилетит?
- Не знаю. От вальдшнепов и некоторых личностей можно ожидать чего угодно.
- Ну а как насчет того, чтобы "дринкануть"?
- Идет, - сказал я. И мы направились к дому.
Мы сидели и пили коньяк в большой темной гостиной, обставленной с удручающей
помпезностью. Ригмор стояла за моим стулом. Стояла и, должно быть, улыбалась сумеречной своей
улыбкой. В этой гостиной она - как тень.
Старый Оле с Мыса, отец Фредерика, сказал бы не "дринкануть", а "дернуть". "Drink" - слово
незнакомое, оно еще не привилось на Песчаном острове. Потому-то Фредерик его и употребляет. Он
новатор. Касается ли это земледелия, торговли или общественной жизни. Да и насчет того, чтобы
поблудить и махнуться женами, тоже. Так поговаривают языки. Но языки - либо злые, либо самые
что ни на есть доброхотные.
Фредерик с Мыса - человек честолюбивый и общительный, это правда. Но правда и то, что он
тесно сошелся с компанией молодых людей - среди них и кое-кто с нашего острова, - которые не
только преуспели, но и научились во время войны развлекаться на новый, взбадривающий манер. И
тут Фредерик с Ригмор от них не отстают.
Но уж поверь мне, Фредерик участвует во всех этих увеселениях не просто так, а с дальним
прицелом. Он метит высоко. Он мечтает о политической деятельности. И если ты с ним близок, не
стоит предавать его великие мечты посмеянию. Но только и наши старые ханжи с их пророчествами,
что Фредерик скоро сядет на мель, определенно не понимают сути происходящего. У Фредерика
далекий прицел, многие вопросы он решает радикально, по-новому, он стремится к
усовершенствованиям. Вот уже несколько лет подряд он возглавляет на Песчаном острове
приходский совет, и за это время кое-что сдвинулось с места. Я был секретарем совета, когда им
руководил еще его предшественник, и могу засвидетельствовать: Фредерик куда толковее. Он уже
сделался влиятельнейшим человеком у нас на островах, больше того, обзавелся полезными связями и
высокопоставленными друзьями на материке. Да, это дупель высокого полета.
У Фредерика красивое, будто выточенное, смуглое лицо. Лицо живое, обещающее.
Итак, мы сидим в гостиной и попиваем коньяк, который поднесла нам Ригмор. Сама она пить не
стала, даже не присела к столу. Но уйти не ушла - стоит тихонько за моим стулом и улыбается
смутной улыбкой. А Фредерик знай себе разглагольствует.
Я замечаю вдруг, что коньяк подействовал: вместо того чтобы внимать Фредерику, я гадаю, о
чем думает стоящая сзади Ригмор. Фредерик до того увлечен своей речью, что едва пригубил, я же
бодро осушил рюмки три. И всякий раз из-за моего плеча выплывает ее белая рука и подливает мне, и
меня овеивает едва уловимым теплом. Да что они о себе воображают? - вспыхивает вдруг у меня в
голове.
Так и подмывает встать, стукнуть по столу и выложить им все, что я о них думаю. Но я беру себя
в руки и позволяю Фредерику распускать хвост и упиваться собственным красноречием.
Мне здесь темно и душно. За окном светит солнце, а в этой большущей комнате царит полумрак.
После смерти отца Фредерик принялся заводить в усадьбе новые порядки. Но посягнуть на вековые
дерева, которые тесно обступили флигель и, даже безлистные, не пропускают свет, не посмел. А
может, эти угрюмые вязы хочет сохранить Ригмор? Чужая на острове, как и я, она походит на
призрачное видение, а от луны ей передается тоска-печаль.
К черту все эти фантазии! Я подношу к губам рюмку. И ловлю себя на том, что снова выпиваю ее
до дна. И перехватываю косой взгляд Фредерика. Нет, это возмутительно! Я, видите ли, не знаю
меры! С Йоханнесом Вигом опять не все ладно! Они позволяют себе делать умозаключения. Думают,
я все стерплю. Но они забыли, что я могу подобрать их под ноготь! - куражусь я. Мысленно. И
вновь выплывает ее белая рука.
Мишурный блеск! Я озираю массивные резные мебели и громадные, скверной кисти, полотна в
тяжелых золоченых рамах. Гостиная, которую Фредерик обставил по своему вкусу, - наглядное
воплощение его славолюбивых замыслов.
- Послушай, хозяйка, - перебиваю я Фредерика, - я нарвал тебе самых первых фиалок. Они
- для королевы Мыса, для нее одной!
- Как это, черт подери, романтично, - заметил Фредерик, - а главное, Ригмор, от всего
сердца.
- А в сердце крылись черные, ах, черные желанья, - подхватил я и рассмеялся, подметив в его
глазах ревнивый блеск. Фредерик - человек поистине свободных взглядов, это его символ веры, и
тем не менее все, над чем он не властен, вызывает у него беспокойство.
- Спасибо! - шепчет она, приняв три мои фиалочки, и проводит ими по серовато-бледным
пухлым губам.
Да, это призрачное виденье. Безмолвное, с плавным жестом, неуловимой улыбкой. Но берегись!
Помни, в тихом омуте... И надо же мне было сдуру преподнести ей фиалки!
Фредерик явно намерен отомстить мне, он говорит:
- Похоже, мы остались при пиковом интересе, Олуф, ты и я. Этот чертов инженер конечно же
умыкнет Аннемари. Прямо хоть караул кричи. Я-то думал, у меня есть шанс. Но этот строитель
причалов, герой нашего времени, - против него трудно устоять, верно, Ригмор?
- Да, дорогой.
После того как я наконец распрощался с ними, я поднялся на Песчаную гору - охолонуть. День
сгорал. На небе появились синеватые облака, и солнце остыло. Ветерок был слабый, едва
пошевеливал сухие былинки на плешивой вершине, но - студеный: он тянул из мертвенно-бледной
пустыни, что облегала остров. Раскисшая было земля отвердела вновь, подморозило. Куда ни кинешь
глазом - все лед и лед. Только уже с крапом, в темных метинах.
Она той же масти, подумалось мне. Она испорченная.
Полыньи на северо-западе кипели птицами. Среди них, я приметил, были лебеди-кликуны. И
еще, по-моему, была там большая гусиная стая, но не уверен. Я здорово приложился, к тому же глаза
у меня слезились от ветра, отчего, в свою очередь, слезились и линзы бинокля.
Я обратил внимание на то, что пятна на льду располагаются как бы полосами. Крапчатый лед
напоминал огромное, распахнутое на мили, крыло хищной птицы.
Наверное, она была не особенно искушенной, когда Фредерик привез ее сюда на остров. Она еще
не познала самое себя. Видно, жизнь на острове ей противопоказана. Ее словно бы точит лихорадка,
скрытая, изнуряющая лихорадка. Это как жар, тлеющий в ворохе отсырелых, гниющих листьев. Я
ощущаю ее присутствие в любом уголке усадьбы. Сорвал фиалку у ивового плетня - и все равно что
к ней прикоснулся.
Внизу, на прибрежном лугу, я углядел крохотную стайку куликов-сорок. Стоят, поджавши одну
ногу, и зябнут... С прилетом!
Я спустился к домишкам, которые лепятся у подножия Песчаной горы. Свернул к самому
маленькому и ветхому. Хозяйка снимала с бельевой веревки каляные от холода мальчишечьи
рубашки и носовые платки. Веревка была протянута над палисадничком, где дети и куры
повытоптали все живое, не тронув лишь обглоданные крыжовенные кусты.
- Хорошо сохнет! - гаркнул я что есть мочи. Хансигне испуганно на меня посмотрела.
Молодая еще, а худая как щепка. И вечно это боязливое ожидание!
- Учитель, что-нибудь случилось? - спросила она еле слышно.
И тут я подумал: Хансигне не из тех, кому Господь попускает мучиться неясными страхами и
сгорать на медленном огне потаенных желаний. Он просто берет и поражает ее своим цепом. Ставит
- да и сама она подставляет себя - под удар. Что мне оставалось? Я предпочел сказать все как есть:
- Каю надо ехать.
Хансигне отвернулась, сняла с веревки последний носовой платок - и заплакала. Худенькая,
забитая женщина.
- Мне позвонили сегодня утром, - объяснил я, - у них уже несколько недель как
освободилось место. Они хотят забрать Кая сразу же, как вскроется пролив.
Анерс, хозяин дома, вышел из сарая с топором в руках. Сгорбленный, с насупленными бровями.
У него отталкивающая внешность, ускользающий, чтобы не сказать - вороватый взгляд, но человек
он неплохой.
- Ну что же, Анерс, - сказал я, - Каю пора ехать.
Слова эти вконец подкосили Хансигне. Она разрыдалась.
- Ему будет там хорошо, - прибавил я.
- Понятное дело, хорошо, - сказал Анерс и прокашлялся.
- Я тоже так думаю, - проговорила Хансигне, оборачивая к нам свое жалкое, заплаканное
лицо. Она прошла вперед и открыла мне дверь. Я вошел. В комнатке - голо. Воздух влажный и
пропитан сладковатыми испарениями больного тела. Я было уже вытащил из кармана нарты и стал
обдумывать, с чего начать: Каю предстояло узнать, что его отправляют в санаторий.
- Он спит, - шепнула Хансигне.
Подошел отец. Мы постояли, поглядели на мальчика. Я почувствовал, что меня легонько
пошатывает, и прикрыл рот рукой. Ибо я стоял перед лицом настоящего горя. И не хотел осквернить
его великую чистоту.
На фоне темных обоев лоб Кая светился, как анемон. Он уснул в обнимку с книжкой, книжкой
про викингов. Так мы и стояли втроем, затаив дыхание, смотрели на спящего мальчика.
4
В субботу вечером.
Всю вторую половину дня я пробродил по острову. И под вечер повстречал небезызвестного
инженера, которого зову Александром Завоевателем, а Аннемари называет Харри. Это уже после
того, как я наведался в наш лесок, Палочник, - посмотреть: вдруг прилетели вальдшнепы?
Бродила и ждала тебя
в субботний вечер я.
Ты обещался, что придешь,
но обманул меня*.
* Строфа из народной песни. Рассказчик переиначивает эту безыскусную песню на все лады.
Впрочем, еще раньше я побывал на Мысу у Фредерика и Ригмор. Я потому об этом упоминаю,
что я бродил и меня разбирала досада. На Мысу я основательно приложился и преподнес Ригмор три
бледно-голубые фиалки, чего делать не следовало. А после, наедине с самим собой, я, кажется, дурно
говорил о ней, что мне совсем уже не пристало. Черт меня дернул за язык, Нафанаил.
Бродила и бродила
в субботний вечер я...
Покинув Мыс, я направился к убогому домику у Песчаного холма, где со своими родителями
живет Кай. Мальчик выслушал меня спокойно. Я объяснил, что ему пора в санаторий. Он держался
куда спокойнее, чем родители, а ведь Хансигне с Анерсом знали, этот день когда-нибудь да наступит.
Я круглый идиот. Они так нуждаются, Анерс и Хансигне. А сейчас им и вовсе туго. Многим на
острове пришлось туго, когда море сковало льдом. Я знал это. И - круглый идиот! - не догадался
чего-нибудь принести. Правда, пришел я не сказать чтоб с пустыми руками. Я захватил с собой
нарты.
В доме у них - хоть шаром покати. Хансигне расстроилась - из-за того что им нечем меня
угостить. Я понял это по ее глазам, сама она не проронила ни слова.
А рот был на замке,
а рот был на замке.
Хоть пастор длинно говорил,
да рот был на замке*.
* Две последние строки - из шуточной песни "Мальбрук".
Тут-т о мне и пришла злополучная мысль насчет елей. А больше я ничего придумать не мог.
Я сказал отцу Кая:
- Послушай, Анерс, мне повезло, что у тебя сейчас нет работы. Ты бы мог прийти в
понедельник и вырубить ели за моим садом? Я давно уже решил, их надо убрать.
- Как, эти большие красивые ели? - отвечает на это Анерс. - Ну ты меня и удивил.
А я ему:
- Нет, их надо убрать. Я давно уж решил. Они мне все затеняют.
Ну-ну, тогда он, конечно, придет и срубит их.
Так обратились в прах мои ели. Чудесные ели. Черные ели. Каролинцы в длинных походных
плащах. У меня и в мыслях не было вырубать их. Черные частые ели, мой заслон. Чудесные дерева. И
вот они обратились в прах.
Ты обещался, что придешь,
но обманул меня...
Кай нартам обрадовался. Я расстался с ними скрепя сердце, потому что сам получил их в
подарок, от одного гренландца. А теперь хожу задрав нос - оттого, что не пожалел отдать мальчику.
Хожу гоголем.
Настало время почивать,
и нарты отдал я...
Ну а под вечер я наткнулся на инженера, и мы с ним довольно долго беседовали. Приятный
молодой человек. К тому же не без характера. Да, я вполне понимаю Аннемари. Да, он приятный. И
все ж таки я воспользовался случаем и покогтил его.
Я не хочу казаться лучше, чем я есть, Нафанаил. Отнюдь. Чуточку интереснее - это пожалуй. Я,
друг мой, вовсе не честолюбив, хотя мне и не чуждо тщеславие.
Попробуй-ка раскусить, в чем оно заключается, мое тщеславие. Не можешь - значит, тебе
недостает проницательности.
Пускай я и хватил лишку, но я не пьян, нет! - я все вижу. Я вижу, как ты ко мне подбираешься,
мой незнаемый друг, Нафанаил. И мне это не нравится. Ты конечно же жаждешь заглянуть в темные
глубины моей души. И поэтому ждешь от меня большей открытости. Тебе нужно, чтобы я
распахнулся и принялся исповедовать самое потаенное. Касаемо менее прекрасного, животного,
начала. Я прав? В таком случае советую тебе держаться от меня подальше, мой добродетельный друг.
Подальше!
И всякий раз, как скрипнет дверь,
я тотчас встрепенусь.
Да, всякий раз, как скрипнет дверь...
Прилетел кулик-сорока. За полчаса до захода солнца, когда длинные лучи загустели и цветом
стали напоминать желтую медь, я шел вдоль прибрежного луга. Кочки продырявили ледяную корку и
торчали, будто пальцы из худого носка. И тут я услышал: "Пли, пли, пли". Заунывный свист. И
увидел пяток продрогших куликов-сорок. Они стояли на озябших тонких ногах, нахохлившиеся.
Кулики-сороки - отчаянно смелые птицы, иначе бы они не прилетели так рано. Это серьезные и
целеустремленные птицы, исполненные достоинства, коего не умаляют ни красные ноги, ни долгий
клюв. Скажем так: пестрые, чуть франтоватые, но степенные птицы. Встретив немного погодя
инженера, я подумал: если кое-кто утверждает, что Аннемари - вальдшнеп, то инженер - вылитый
кулик-сорока. Целеустремленный молодой человек с булавкою в галстуке.
Я обошел едва не весь Палочник, все высматривал вальдшнепов. В лесочке было тихо-претихо.
Он начинается за прибрежным лугом на западной окраине острова и замыкается крутыми взгорками,
откуда можно спуститься к мо
...Закладка в соц.сетях
