Жанр: Драма
Лжец
...ваюсь:
- Я ведь только перекусить. Эльна здесь?
- Она в задней комнате, читает роман, - отвечает Вальдемар. - Как это, учитель, ни
огорчительно, но наши физиономии ей опостылели.
- И немудрено!
Все смеются. Нынче вечером развеселить их ничего не стоит. Вместе с пивом они глотнули
резкой оттепели и весны.
Вальдемар скребет щетинистый подбородок и говорит:
- А мы тут сидим, толкуем о плоскодонках. Петер, видишь ли, сладил себе охотничью
плоскодонку. И никто про это не знал, ни Господь, ни одна живая душа. Прихожу я к нему сегодня и
вижу, он сладил себе плоскодонку, да такую, что не грех сравнить с вечерней зарей.
- Уж какая она вышла, судить не мне, - говорит Петер, - но что это плоскодонка, могу
сказать смело.
- А на волне она как? Не хлюпает? - спрашиваю я. - Не валкая? Если перевеситься, не
плюхнешься в воду? Иначе это не плоскодонка, а корыто.
- Учитель, ты бы на нее посмотрел, - говорит Вальдемар. - Она крадется по воде, как скупой
к своим сундукам.
- Ты что, насмехаешься? - говорит Петер. - Ты что, видел, как я спускал ее на воду?
- Но глаза-то у меня есть, - ответствует Вальдемар, - зря, что ли, среди моих предков
выходец с Фюна. Петер, да это не плоскодонка, а Благодарение!
- Сядь, причетник! - говорит Кристиан и смаргивает. - Что ты завтра прочтешь?
- Справься у себя в псалтыре! Третье воскресенье Великого поста. Текст первый.
- Значит, отрывок из Луки о нечистом духе, - говорит Кристиан, рассиявшись, как
новехонький талер. - Это я помню, про третье великопостное воскресенье, об эту пору как раз
прилетает вальдшнеп.
- Бабьи сказки, - говорю я. - Другие вот уверяют, что вальдшнеп прилетает на Пасху.
- Право слово, вальдшнеп, он прилетает после того, как Христос изгонит нечистого духа.
- Чего ж он так редко показывается?
- Потому как таится, - поясняет Кристиан. - Все верно, стоит Христу изгнать нечистого духа,
и вальдшнеп тут как тут.
Но вот наконец и Эльна. Я заказываю пару бутербродов и перебираюсь на "чистую половину",
потому что сегодня вечером мне хочется побыть одному. Эльна заходит первой и включает свет. В
этой унылой комнате - в трактире их две - столы застелены скатертями в желтую клетку, пол
покрыт густым слоем лака, попахивает плесенью.
Свет бьет Эльне прямо в лицо. Черты у нее крупные, выражение - кислое. Еще более кислое,
чем обычно, и я говорю:
- Эльна, иди посиди со мной немножко, раз ты не очень занята.
И тут же думаю про себя: ну зачем тебе это? Ладно бы ты собирался помочь ей, но ведь тобою
движет всего лишь странническое желание присмотреться.
Подав на стол, Эльна усаживается напротив. Она светловолосая, полнотелая, с толстым
загривком. Ей уже за двадцать. Когда я начал учительствовать на острове, она ходила в последний
класс.
- Ты по-прежнему довольна своим местом?
- Да, - отвечает она, - довольна.
Я наслаждаюсь тем, что сижу здесь. Бездумно. Не ворочая мозгами. В Кутейной продолжают
толковать о плоскодонках и вальдшнепах. Кристиан говорит:
- Скажи на милость, причетник мне не поверил.
- А по-моему, Эльна, ты не очень довольна, - замечаю я.
- Еще бы мне быть довольной.
- Девочка моя, что случилось?
Ах ты черт! Думай, прежде чем сказать, одергиваю я себя мысленно. Иначе не оберешься
неприятностей, уж за этим-то дело не станет.
- Эльна, я вовсе не хочу вмешиваться.
Н-да. Ничего хуже я придумать не мог. Она сидит, хмуро уставясь в мою тарелку. Не
шелохнется. Но я чувствую, как у нее подступает к горлу.
- Я так ждала вас, ждала, что вы придете, - говорит она.
Вот как? Я продолжаю жевать, с бесстрастным видом. Допиваю пиво. На нее не смотрю. А то она
не выдержит. Когда говорят таким тоном, жди ливня. Где наболело, там не тронь!
- У меня будет ребенок.
- Вон оно что.
- Вы ведь знаете!
- Девочка моя, откуда же?
- Да нет, это я сморозила глупость. Потому что хожу и только об этом и думаю. Я никому еще
не говорила.
Я достаю, не спеша набиваю трубку. Это одна из трубок, что пролежали у меня в
неприкосновенности те несколько лет, когда приходилось довольствоваться бросовым табаком.
- Меня все тошнило и тошнило. Сперва я не хотела в это верить. Но пришлось. А рассказать
было некому.
Я разжигаю трубку. Тяну время. Сейчас нужно быть начеку. Если я посмотрю на нее, она не
выдержит. Она уже на грани. Это как с пластами рыхлого снега в горах. Одно помавание птичьего
крыла, и в бездну сорвется лавина.
- Я жду в середине октября, - говорит она.
- В середине октября, значит.
- Но я совсем не такая, - произносит она сдавленным голосом.
- Я знаю.
- Тут много их перебывало, которые хотели бы, но я...
- Знаю, моя девочка, знаю.
Ну вот, трубка моя взяла и погасла. Уж не залежались ли эти трубки? Они прямо как неживые.
- Разве ты виноват, если полюбил кого-то?
- Конечно же нет.
- Многие были не прочь... со мной. Но никто из них не любил меня по-настоящему. Никто.
- Девочка моя, может, ты просто не догадываешься.
- Да нет, так оно и есть. Я некрасивая. Непривлекательная. Не то что некоторые. А теперь все
будут перемывать мне косточки и тыкать пальцами. Трактирная девка! Чего от нее ждать!
- Только те, кто тебя не знает, Эльна. А вспомни-ка, как было с Аннемари. Она родила Томика.
Ну посудачили об этом, так перестали же. Зато теперь у нее есть Томик.
- Так то Аннемари! - ощетинилась Эльна. - Ну еще бы! Она ведь вам нравится?
- Да. А ты ее недолюбливаешь. Почему?
- Может, и долюбливаю, - ответила она строптиво. Но из сердца ее ключом брызнула
ненависть. Ненависть к девушке, которая красивее и лучше устроена. Да, ненависть эта разъедает
глаза почище соленой влаги.
Открылась и со стуком захлопнулась входная дверь. Явился еще один посетитель и крикнул
Эльну.
- Иду! - недовольно отозвалась она. Однако не тронулась с места.
Помолчав, она сказала:
- Поймите, я знала, что этим кончится. Я всегда это знала.
- Давай-ка поживем и посмотрим, как оно будет.
Она подняла голову, поглядела на меня. Широкое ее, хмурое лицо было слегка оплывшее, в
пятнах. Глаза - водянистые, чересчур светлые. Но была в них и капелька загадочности, и скрытая
милота, самая капелька. Эльна как терновая ягода, которую еще не прихватило морозом.
Она знала, что все так кончится, говорит она. А я уверен в обратном. Да, детство у Эльны было
безрадостное, мать свою она видела редко, воспитывалась у стариков. Да, Эльна - отнюдь не
солнечное дитя. У нее такой угрюмый, сердитый вид, что она ни в ком не вызывает сочувствия,
желания обогреть, защитить. Но ведь наверняка же она о чем-то мечтала. Она носит под сердцем чейто
плод. Она убеждена, что всегда верила в свою злую судьбу. Но это оттого, что сейчас ей так плохо.
Ее злосчастье разбухает, раздувается во всю комнату. А я накидываю на него узду из легковесных,
холодноватых и трезвых слов.
Эльна - вот кто подлинно человек на земле, думаю я.
- Причетник не поверил! - делится Кристиан с новоприбывшим. Я слышу, Кристиан
раззадорился. Охочий до словопрений, он оказался в родной стихии, и подогрел его я. - Так-таки и
не поверил, что вальдшнеп прилетает после того, как Христос изгонит нечистого духа!
Все смеются. С этими людьми можно ладить. Они со мной считаются, а в случае чего я за себя
постою. Мне по плечу многое из того, что спорится у них в руках, ну а что до причетниковых
чудачеств и слабостей, по мнению Кристиана, да и остальных, причетника это даже красит. Само
собой, есть на острове люди, которые предпочли бы школьного учителя более твердых правил, и в
общем-то я с ними согласен, но многие принимают причетника таким, каков он есть. При этой мысли
я и сам начинаю раздуваться и помаленьку расти на стуле.
Я сижу и удерживаю Эльну. Оплетаю ее легковесными словесами. Вот она сидит, молодая
глыбина и подлинный человек. Она забеременела, и в ней пробудилась неукротимость. Одно
неловкое движение, неприметный толчок, и она пойдет утопится в море. Или же отдастся первому
встречному. Она несчастна и стоит сейчас перед лицом еще большего несчастья. Чтобы обуздать ее,
надо обладать поистине геркулесовой силой. А я воздействую на нее силой своего холодного разума.
Удерживаю ничего не значащими, скучными фразами. Это все, на что я способен. Будь во мне
немного тепла, я бы взял ее за руку и сказал: "Поплачь, моя маленькая".
- Загляни ко мне как-нибудь, если у тебя появится такое желание, - говорю я.
- Спасибо.
Мало тебе неприятностей, теперь вдобавок еще и это! - подумал я, ступив за порог трактира, в
поясневшую тьму: только-только взошла и просвечивала сквозь слоистые облака луна. Эльна не
сказала, кто этот парень, так что ей предстоит прийти ко мне и выложить все до конца.
У причала, накренясь всяк на свой бок, зимовали затертые льдом боты и катера. Другие
громоздились на берегу будто седые чудовища древности, Левиафан и Нидхёгг*. Сверкающие
ледяные наросты на сваленных ящиках, сваях и настиле причала подтаяли. Я отколупнул несколько
сосулек и одну за другой стал кидать на ледяное поле - переламываясь, они со звоном разлетались в
разные стороны.
* Нидхёгг - в скандинавской мифологии змей (или дракон), подгрызающий один из трех корней
ясеня Иггдрасиль - мирового древа, древа жизни и судьбы.
У смотрителя маяка в двух комнатах горел свет, но занавески были задернуты. Я слышал говор и
смех, однако голосов разобрать не мог. Значит, тебе, Аннемари, понадобилась некая цепочка? А для
чего? Для пущего блеска? Ну нет, сейчас я склонен отдать эту цепочку другой. Некоей девушке из
трактира. Вот так-то.
Когда я вернулся домой и затопил печь, вино меня уже не отвращало. Я откупорил бутылку.
Пигро поглядывал на меня из своего ящика виноватыми глазами и вилял хвостом. Этот паршивец,
как и следовало ждать, забрался на мое любимое кресло, ну и насвинячил, конечно.
Я раскрыл старый псалтырь и, отыскав завтрашний текст, прочел о бесе, который был изгнан из
немого. И о том, что дом, разделившийся сам в себе, падет. И об изгнанном нечистом духе, что
блуждает по безводным местам, ищя покоя, и не находит. И вот он возвращается в дом свой, откуда
вышел, в человека, - и находит его выметенным и убранным. Тогда нечистый дух "идет и берет с
собою семь других духов, злейших себя, и вошедши живут там; и бывает для человека того
последнее хуже первого".
Я посмотрел на пса, который все еще вилял хвостом, и сказал:
- Да, Пигро, то, что последнее хуже первого, это мне понятно. Но я не представляю, что будет
завтра утром.
Я сел и занялся ружьями, обтер как следует, стал прочищать. И тут Пигро завозился у себя в
ящике и никак не мог успокоиться.
А около часу ночи с моря донесся протяжный вой, он словно обложил все небо, от края до края.
То была первая повестка.
Я замер. В елях за садом шумел ветер.
Я отворил окно, и меня хлестнуло по лицу занавеской. Сперва как будто бы все примолкло. Но
чуть погодя заслышался отдаленный гул. Он словно шел из глубинных недр. Из подземных скважин.
Когда мы с Пигро полем сбежали к Горке, во многих домах вспыхнули огоньки. Однако на Горку
никто не поднялся. В тусклом свете луны я видел уходящее вдаль, испещренное темными пятнами
ледяное поле. Но разглядеть, что же там происходит, не мог. То и дело ненадолго стихало, слышно
было только, как свистит ветер. Потом раздался оглушительный треск, точно вдалеке обдирали
исполинскую камбалу. Потом - подземный удар, раскаты которого унеслись к Вой-острову. И
далекое клокотанье вод. А под конец на западе заголосили птицы.
Помнится, в тот раз мы точно так же стояли на Горке и смотрели на море.
- Он стеснялся брать меня под руку, - сказала Аннемари.
- Кто?
- Олуф.
Странно, что она говорит об этом, подумал я. Олуф сейчас или отчаянно борется с волнами, или
уже канул на дно.
Вдвоем с Нильсом они вышли в бурю под парусом. Зачем? Не они первые. Зачем молодость
швыряется жизнью? Чтобы оставить по себе легенду. Они спустили ялик на воду прежде, чем их
успели - или хотя бы попытались - остановить. Вразумить. А это было проще простого. Скажи
кто-нибудь Нильсу: "Послушай, Герда уже начала шить наволочки!" - и он бы опомнился. А Олуфу
надо было сказать: "Послушай, ведь Аннемари ждет ребенка". И правда, согласился бы он. И бросил
эту затею.
Но никто им ничего не сказал. Их манила легенда. Вот они и пустились в море. Сноровки обоим
было не занимать. Мы стояли кучкой и смотрели вслед. Ялик шел с большим креном, и они
вывесились за борт, чтоб его выровнять. Их уносило все дальше и дальше. К Колокольной Яме. А нас
здесь стояла небольшая кучка. Помню, был Эрик, Маленький, чернявый. Тот самый, что подорвался
на мине.
И вот они уже скрылись из виду. А мы все смотрим и смотрим.
- Нет! - вырвалось вдруг у Эрика.
И этим все было сказано. Мы спустились вниз, я - по одной тропинке, он - по другой. Из дому
я позвонил на маяк, чтобы они дали в порт телеграмму. Потом я подумал про Аннемари и отправился
в лавку. По дороге узнал от одного парня, что Эрик с Робертом и двумя младшими сыновьями
Роберта вышли в море на катере. А старшему сыну Роберт велел возвращаться домой. Кто-то должен
остаться. В живых. Сын пришел домой - и грохнулся на кровать. Уставился в потолок.
Аннемари в ту пору была беременна Томиком. Когда она об этом объявила, в доме лавочника
поселилась скорбь. Да, там скорбели и стенали. Правда, в отсутствие Аннемари - родители ее
побаивались. А она очень хотела ребенка. В ту пору.
Я застал Аннемари на кухне, где она помогала матери. Та растерянно закудахтала, стала
всплескивать руками. Со стороны казалось, что она переживает больше, чем дочь. У Аннемари лишь
съежилось лицо, а так по ней ничего не было видно. Она надела пальто - дело было в апреле,
холодно, шторм - и пошла со мной. Фру Хёст проводила нас на крыльцо, не переставая причитать и
кудахтать. Когда мы отошли на порядочное расстояние и мать нас уже не видела, тогда только
Аннемари дала себе волю. Правда, заплакала она устало и тихо. Мы идем, и вдруг она говорит:
- Он стеснялся брать меня под руку.
- Кто?
- Олуф. Он не хотел ходить под руку. Только за руку, да и то когда рядом никого не было. -
Говорит, а сама крепко за меня держится.
Я похолодел, мне стало не по себе. "Не хотел!" - это же прошедшее время. Мы еще ничего не
знаем наверное, а Олуф списан уже, сброшен со счетов. И тут мне начали припоминаться
подробности, свидетельствующие о том, что Аннемари присущ некоторый цинизм. Однажды,
например, она сидела у меня после обеда, сидела и вязала распашонку для маленького. Подержала ее
перед собой и говорит: "Гляди, Йоханнес, вот что разлучит Олуфа с матерью".
А может, я не так понял. Когда несчастлив, ищешь утешения в мелочах. То, что Олуф не хотел
брать ее под руку, сейчас, быть может, именно ей и дорого.
Внизу, на Горке, стояли две женщины. Высокая и полненькая.
- Нет, - сказала Аннемари, останавливаясь. И мы свернули с тропинки.
- Не знаю, Йоханнес... - начала было она и умолкла. Мы поглядели на Горку. Задувал такой
ветрище, что женщины стояли, сбочившись, подолы платьев тяжело стегали их по ногам. Им было
неспособно переговариваться, так далеко стояли они одна от другой. В просвет между ними
виднелись тучи и черный клок моря.
Мы сошли к Горке. И начали подниматься. Аннемари шла впереди меня, продираясь сквозь
малинник, нежно зеленеющий проклюнувшимися листьями. Полненькая была жена Роберта. Она
протянула Аннемари руку и слабо улыбнулась. А вторая даже не повернула головы. Это была Мария,
мать Олуфа.
Карен, жена Роберта, что-то сказала, но мы не разобрали слов - из-за ветра. Нам пришлось к ней
нагнуться.
- Считай, они уж в открытом море! - прокричала она, улыбаясь.
Но я видел, они всего лишь на полпути. А потом катер и вовсе затерялся среди валов.
Мария глянула на меня и холодно поздоровалась. Аннемари она словно и не заметила. Тогда
Аннемари подошла к ней, положила ей руки на плечи и поцеловала в щеку. Мария приобняла
беременную девушку - и обе тут же разомкнули объятия.
Наблюдать эту принужденную сцену было тягостно. Я предвидел: независимо от того, в живых
Олуф или нет, отношения между двумя женщинами после этой встречи лучше не станут.
Высоко над нами неслись к востоку рваные тучи. Море пятналось бурунами, которые мчались с
запада. Море, оно пуще всего ярится, приняв очередную человеческую жертву. Немыслимо, чтобы
Олуф с Нильсом продержались так долго. Мы же видели, как швыряло катер, а ведь там были наши
лучшие кормщики.
Смерклось. Мария пошла домой. Одна. А мы втроем остались и увидели вскоре судовые огни и
бегающий луч прожектора. Это были спасатели. Но они довольно быстро свернули поиски.
Мы стояли. Плачущая девушка прильнула ко мне. Я вдруг почувствовал невыразимое
облегчение.
Я действительно помню или это игра моего воображения - что я был с Олуфом и Нильсом
перед тем, как они пустились в море, и ничего не сделал для того, чтобы остановить их?..
В эту субботнюю ночь я стоял на Горке и смотрел на черный фьорд, что с юга прорезал лед и
исполинским клювом тянулся к острову.
6
Итак, воскресным утром я прочитал в церкви отрывок о нечистом духе. Народу к службе
собралось гораздо больше, чем в последний раз. Вероятно, причиной тому - нетерпеливая весна.
Служба была краткой. Собственно говоря, я не знал, как прокомментировать этот мудреный
текст, и потому обошелся без комментариев.
Может быть, это самое лучшее, что я сделал за последнее время. То, что ничего не сказал. Ибо
кто я? Дилетант в вере. Ты конечно же захочешь узнать, Нафанаил, что я подразумеваю под этими
словами. Возможно, и неверующего, который уверовал в то, во что не верил. Короче, под этими
словами я подразумеваю: дилетант в вере!
А ты? Выметен ли ты и убран, Нафанаил?
Нам с тобой никуда друг от друга не деться. Во всяком случае, мне. Я - связан. То, что я
рассказываю, предназначается для твоего уха, Нафанаил. Однако я не желаю быть связанным
настолько, чтобы рассказывать тебе в угоду. Меня не покидает чувство, что ты ждешь от рассказчика
саморазоблачений. Признаний, которые дымятся, как горячие потроха. Заливаясь румянцем при виде
бренной своей оболочки...* Что, разве не так? Да, у тебя есть надо мною власть. Только знай меру. Не
подходи слишком близко!
* Из оды "К душе" И. Эвальда.
Но погляди-ка в окно! Видишь, кто сел на дерево? Севильский цирюльник. Скворушка. Солнце
навело на него ослепительный глянец. Он выпячивает радужную грудку, шея его раздувается,
длинные перья на ней топорщатся. Сейчас он исполнит нам арию.
Да, я не стал комментировать сегодняшний текст. А искушение, признаюсь, было. Опасное
искушение! Но сам посуди, что я мог сказать по поводу таких слов, как эти: "Когда нечистый дух
выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находя говорит: возвращусь в
дом мой, откуда вышел". Как тебе эти слова? Может ли, по-твоему, причетник с Песчаного острова
посягать на толкование столь дикого и странного образа? Нечистый дух, опальный, бездомный,
выдворенный из своего обиталища, сиречь человека, бредет еле волоча ноги по безводным местам,
где нечем утолить жажду, где ни росинки, ни зеленой былинки. Нафанаил, ты когда-нибудь
представлял себе нечистого духа страдальцем?
И вот несчастного духа одолевает тоска по дому, и он возвращается в дом свой. "И пришед
находит его выметенным и убранным; Тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя,
и вошедши живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого".
Как, по-твоему, мне следовало прокомментировать это, Нафанаил? Разумеется, я мог бы
напыжиться и сказать: "Будь на страже, мой чистый друг. Пусть это послужит тебе
предостережением. Тебе, кто полагает, что очистился от скверны. Кто поборол в себе неодолимое,
преступное желание, быть может. Кто чувствует себя выметенным и убранным. Берегись!"
А с другой стороны, все это прах и вздор. Текст этот шаток, стоит в него углубиться, и земля
уходит у тебя из-под ног.
Вчера - из-за того, что тронулся лед, - я полуночничал. А сегодня заспался. Встал с чугунной
головой. С онемелыми, будто проржавевшими членами. Вот когда начинаешь чувствовать свой
возраст и тебя продирает предощущение грядущих немощей. Я выпил - и понемногу воспрял. Но на
утреннюю прогулку к берегу времени уже не оставалось.
Мелкие напасти едва ли не худшие. Во-первых, заспался. Второпях одеваясь, обнаружил в
кармане старого пиджака письмо Нанны. Письмо Аннемари, я имею в виду. В котором она сообщает
Олуфу о разрыве. Мило перечеркивает прошлое. Письмо успело измяться и посереть, точно
пролежало в моем кармане целую вечность. Относись к этому полегче, с юмором! - посоветовал я
себе мысленно. Пролежи оно у тебя хоть до второго пришествия, содержание его не изменится. И
вообще, какое тебе до этого дело?
Все так, но я почувствовал себя постаревшим, меня охватила тревога. Письмо дало толчок
невеселым раздумьям. Что, если пролив уже вскрылся и паром придет сегодня? Что, если сегодня
вернется Олуф? Что тогда?
Утро положительно не задалось. Бреясь, я не на шутку порезался и никак не мог остановить
кровь.
- Вот ты и получил смертельную рану, Бальдр!* - сказал я себе.
* В скандинавской мифологии Бальдр - юный и светлый бог весны. О его гибели
рассказывается в "Младшей Эдде". Когда Бальдра стали мучить зловещие сны, мать его Фригг
заставила все сущее на земле поклясться, что Бальдру не причинят вреда. Боги забавлялись тем, что
пускали в него стрелы, бросали каменья, рубили его мечами, - все было ему нипочем. Тогда Локи,
хитрый и коварный бог огня, выведал у Фригг, что она не взяла клятвы с побега омелы. Сорвав этот
побег, он подбил слепого бога Хёда метнуть его в Бальдра и направил его руку. Бальдр был поражен
насмерть. "Так свершилось величайшее несчастье для богов и людей".
Кровь так и капала на пол. Зато когда я покончил с бритьем, настроение у меня поднялось.
Старики знали, что делали, прибегая к кровопусканию, - после него отлегает! Я стоял перед
зеркальцем для бритья и оптимистически размышлял о смерти. Почему ее нужно непременно
страшиться? Смерть - это отдохновение. Человек обретает пристанище. Никакой маяты, никакой
ответственности. Смерть мне по нраву, речет Сигват*, она не изменит. Что в сравнении с нею
грешный мир!
* Сигват сын Торвальда (ок. 995 - ок. 1045) - выдающийся исландский скальд.
Я стоял перед зеркальцем, которое отличается необыкновенным правдолюбием, и в памяти моей
словно приоткрылась щелка. Мне вспомнилось, над чем я задумывался в далекой юности. Когда мне
было восемнадцать - двадцать. О ту пору я нередко размышлял о смерти. Хладнокровно, всерьез.
Двадцать лет для многих - немалый возраст. Двадцатилетний юноша взыскует чистоты. Ну да, сам
он оступается то тут, то там, считает, что погряз в скверне. Но он взыскует истины и чистоты.
Человеку зрелому не понять ни того, ни другого. Зрелый знай талдычит о своем опыте. Глупец! Его
опыт всего-навсего означает, что он позабыл, насколько несведущ в самых что ни на есть важных
вещах. А вся его жизненная мудрость сводится к тому, что в намерениях своих и поступках он -
мелкий обманщик и лгун. Да, лгун. Совесть его не мучит, поскольку он уже не перестал замечать, что
лжет. Он уже не замечает великого противоречия жизни, которое доставляет юности и радость и
боль, наделяет ее мудростью и неведением одновременно. Двадцатилетний - несмышленнее
младенца и умудреннее старца. Он ровным счетом ничего не знает и знает обо всем на свете. От
светозарного, насыщенного мгновения его шарахает в черную пустоту и страх - и обратно. Он -
поверенный смерти.
- Вот что тебя погубит, Бальдр! - сказал я себе. Порез на подбородке все еще кровоточил.
Полотенце алело, как Даннеброг*.
* Даннеброг - датский национальный флаг, его цвета - красный и белый.
Я перечитывал ночью старинную трагедию Йоханнеса Эвальда "Смерть Бальдра"*. Отсюда,
Нафанаил, сии патетические рассуждения. Согласен, вещь отдает нафталином. Но все равно
впечатляет. Я читал ее под мухой, но это не мешало мне сознавать, какой у Эвальда могучий язык.
Удар за ударом он потрясал мое сердце. Поистине, в этом скрюченном пиите** жил юноша, суровый
и страдающий юноша. Согласен, выведенная им влюбленная парочка, Нинна и Готер, нагоняет скуку.
Этот Готер, король Лайре***, симпатяга, но нагоняет скуку. У нас таких Готеров пруд пруди.
* Йоханнес Эвальд (1743-1781) - датский поэт и драматург эпохи Просвещения. "Смерть
Бальдра" - одна из самых известных его трагедий.
** Эвальд с юности страдал ревматизмом и в последние годы был фактически прикован к
постели.
*** Лайре - современное название Хлейдра, древней столицы датских конунгов на острове
Зеландия.
Я залепил порез ватой и, заперев бедного Пигро, бодро отправился в церковь. Я выбрал
уединенную тропинку, которая огибает посадки с севера, - так оно ближе. Мне хотелось прийти
загодя и обдумать сегодняшний текст.
А пока я просто шел себе и поглядывал по сторонам. Погода стала заметно мягче - чуть выше
нуля, - но все равно промозглая. Весна умеет обдать холодом на свой, необузданный, лад. Я
представил себе, будто иду и смотрю на все глазами двадцатилетнего. И первое, что бросилось в
глаза, - чересчур яркий свет. Хотя над островом и курился тонкий туман, все окрест было затоплено
светом. Один из тех весенних дней, когда солнце появляется на небе, небрежно прикрывшись
сияющей пеленой. Пашня вблизи выглядела пористой, припухшей, безобразной. В канаве и
придорожной прошлогодней траве скопились мусор, тина, словом, всяческая грязь и слизь. По
обочинам одни кусты злобно топорщили почернелые ветки, другие слиплись в космы, походившие на
волосы утопленниц. А в тени корчилась, истекала талой кровью старуха зима. Все, на что ни падал
глаз, было непристойным, нечистым - беспощадный свет раздевал донага. Посреди этой мерзости
запустения улыбалась нежной порочной улыбкой одинокая фиалка. Мир пахнул дикими собаками и
отрытыми ямами с гнилой свеклой. Это - ощущение двадцатилетнего.
Ну а что же видит пожилой? Прежде всего он прислушивается. Он схватил уже крик зуйка на
берегу, уловил новое коле
...Закладка в соц.сетях
