Жанр: Драма
Золото собирается крупицами
..... Сайдеямал
посмотрела на сына, перевела взгляд на невестку и не выдержала:
- Что вы молчите? Что за черная кошка между вами пробежала?
Гульямал улыбнулась:
- Хисматулла молчит, что же мне говорить?
- А я думал, это ты язык проглотила, - неловко отшутился Хисматулла. - Ну, раз он на
месте, тогда все в порядке...
Напившись чаю, Сайдеямал ушла, а Гульямал принялась хлопотать по дому: вымыла и
поставила сушить чашки, сбила масло из собранной за два дня сметаны, развела огонь в чувале,
зарезала курицу, выпотрошила ее и опустила в казан... Хисматулла уже спал, а она все
продолжала возиться у чувала, тихонько мурлыкая себе под нос и поглядывая на спящего.
Наконец, устав, она присела к нему на нары и осторожно, чтобы Хисматулла не проснулся,
погладила его по голове, провела ладонью по лицу, вздохнула:
- Почему ты меня не любишь?.. Ну, почему?.. Хисматулла беспокойно заворочался, и
она поспешила отойти к своим нарам...
Чуть свет Гульямал снова поднялась и по привычке сразу поглядела в ту сторону, где спал
Хисматулла. Нары были пусты. Ушел... - подумала Гульямал. - Аллах, я же умру без него!
Она поднялась и скорее взялась за работу, чтобы отогнать дурные мысли. Замесила тесто в
деревянной кадке, раскатала на доске большие, размером со сковороду, лепешки, затем
размешала щипцами в чувале дымящиеся головешки, сгребла угли, положила лепешки на
очищенное место и покрыла их горячей золой. Зола, как вода, разлилась по тесту.
- Какая горячая! - удивилась, входя, Сайдеямал.
- Что? - переспросила Гульямал, накладывая сверху угли.
- Говорю, зола у тебя горячая! Когда, бывало, ляжет зола вот так па лепешки, отец
Хисматуллы говорил: "Какая горячая!.." -Она помол чала, пригладила платок на голове и
спросила опять: - Ты, девка, что, гостей созываешь?
- Нет... - Гульямал вытерла рукавом вспотевшее лицо и улыбнулась: - На дорогу
твоему сыну готовлю, он ведь завтра на прииск собирался?..
- Ну, давай, я тебе хоть помогу, - сказала Сайдеямал.
Они проворно вымыли нары, развели мел в жестяной банке, побелили чувал. Поглядывая
на невестку, Сайдеямал видела, как грустно ее лицо.
- А ты не видела на улице своего сына? - вдруг спросила Гульямал.
- Нет. А разве он не сказал тебе, куда идет?
- Что говорить? Я и без того знаю, к Нафисе пошел... - силясь улыбнуться, сказала
Гульямал. - Не может он ее забыть!
- А ты бы заставила... - тихо ответила старушка.
- Значит, вы не против, мама, если б Хисмат на мне женился?
- Конечно, не против! Как ты могла поду мать, доченька, что я против? Ведь и по
обычаю он должен был это сделать, только вот не так он чтит обычаи дедов, как мне хотелось
бы... А уж я сама только и думаю о том, чтоб вы были вместе!
- Правда? - Гульямал счастливо улыбнулась, но тут же лицо ее помрачнело, и она
сказала, тяжело вздыхая: - Не любит он меня... Чего я только не делала, мама! И чаем
вороженым его поила, все равно не подействовало... Уж если кто не любит, ничем не
заставишь!
- Чаем? Смотри у меня, еще отравишь его какой-нибудь нечистью! Погоди, дай срок,
полю бит, - притворно сердито сказала Сайдеямал и добавила серьезно: - Куда ж он ушел?
Темно уже... Может, выйдешь, поглядишь?
Гульямал, будто только этого и ждала, наспех накинула камзол и выскочила из дому.
Сайдеямал улыбнулась: "Эх, и я, когда молодая была, вот так же за своим Хуснутдином
бегала..." Она вздохнула, вынула из чувала лепешки, ладонью стряхнула с них золу и обтерла
тряпкой. В доме вкусно запахло свежевыпеченным хлебом. Скоро во дворе послышался скрип
снега под чьими-то легкими, быстрыми шагами; вбежала, запыхавшись, Гульямал, и морозом
пахнуло из дверей.
- Идет! - сказала Гульямал, торопливо вешая камзол на стену и усаживаясь рядом.
- Где же он был?
- У Хайретдиновых. - Гульямал потерла красные. от мороза щеки, сложила ладони
вместе и стала дышать в них, отогревая. - Фатхия-енга его не впустила, сказала, что
Хажисултан у них сидит; не то еще что, не разобрала толком, что она там говорила. Она с
палкой была и кричала что-то!
- Не ударила? - встревожилась Сайдеямал.
- Нет, грозила только...
Мать вздохнула, и снег во дворе опять заскрипел, на этот раз под грузными шагами.
Хисматулла вошел в дом, опустив голову, и, не раздеваясь, сел на нары. Гульямал забегала по
дому, собирая на стол.
- Почему не раздеваешься или опять куда собрался? Голова болит? - спросила
Сайдеямал.
- Да, сейчас пойду, - мрачно ответил Хисматулла.
- Куда? - в один голос спросили мать и Гульямал.
- На прииск.
- Нет, все-таки ты сумасшедший!-сердито сказала мать. - Что это за разговоры?
Погляди, что творится на улице - ветер, мороз! Тебя что, гонят отсюда? Так нельзя, сынок, ни
меня не уважаешь, ни енгу свою! Смотри, как она старалась, сколько наварила, стол накрыла,
мы ведь тебя ждали!
Сайдеямал помогла сыну раздеться и усадила ужинать. После ужина Гульямал
приготовила Хисматулле постель, улеглась сама на другом конце нар. Сайдеямал уложили на
лавку за чувалом. Гульямал погасила огонь. Все трое молчали, и эта гнетущая тишина,
казалось, была так тяжела, что давила на плечи. Перекинувшись несколькими словами,
Сайдеямал и Хисматулла снова замолкли и, видимо, уснули, а Гульямал уткнулась в подушку и
беззвучно заплакала. "Почему я такая несчастная? - думала она. - Завтра он уйдет, и меня
начнет есть тоска. О аллах, помоги мне стерпеть эту муку! Лучше бы он лежал больной у меня
на нарах и не помнил себя, тогда я могла бы быть с ним рядом и спать на одних нарах,
прижавшись так тесно, как будто мы одно целое! Не могу больше одна, не могу!.."
21
Добравшись до прииска, Хисматулла сразу отправился к конторе. Стремясь скорее
попасть в тепло после долгой, холодной дороги, он рванул дверь, ведущую в коридор, и
постучался в комнату, где сидел обычно штейгер. Ему никто не ответил. Хисматулла подергал
дверь, она была заперта. Две другие двери тоже были закрыты. Хисматулла вышел на крыльцо
и увидел пожилого старателя, понуро сидевшего на ступеньках.
- Ты, браток, чего здесь делаешь? - смерив его взглядом с головы до ног, спросил
старатель.
- Так... - неприязненно ответил Хисматулла: ему не понравилось, что его так
пристально разглядывают.
- Знаю, что так, - старатель усмехнулся. - Дело-то у тебя какое?
- У меня? Мне хозяина надо, на работу хо чу наняться! - сказал Хисматулла с вызовом.
Старатель махнул рукой. У него, было обросшее жесткой седой щетиной лицо, у губ
лежали глубокие, усталые складки, и Хисматулле стало стыдно, что он так невежливо говорит
со старым человеком.
- Я тоже за работой. - Старатель вздохнул и, передернув плечами от холода, затянул
поту же пояс поверх телогрейки. Телогрейка была худая, из дыр ее клочьями торчала вата. -
Черт знает что здесь у них творится! Никакого порядка... При старом управляющем такого не
было!
- Как? - изумился Хисматулла. - А где же этот, как его? Ну, в золотых очках!..
- Аркашка-то? - Старатель скрутил толстую козью ножку, не торопясь разжег ее,
закашлялся, поперхнувшись дымом, вытер сухой темной ладонью заблестевшие глаза. - Его
уж тут, почитай, с месяц как нету... Не слыхал разве? И хозяин другой, весь прииск у
Галиахмета- бая сразу купил, управляющего своего поставил, штейгера сменил, одного только
немца оставил...
- А кто же теперь?..
- Управляющий? Накышев, говорят, но фамилии, а штейгер - Сабитов, свой,
мусульманин, стало быть. Сам-то я их не видел, да только сдается мне, что мусульмане своих в
обиду не да дут, а как ты думаешь?..
- Не знаю... - ответил Хисматулла.
- Да... - продолжал старатель. - Вот прежний-то, Аркашка, в разведку брал, а потом
всех сразу и выгнал! С тех пор без работы хожу... Куда зимой идти? В артель не возьмут, а
одному мыть - не лето, вишь, амуниция? - Он показал на телогрейку. - Такие дела, хоть бы
научиться травой да ветками, как коза, перебиваться, то-то хорошо стало бы! И хлопот себе
никаких - ни работы, ни черта!..
- А на новом участке кто хозяином, старый управляющий?
- Как бы не так! Новый, Рамиев, все те земли скупил у Галиахмета еще до того, как
золото нашли!
- Как?
- А вот так! Ты сам-то откуда, часом, не из Сакмаева?
- Оттуда...
- Ну, тогда знаешь, стало быть, живет там у вас такой Хайретдин? Он место нашел, а
Галиахмет ему за это много денег заплатил...
- Это вранье!
- За что купил, за то и продаю! - вспылил старатель. - Что ты меня перебиваешь? Если
знаешь сам лучше, может, мне расскажешь? - И добавил уже спокойнее, видя, что Хисматулла
покраснел и опустил голову: - Галиахмет у того человека бумагу взял, а старый управляющий
хотел новому доказать, что это его земля, понял? Идем сядем, а то в ногах правды нету...
Они стряхнули снег с лежавшего поблизости бревна и сели рядом. Старатель опять
свернул козью ножку из старой, пожелтевшей бумаги, высек огонь и закурил.
На дороге показался парень, он шел к конторе, держа что-то в руках, и скоро стало видно,
что он несет хомут, уздечку и поперечник.
- Эй, Зинатулла! - окликнул его старатель. - Зазнался?
Парень вразвалку подошел к бревну:
- Сайфетдин-агай! А я иду и думаю, кто бы это мог быть?
- В конюхи нанялся?
- За конторскими лошадьми, агай!
- Все норовишь поближе к начальству, - усмехнулся старатель. - Смотри, когда сам
начальником будешь, передо мной носа не задирай!
- Зачем смеешься?.. - обиделся конюх.
- Ну, с тобой уж и пошутить нельзя, Зинатулла! Какой ты вспыльчивый. - Сайфетдин
рассмеялся. - Давно здесь?
- Порядком уже... А ты все на золоте работаешь?
- Да вот пришел, может, дадут работу. Как говорится, у нового хозяина и рубль новый!
- У кого ж ты просишь? Новый-то в Оренбург укатил!
- Когда? - вскочил Сайфетдин.
- Да дня три будет.
- Ах, я дурак! - старатель с досадой хлопнул себя по лбу. - Старый дурень! И хожу, и
хожу каждый день, нет того, чтобы спросить! - Он смял и выбросил папироску.
Старые знакомые разговорились. Хисматулла не вмешивался в их разговор, только время
от времени вставал и начинал размахивать руками, чтобы согреться. Сайфетдин и Зинатулла
говорили о приисковых делах, о ссоре старого хозяина с новым, о том, как уехал старый
управляющий... Скоро конюх ушел.
- Вишь как! - Сайфетдин обернулся к Хисматулле и хмыкнул. - Мы спины гнули,
чтоб золото найти, а Закиров не гнул, а подцепил! Уж как он перед Аркашкой хвостом вилял,
всегда на задних лапках: "Аркадий Васильевич, вы!.. Аркадий Васильевич, ах!" - а потом -
хвать!-и ограбил! Вот, должно быть, Аркаша наплакался! Да он все равно, небось, в накладе
не остался, что-нибудь да унес за пазухой... - Сайфетдин прищурился: - А ты что молчишь,
ни слова не скажешь?
- А что говорить? Меня это не касается...
- Не касается? Ну-ну! А мороз-то хоть тебя касается? Смотри, как он тебе уши оттрепал,
все красные! - хохотнул Сайфетдин. - Пойдем-ка пошукаем в бараках, надо место на ночь
найти, не в сугробе же устраиваться... Пойдешь со мной утром в старом отвале мыть?
- А как?.. Ведь управляющего нет, кто нам разрешит?
- Ничего, мы пока без разрешения! - усмехнулся Сайфетдин. - Авось раз нет никого,
стало быть, и гнать некому! Вставай, а то в сосульку превратишься...
Рано утром Сайфетдин разбудил Хисматуллу, и они пришли к старому отвалу. Сайфетдин
сколотил из трех досок желоб, настелил сверху прутья и сказал, не оборачиваясь:
- Вот эти прутья для того, чтобы удержать золото, понял? Вода уносит гальку, камешки,
а золото застревает в прутьях, сейчас увидишь. - Он расколотил доской лед, установил у края
про руби желоб, закрепил его со всех сторон песком и пустил воду. Вода хлынула в желоб,
ударяясь о планки и прутья, брызгая во все стороны. - Это отвал старый, его уже мыли, стало
быть, ила тут больше нету, - продолжал Сайфетдин, следя за водой. - Видишь, песок, как
крупа, рассыпается? - Он взял на лопату и кинул в желоб. Чистая, звенящая маленькими
льдинками вода сразу замутилась, потом стала желтой и, наконец, бурой.
Сайфетдин обернулся.
- Слушай, а что это я тебе говорю? - сказал он. - Ты ведь тут небось не в первый раз,
а? Ну, говори, мыл уже?
- Приходилось... - смущенно ответил Хисматулла. Ему стало неловко оттого, что он
сразу не сказал об этом Сайфетдину, и получалось так, вроде бы он нарочно не сделал этого
вовремя, чтобы посмеяться над старателем. Хисматулла покраснел: - Я потому... Я не хотел...
Я думал, что нехорошо перебивать! - выпалил он.
- Я так и подумал, - удовлетворенно кивнул головой Сайфетдин. - Прочисти-ка это,
по смотрим, как ты умеешь работать! - И он пока зал на нижний конец желоба, где скопились
мел- кие камешки.
Хисматулла выбрал их из желоба и выбросил в яму за отвалом. Сайфетдин, следивший за
ним, похлопал его по плечу:
- Все правильно! Продолжай...
Скоро лед нарос на черенке лопаты, и она потяжелела. Поверхность желоба тоже
покрылась льдом. Лапти набухли от воды, от холодного ветра у Хисматуллы защипало колени.
Но Сайфетдин бросал в желоб лопату за лопатой широкими плавными взмахами, и парню стало
стыдно останавливаться, когда пожилой человек еще продолжает работать. Наконец Сайфетдин
убавил поток воды, раздвинул прутья и ладонью сгреб песок, оставшийся на дне. Маленькие
черные глазки его с надеждой высматривали золото среди гальки, песка и шлихов. Вдруг в
середине блеснула, как искорка, желтая крупинка. Негнущимися озябшими пальцами
Сайфетдин выловил ее, завернул в тряпицу, положил в карман и опять стал глядеть в желоб,
перебирая песок. Затем тяжело вздохнул и поднялся на ноги:
- Зря мучились... Эх, кабы не зима, а лето... Ну да что там, пошли!
- Куда?
- Туда же, куда и вчера...
Они вскинули на плечи лопаты, кайлы и пошли к баракам.
- Артель собрать надо, - говорил по дороге Сайфетдин. - Из таких вот, как мы, из тех,
что без работы сидят. Все полегче станет...
К вечеру ударил сильный мороз, и сидеть в заброшенном бараке, где они ночевали вчера,
стало невозможно. Сайфетдин и Хисматулла долго искали себе места в теплых бараках, но там
была такая теснота и давка, что и сидя нельзя было устроиться спать. Найдя все же барак
по-свободнее, Сайфетдин лег на земле поближе к печке, так как все нары, тянущиеся вдоль
стен, были заняты старателями. Железная печка была вся покрыта сушившимися лаптями,
катами и портянками, от них поднимался густой белый пар. В бараке было душно, и горло
спирало от неприятного запаха - и грязь, и пот, и еще бог знает что, - все смешалось в
тяжелом воздухе. Хисматулла, не найдя места возле печки, повесил лапти на деревянный
гвоздь, чтобы стекла вода, напихал в портянки сена и завернул в них ноги. Сайфетдин уже
дремал, прикорнув у нар.
Хисматулла лег рядом с ним, но не успел и заснуть, как почувствовал сильное жжение в
спине - клопы и блохи кишмя кишели в бараке, и Хисматулла около часа вертелся,
поворачиваясь с боку на бок, ожесточенно царапая то спину, то ногу. Лежавшие рядом с ним то
и дело просыпались от его возни и недовольно ворчали: "Расчесался! Не любишь блох, кати на
улицу!" - и Хисматулла пополз по пыльному полу ближе к дверям. У дверей хоть и дуло, но
клопы и блохи беспокоили меньше, однако и тут Хисматулла не смог уснуть. Мысли о Нафисе
не давали ему покоя..
"Так и не вышла ко мне, - думал он. - И Хажисултан к ней ходит... Мать говорит, греха
боится, не может никах нарушить... Как же раньше ничего не боялась? Эх, - стукнул он
кулаком в стену, - сам я виноват, что так случилось! Тянул все, тянул, надо было сразу ее
увезти!.. А теперь, конечно, она думает, что из-за того, что со мной убежать хотела, аллах
наказывает ее, ведь так и мулла говорил, - во всем себя винит, наверно! И в том, что отец
умер, и в том, что брат из дома ушел с этим курэзэ... Что же делать? Хоть бы увидеть ее,
поговорить!.. Чертова старуха, только и знает, что палкой размахивать! Мало ей того, что нашу
жизнь загубила! Не запри она Нафису в сарае, все могло быть по-другому..."
Хисматулла уснул лишь перед рассветом и скоро был разбужен шумом пробуждающегося
барака. Казалось, в бараке стало еще теснее, все толкались, собираясь на работу, наскоро
жевали на ходу сухари из мешочков, переругивались, разбирая каты и лапти. Через час барак
опустел, в нем остались только те, у кого не было работы. Они собрались у печки и молча
сидели, поворачиваясь к огню то спиной, то боком. Сайфетдин подошел к ним.
- Ребята, может, сходим в старые шахты, попробуем сами мыть? Все равно дела нету...
Старатели молчали. Потом один из них молча показал на свои рваные лапти:
- А с этим что делать? И есть там нечего... Какая работа без еды? Если бы хоть одежда
была или тепляк там стоял, тогда другое дело!
- Ну, так идемте к тем, у кого тепляки есть! - предложил Сайфетдин. - Хоть что-то за
работаем...
- Мало там таких оборванцев, как мы, толчется! - сказал один из, старателей, натягивая
на ноги не налезающие лапти. - Если б свой тепляк...
- Зимой всегда про тепляки говорим, а летом забываем, - добавил другой. - Вроде той
собаки, которая думает: "Дожить бы до лета, из костей дом построила бы!"
- Чем спорить попусту, айда на шахту! - вмешался Сайфетдин. - Хоть на ту, где
осенью рыть начали, вдруг там счастье наше лежит?
- А как подавать? Лошади-то нету, и тачки нет! Земля мерзлая, вода далеко, нет, я не
пойду! - заявил тот, что натягивал лапти.
- Нас же много! - возразил Сайфетдин. - Можно и на санках подвозить, шахта
неглубокая, да и озеро, по-моему, как следует не за мерзло, сделаем прорубь, воду по трубе
подведем, - убеждал он.
Скоро четверо старателей поднялись, чтобы идти с ним, пошел и Хисматулла.
Старатели освободили шахту, покрытую сверху жердями, поставили над ней ворот, чтобы
поднимать из ямы воду, и приделали корзину. Сайфетдин первым спустился в шахту.
Наступила очередь Хисматуллы. Он никогда еще до этого не спускался в шахту и, как только
корзина стала погружаться в темноту, почувствовал, что очень боится. Ухватившись за канат
обеими руками, он сел в корзину, поднял голову и увидел, как медленно плывет над головой,
уменьшаясь, белое пятно света, в котором еще можно было различить серые клочки облаков.
Корзина вдруг стала раскачиваться, ударяясь краями о бревенчатый сруб шахты, и Хисматулла
сразу вспомнил, как один из старателей наверху посоветовал ему высунуть одну ногу на
случай, если корзина зацепится, и тут же перебросил ее через плетеный край. Спустя некоторое
время снизу запахло спертым, застоялым воздухом, и корзина стукнулась дном о землю.
Ослабленный канат, скрутившись змейкой, улегся рядом с ней, неожиданно вздрогнул, как
живой, подпрыгнул, натянулся и в следующую минуту уже тащил пустую корзину вверх.
В шахте было сыро, но довольно тепло. Глаза Хисматуллы привыкли к темноте, он увидел
в стороне от ствола шахты, в одном из забоев, еле заметный огонек и двинулся навстречу.
Однако не успел он сделать и двух шагов, как сильно ударился головой о подхват. Искры
посыпались у него из глаз, и, вскрикнув, Хисматулла навзничь упал на землю.
- Сильно? - спросил подбежавший Сайфетдин. - Больно ушибся? Где? Прости, забыл
предупредить, чтобы ты шел, нагнувшись, не сердись...
Хисматулла встал, потирая растущую на лбу шишку:
- Ничего, агай... До свадьбы заживет!
- Ну и ладно! Иди за мной, не отставай.
Забой становился все уже, местами они шли, совсем согнувшись. Сайфетдин, подняв
свечу, осветил штрек и осмотрел его. Предохранявшие от обвала подхваты из бревен,
крепления и огнева от постоянной сырости покрылись грибками и плесенью. Сверху, звеня,
монотонно капала вода. Под ногами скользила глина. Дойдя до конца забоя, Сайфетдин поднес
к глазам кусок породы и растер его пальцами.
- Остатки кварцевой жилы, - важно сказал он, поглядывая на Хисматуллу. - Такие вот
как раз, когда размельчаются, становятся золотым песком...
- Откуда ты знаешь, агай?
- Поработаешь с мое на золоте, и не то уз наешь! Я начал, когда тобой еще и в
материнской утробе не пахло! Правда, нажиться я на этом деле не смог, хоть земля до сих пор
не при давила, и за то спасибо... - Сайфетдин взял кайлу, выкопал со дна забоя крупные
черные камни и приготовил место для креплений по бокам. Его пальцы проворно и легко
скользили по черенку кайлы. Он наполнил корзину породой, запрягся в тачку и потащил ее по
темному забою.
- А я? - крикнул ему вслед Хисматулла.
- Побудь пока тут, - глухо отозвался Сайфетдин.
Вернувшись, он с силой бросил об землю пустую корзину.
- Бери лопату! Пошли! Зря старались! - сказал он.
- А что случилось!
- Не отставай!
Поднявшись наверх, Хисматулла увидел мужчину высокого роста, разбиравшего насос по
частям. Мужчина был богато одет и сердито бурчал что-то себе под нос.
- Кто это? - шепотом спросил Хисматулла у одного из старателей.
- Это его шахта, - ответили ему.
Мужчина сбросил вниз насос и решетку и обернулся к старателям, кучкой стоявшим в
стороне.
- Уходите! - крикнул он. - Хотите, чтобы я позвал урядника? Вечно задарма все
получить хотите...
Понуро опустив головы, старатели вернулись в барак...
Отчаявшись получить работу на прииске Хисматулла решил вместе с другими
старателями отправиться в лес. Может быть, он сумеет на пяться там и хотя бы какое-то время
прокормиться. А то, гляди, и заработает немного и вышлет матери деньжат...
До деляны, где, по слухам, нужны были пильщики и дровосеки, они шли целый день. И
хот} Хисматулла с детских лет любил лес и вроде становился сильнее, стоило ему очутиться в
лес ной чаще и подышать смолистым ароматом, но сейчас он не испытывал никакой радости и
даже оживления. Лес, обступивший дорогу, был сумрачным, чужим, точно его заколдовали
злые и недобрые духи. И толстые сосны с надвинутым) на брови снежными шапками, и зябкие
осины редкими черными листьями, и дубы, шелестевшие шестью, и серые низкие облака,
проносившиеся, как дым, над верхушками деревьев, - все это было полно тревоги, таило
скрытую опасность. Ветер, налетавший с гор, бросал с маху холодные россыпи снега, бил в
лицо, и Хисматулла ежился и кутался в негреющее рванье.
Когда вступили на просеку с торчавшими пеньками, ветер утих и посыпал крупными
белыми хлопьями ленивый медлительный снег, и все старатели побелели. Идти стало тяжело, и
люди, месившие лаптями снег, тихо и беззлобно переругивались, но скоро замолчали, точно
хотели поберечь силы, шли размеренно - след в след.
Лишь к вечеру, в сумерках, запахло дымом костров, послышались голоса возчиков,
погонявших лошадей, стук топоров, затем, рассекая тишину, рухнуло, где-то поблизости
дерево, и Хисматулла засмеялся, радуясь, что скоро он будет в тепле, под крышей.
- А кто тут работает? Что за люди? - спросил он.
- Безлошадники, с Кэжэнского завода, - ответил Сайфетдин.
Теперь было уже слышно, как шаркают пилы, с треском валятся деревья, и, хотя
Хисматуллу окружал тот же лес, ему казалось, что здесь уже не так холодно, как было в пути.
Повалив дерево и очистив его от веток, лесорубы с помощью небольших слег складывали
бревна на расчищенную от снега и утоптанную площадку, звали подрядчика, и появлялся
маленький человечек в телогрейке, суетливо бегал с аршином, ставил зарубки. Лесорубы
делали передышку, дымили махрой, от их разогретых спин струился пар.
- Тут артелями сбиваются, чтоб легче было, - пояснил Сайфетдин. - Но для артели
нужна лошадь, а так туда и не суйся... А безлошадники все на своем горбу вывозят...
- Как это? - не понял Хисматулла.
- А вон видишь горку? Доволокут туда, сбросят вниз, а потом впрягаются сами в сани и
тащат...
Постояв немного, старатели разошлись кто куда. Хисматулла сунулся было к
безлошадникам, но они, окинув его хилую и нескладную фигуру, не приняли его к себе. Бродя
по участку, он натолкнулся на паренька, сидевшего на пеньке с пилой в руках.
- Ты один, что ли? - спросил Хисматулла.
- Да ну их, сволочей, - паренек сплюнул. - Как будто я виноват, что еще не вырос...
- А давай мы попробуем с тобой...
- А сдюжишь?
Они утоптали снег под высокой, сосной, подрубили ее с одного бока и начали пилить.
Поначалу все шло хорошо и легко - острые зубья пилы вгрызались в дерево, желтые
опилки брызгали с двух сторон, но чем пила глубже уходила в древесную мякоть, тем тяжелее
было ее тащить. Она часто застревала, гнулась и ныла тупым звуком, но Хисматулла, подражая
заправским лесорубам, подбадривая своего напарника, весело покрикивал:
- Тяни живей! Тяни быстрей...
Ему стало жарко от злости и лишних усилий, он остервенело дергал пилу, но чувствовал,
что уже выбивается из сил. Осталось допилить совсем немного, когда сосна затрещала
угрожающе, качнулась, какое-то время не двигалась, как бы раздумывая - падать или еще
повременить, потом, разрубая воздух свистящим ударом, грохнулась в сугроб, подняв облако
снежной пыли.
Хисматулла не понял, какая сила отбросила его в сторону, а когда поднялся, отряхивая
снег, то увидел своего напарника, побледневшего от страха.
- Ну чего ты?
- Чуть не убило, - просипел тот, словно еще не веря, что он чудом остался жив.
- А пила где?
- Вот, - он поднял и протянул два обломка пилы. - Что теперь будем делать?
Хисматулла чуть не заплакал от обиды, но, взглянув в растерянное и жалкое лицо
напарника, сжал зубы, нахмурился:
- Ладно, со всеми бывает, кто впервой... Бери топор!
Они обрубили ветки, очистили от коры ствол и не успели выбрать другое дерево, как
стемнело и нужно было идти на ночлег.
В рубленом, барачного вида балагане было тепло и сумрачно. Маленькая железная печка,
стоявшая посредине, и освещала балаган и обогревала, но тепло было только тем, кто
находился близко около нее. На длинном колене железной трубы, протянувшейся под
потолком, уже висели мокрые портянки, от них шел пар, и в воздухе круто замешивался запах
пота и давно не стиранных рубах.
Пристроившись на краешке нар, боясь, как бы его не согнали и с этого места, Хисматулла
прислушивался ко всему, приглядывался.
- Говорил я тебе, мусульманин - это мусульманин, он всегда поможет правоверному, -
с горячностью утверждал человек с острой козли ной бородкой своему соседу. - Кто оказался
прав?
Сосед его сидел к Хисматулле
...Закладка в соц.сетях
