Жанр: Драма
Золото собирается крупицами
...платой пришел, тебя ж тут за хозяина оставили!
- Какая еще расплата?
- Известно какая! Золотое место кто пока зал?
- Ну, ты...
- Вот и плати!
- Ишь ты, хочешь, чтобы тебе за одно и то же дело два раза платили?
- Как два раза?
- Водку пил - пил, мясо жрал - жрал, твой мальчишка одних конфет целый мешок
умял, это ведь все тоже денежек стоит, или ты думал, тебя тут даром кормили?
- Ах ты, сволочь! - Кулсубай схватил штейгера за плечи. - Лошадь, корову обещали,
душу вытрясу, пока не дашь!
- Да что ты, что ты! - забормотал Закиров. - Свихнулся? Я, что ли, тебе лошадь
обещал? Кто обещал, с того и спрашивай!
- Ну, подожди, - погрозил Кулсубай, - по плачешь ты еще у меня, все поплачете, и ты,
и управляющий! - и вышел из шалаша.
- А урядник на что? - вслед ему крикнул Закиров.
- Идем, Гайзулла, - сказал Кулсубай стоявшему возле шалаша мальчику. - Разве от
них добьешься чего? К вам пойдем, в деревню...
По лесу, утопая в сугробах, они добрели до дороги и пошли в Сакмаево. Голые деревья с
головы до пят были убраны снегом, резкий ветер вздымал столбики снежной пыли по
укатанной колее.
- Прыгай, дружок, прыгай, - говорил Кулсубай, - а то ноги отморозишь!
Впереди с дерева посыпались хлопья снега, и тут же протяжно крикнула сойка.
- Ну-ка, ну-ка, где она? - сказал, подходя, Кулсубай.
- Вон, - показал рукой Гайзулла, - какая красивая, голубая, с хохолком!
- А как же, птицы все красивые, не то что люди! Если бы наш штейгер в птичку
превратился, не птичка была бы, а целая свинья!
Когда впереди показался поселок, Гайзулла и Кулсубай двигались уже еле-еле, лица их
покраснели, мальчик едва переступал ногами, и перед воротами Кулсубаю пришлось
подхватить его на руки и самому внести в дом. Старенькая Фатхия, увидев их, всплеснула
руками и тут же стала хлопотать у чувала...
Уже через неделю Кулсубай понял, что в деревне ему не удержаться, не прожить. Никто
больше не звал его, чтобы помочь больному или роженице. "Не иначе как Нигматулла меня
охаял", - думал он.
На следующий день он пошел к Хажисултану-баю, но тот и на порог его не пустил.
- Разве ты не слышал, что говорит про тебя мулла? - крикнул он, не открывая ворот. -
Ты продал веру! На том свете тебя ждет ад, ад! Для мусульманина грех даже руку тебе подать!
- А Галиахмет-бай? Ведь и он живет среди русских, почему же его не ругает мулла?
- Про Галиахмета лучше молчи, неверная со бака, он тебе не чета! Посмотри на таких
же, как ты, с голым задом. На наших сакмаевских - кто из них ходит работать на прииск?
- Кто не ходит, а кто ходит!
- А кто ходит - тот враг, как и ты, таким у меня работы просить нечего! Иди отсюда,
пока цел, а то собаку спущу!
После этого случая Кулсубаю и Гайзулле не давали на улице прохода, кидали вслед камни
и куски навоза, кричали:
- Чужаки! Русским продались! Уходите от сюда!
Не в силах терпеть это, Кулсубай решил податься на завод.
- Может, Машу найду, - говорил он, собирая свой нехитрый скарб. - По крайней мере
хоть на кусок хлеба заработаю. А ты за сына не беспокойся, Фатхия, ему там хорошо будет...
Рано утром они вышли на дорогу. Гайзулла держался за рукав Кулсубая, так как за ночь
дорога заледенела, и он то и дело падал. Отойдя немного, мальчик оглянулся назад.
Толстая шапка снега покрывала крышу родного дома, из еле видневшейся трубы шел
слабый дымок. Постройки двора были разрушены, еще вчера Кулсубай и Гайзулла разломали
на доски и распилили последнюю стенку сарая, чтобы было чем старушке топить длинными
зимними вечерами чувал.
- Не горюй, дружок, - сказал Кулсубай, видя, как сморщилось лицо мальчика. - Мы
же не навсегда уходим, заработаем денег, приедем, еды привезем. Зульфие бусы купим!
Знаешь, как мать обрадуется!
К вечеру впереди показалось большое село. В свете заходящего солнца казалось, что оно
охвачено со всех сторон ярким пламенем, и красный расплавленный круг садится прямо в
середину, на крышу одного из домов.
- Что это за деревня? - спросил Гайзулла.
- Это не деревня, это Кэжэнский завод. Видишь, труба длинная, дым идет? Там чугун
варят, за двадцать верст на санях руду привозят. Таких заводов здесь пруд пруди! Ну, что
приуныл?
- Нога болит...
- Потерпи, теперь уж немного осталось Знаешь, сколько у меня на заводе знакомых? У
них и переночуем. - И, поглядев на осунувшееся лицо мальчика, добавил: - И поесть нам
дадут...
Они остановились у небольшого домика на краю поселка. У крыльца лаяла тощая собака,
по очереди поднимая то одну, то другую закоченевшую от стужи лапу. Кулсубай постучался. В
сенях что-то зазвенело, и мягкий женский голос спросил по-русски?
- Кто там?
- Это я, Костя! - ответил Кулсубай.
- Какой Костя?
- Не помнишь, Наташа-апай?
- А, Константин! Где ты пропадал?-обрадовано засмеялась светловолосая женщина,
открывая им дверь. - Проходите, проходите! Ого, а это кто? Костя, у тебя уже такой большой
сын?
- Нет, Наташа-апай, сиротка малай, такой же, как я...
- Ну, идите же, идите! Замерзли небось? Господи, стужа-то какая!
Войдя, Кулсубай снял камзол и подсел к печке. Гайзулла, боясь тронуться с места, так и
стоял, прислонившись к дверному косяку. Глаза его удивленно и испуганно пробегали по
комнате, то и дело останавливаясь на иконах, висевших в правом углу.
- А ты чего ждешь? - спросила Наташа. Она подошла к мальчику и взяла его за плечи:
- Ну? Так и будешь стоять? Давай-ка раздевайся!
Она сама сдернула с него полушубок, и Гайзулла с наслаждением прижался к горячему,
белому, пышущему жаром, пахнущему мелом боку печки и притих, продолжая разглядывать
комнату - полати, веревки, протянутые для белья, деревянную кровать у стены. "Все не так,
как у нас, - подумал он. - Вот если бы вместо кровати были нары, а вместо большой печки
маленький чувал, как было бы хорошо, совсем как дома! Нехорошо живут, не по-нашему! И
платье у нее без оборок..."
Тем временем Наташа хлопотала у жарко натопленной печи. Скоро она поставила на стол
пузатый коричневый горшок, доверху наполненный дымящейся картошкой, тарелку с
нарезанными кусочками сала, полкаравая хлеба, налила в граненые стаканы крепкий чай.
- Садитесь, - улыбнулась она Кулсубаю. - Угощайтесь, чем бог послал. Мужик вчера
деньги принес, вот и купили муки, сала, а картошка своя, слава богу...
- А где сам-то, Алексей Иванович? - спросил Кулсубай. Он обеими руками держал
кружку с горячим чаем и время от времени дул на него.
- Хозяин? Руду на завод возит.
- Давно не видал его. Придет сегодня, нет?
- И-и, куда там! - рассмеялась Наташа. - Он у меня домой только в конце недели
приходит! Да вы ешьте, ешьте! - Она -посмотрела на Гайзуллу, который сидел на лавке,
опустив глаза и не притрагиваясь к еде. - А ты чего не ешь? На-ка! - Она положила перед
ним несколько картофелин и придвинула ближе тарелку с салом. - Ишь какой худой... Тебя
как звать-то?
- Гайзулла, - ответил за мальчика Кулсубай.
- Ох, ну и имечко, у меня язык такое сказать не повернется! Ничего, по-нашему, стало
быть, Гриша будешь. Сынок мой года на два, на три постарше был бы, в прошлом году в
карьере камнем придавило, царство ему небесное!
Наталья перекрестилась, глаза ее заблестели! Подняв фартук, она крепко вытерла им лицо
и, как бы отгоняя горькие мысли, махнула рукой и обернулась к Кулсубаю:
- Ты-то, Константин, как, не женился еще?
- Как же, женился на вашей, на русской, Машей зовут! Богатея дочка... Год в лесу
прожили, только вылезли, тут нас цап-царап! - меня в Сибирь, а она где - не знаю...
- Ой, что ты дальше-то делать будешь, горемычная душа?
- А что делать, Наташа-апай, так и живу!
- Оставайся у нас, и мальчонка пусть живет!
- Спасибо, Наташа-апай, помню я твою доброту и как дружно мы все вместе жили, и
теперь бы у вас остался, да боюсь! Поймают, по головке не погладят, да и жену найти хочется!
Плохо мне без нее... - Кулсубай помолчал. - Эх, кабы ты знала, до чего надоело бродяжить,
так хочется на одном месте пожить, а вот...
- Да про тебя уж и забыли небось. - Наташа подперла щеку рукой и глядела на
Кулсубая ласково и жалостно.
- Как же, забыли! У тех, кто каждый день вволю жрет, память в брюхе сидит, никогда ни
чего не забывают! Мне бы Машу только найти, я б и носу сюда не казал... Уехали бы дальше,
на север, жили бы в маленькой деревне, а то и вовсе в лесу бы построились...
Гайзулла уже не слышал, как Кулсубай поднял его от печи и уложил на лавку, он давно
спал, разморенный едой и теплом, а Кулсубай и Наташа еще долго разговаривали при свете
керосиновой лампы с отбитым стеклянным колпаком. Уже за полночь Кулсубай забрался к
Гайзулле на теплую печь, но и там он уснул не сразу, а долго еще думал, ворочался с боку на
бок и тяжело вздыхал..
Утром Гайзулла проснулся от шлепанья босых ног по полу. Наташа в белой рубахе,
подбитой простым кружевом, с распущенной косой выбежала в сени. Тотчас там звякнул о
ведро ковшик, и послышались звуки льющейся воды. Гайзулла перевернулся на другой бок и
опять задремал. Сквозь сон мальчик слышал, как встает, потягиваясь, Кулсубай, негромкий
разговор, затем чья-то рука легонько потрясла его за плечо.
- Вставай, соня!-весело говорил Кулсубай. - Все на свете проспишь!
Гайзулла открыл глаза. Утреннее солнце заливало избу светом, желтые зайчики прыгали
по стенам, по дощатому полу, снег за окном искрился тысячью золотых крупинок. Наташа
хлопотала у печи, двигая ухватом. Кулсубай сидел на лавке у окна и натягивал сапоги. Солнце
пронизывало его бороду так, что казалось, видна была каждая волосинка. Гайзулла рассмеялся,
спрыгнул с печи и подбежал к Кулсубаю.
- Агай, мы здесь останемся?
- Нет, дружок, дальше пойдем. А тебе что, понравилось на русской печке спать? -
хохотнул Кулсубай.
- Понравилось, - ответил Гайзулла, опуская глаза.
- Ничего, еще наспишься! Здесь везде такие, в каждом доме! - Кулсубай натянул сапоги
и встал. - Ну, попьем чаю, и айда! Я говорю, пора нам....
Уходя, они долго оглядывались и махали рукой Наташе, которая, провожая их, вышла на
крыльцо. Она улыбалась и кричала что-то, но скоро уже не было слышно, что она кричит, а
потом дорога свернула, и скрылась за поворотом ласковая, светловолосая женщина в
накинутом на плечи полушубке, и маленький домик, и собака, вилявшая хвостом...
От дома к дому, от деревни к деревне ходили хромой мальчик и мужчина с черной
бородой. Гайзулла скоро привык к тому, что каждую ночь спал на новом месте, к тому, что
везде их встречали радушно, кормили, оставляли на ночь и часто просили Кулсубая пойти к
больному, заговорить боль, прогнать нечистую силу. Обычно Кулсубай оставлял мальчика у
хозяев и ходил по деревне сам. В каждом доме спрашивал он о своей жене, но никто не знал о
ней, и надежды найти ее становилось все меньше. Кулсубай приуныл, а Гайзулла все сильнее
скучал по дому и долгими зимними вечерами, сидя у печки, вспоминал мать, сестер, низенький
дом с покосившимися воротами, чувал, отбрасывающий яркие блики на лица сестер и матери,
хрупкую березку над могилой отца, знакомые деревенские улицы.
Однажды, когда они выходили из небольшой русской деревушки, их догнала старая
женщина в зипуне и валенках. Запыхавшись, еле переведя дух, она схватила Кулсубая за рукав
и, еще не в силах сказать что-нибудь, мотнула головой.
- Отдышись, тетушка, - сказал Кулсубай. - Куда торопишься? Я ж от тебя не бегу!
- Ты тот знахарь, что вчера ходил? - прерывистым хриплым голосом заговорила
наконец старуха.
- Ну, допустим, я.
- Ох, догнала, слава богу! Дочь у меня старшая захворала, сделай милость, помоги! Я
тебе заплачу, чем смогу...
Женщина привела их к большому дому с резными наличниками и деревянным подзором
вдоль крыши, суетливо распахнула дверь:
- Проходи, проходи! В жару лежит, уже не сколько дней...
Миновав большие стены, Кулсубай, не раздеваясь, вошел в избу, оставляя за собой талые
грязные следы. Больная лежала в углу, на деревянной кровати. У нее было желтое лицо,
большие голубые глаза ввалились. Не обращая внимания на вошедших, она негромко и
монотонно стонала, положив руки на живот.
- Катерина, лекарь пришел, - шепнула ей старуха.
На лице больной появилась страдальческая улыбка, она повернула голову и поглядела на
Кулсубая.
- Где болит? - спросил Кулсубай.
- Здесь, - тихо сказала Катерина и нажала на живот.
- Ясно. Теперь слушай внимательно - мой заговор поможет тебе, только если ты мне
поверишь, поняла? Если ты хоть чуть-чуть усомнишься, еще хуже заболеешь! Все, кого я лечу,
выздоравливают, и ты поправишься, только верь. Я говорю, пока буду читать молитву, думай
про себя: "Я поправлюсь, я поправлюсь". Поняла?
- Поняла, - слабо улыбнулась Катерина. - Я тебе верю...
- Ну вот и хорошо! - Кулсубай погладил бороду, возвел глаза к потоку и запел, на ходу
складывая слова в лад:
Поправляйся, не болей,
Девушка пригожая,
С женкой бедною моей
Ты немного схожая...
Знать бы, где она теперь,
Во какой сторонушке,
То ли плачет обо мне,
То ль забыла, женушка?
Раскачайте, раскачайте
Белую березоньку,
Ненаглядной с белых щечек
Оботрите слезоньки...
Гайзулла, стоявший у дверей, изумленно посмотрел на Кулсубая.
- Агай, нельзя обманывать, алла тебя накажет! - вдруг вырвалось у него.
Кулсубай даже не обернулся и продолжал напевать, шепча что-то и отплевываясь после
каждого куплета Катерина, глядя на него широко раскрытыми голубыми глазами, сначала
вздрагивала, потом порозовела и вздохнула.
Сел бай на коня и поехал в зеленя,
Там он с лошади упал и навек в земле пропал
Раз наелась я овсу во зеленом во лесу
И похвасталась, что вскоре жеребенка понесу!
Гайзулла не выдержал и громко рассмеялся, но Кулсубай, не меняя тона, пропел дальше:
Зря смеешься ты, дружок,
Запри-ка смех свой на замок,
А коль не можешь удержаться -
Иди на улицу смеяться!
Иди отсюда, не мешай,
А то получишь нагоняй!
Гайзулла тут же перестал смеяться и отвернулся к стене, а Кулсубай плюнул еще
несколько раз, встал и, глядя на больную, спросил:
- Ну как, полегчало?
- Спасибо, правда стало легче... Мама дай чего-нибудь холодненького, молочка, что
ли? - попросила женщина. Старушка облегченно пере крестилась и пошла за молоком.
- Что ж ты делаешь? - недовольно сказал Кулсубай, чуть только они вышли на
улицу. - Разве так можно? Чуть не испортил все! Больше никогда так не делай, понял?
- Ты сам, агай, говорил, что обманывать грех... - обиженно возразил Гайзулла.
- Так-то оно так... - Кулсубай почесал в затылке и некоторое время шел молча,
раздумывая. - Только ведь больше ничем не поможешь... Думаешь, мулла или настоящий
курэзэ знают больше меня?
- Все равно плохо. - Гайзулла отвернулся и смотрел теперь куда-то в сторону, лицо у
него было нахмурено, губы сжаты, и шагал он решительно, как взрослый, который
выговаривает маленькому за какую-то провинность. Кулсубай по краснел.
- Зря ты так говоришь, - опять начал он, откашлявшись. - Ведь эта женщина все равно
по правится...
- Как так? - Гайзулла даже остановился и смотрел на Кулсубая недоверчиво,
исподлобья.
- А человек так создан, дружок, ему обязательно нужно поверить, чтобы победить
болезнь! Я говорю, вот она мне поверила и теперь поправится, ты же видел, ей уже стало
лучше!
Гайзулла смотрел все так же недоверчиво.
- Ладно! - махнул рукой Кулсубай. - Под расти сначала, а потом уж суди, где правда,
а где ложь... Давай-ка закусим, что ли? Заморим червячка, я говорю! - Не дожидаясь ответа,
он вынул из мешка кусок хлеба и колбасу. - На-ко!
Гайзулла стал с аппетитом есть хлеб.
- Колбасы возьми! - с набитым ртом посоветовал Кулсубай. - Так вкуснее!
- В ней сало свиное, она нечистая, - брезгливо сморщился мальчик. - Грех есть
свинину, я сам слышал, как мулла говорил!
- Не говори так, дружок! Еда никогда не бывает грязной! Ты же ешь колбасу из конского
сала? Чем же свинья хуже лошади? Все одно - животина... Даже коран разрешает есть сало,
если ты голоден. Возьми! - он протянул Гайзулле колбасу. - Одним хлебом сыт не будешь...
Первый кусок Гайзулла проглотил через силу, не прожевав, давясь и все время думая, что
это еда грешников. Но уже второй не показался ему таким страшным, и, шагая, он сам не
заметил, как съел весь кусок.
- Ну, как? - с интересом спросил Кулсубай.
- Вкусно! - ответил мальчик. - Только ты правду говоришь, что это не грех?
- Не грех, не грех, в еде греха нету! - успокоил его Кулсубай.
Гайзулла улыбался, щеки его порозовели от еды и мороза, черные волосы мальчика
отросли с тех пор, как они ушли из деревни, и падали на лоб черным, блестящим чубом.
Гайзулла тряхнул головой и вприпрыжку, прихрамывая, побежал дальше.
- Не поскользнись! - крикнул Кулсубай. Гайзулла оглянулся, рассмеялся и побежал еще
быстрее, то и дело подскакивая на одной ноге.
20
Больше месяца Хисматулла не мог прийти в себя. У него была пробита голова и сломаны
два ребра, он кашлял кровью и метался на узких нарах. Сайдеямал сбилась с ног, ухаживая за
ним, и под конец свалилась сама.
Гульямал настояла, чтобы Хисматуллу перенесли к ней в дом. Теперь она уже не бегала,
как раньше, в гости к соседкам посудачить о деревенских делах, похудела так, что даже глаза
стали больше, посерьезнели Целыми днями просиживала она возле больного, то прикладывая к
его горячей голове мокрое полотенце, то принимая у себя знахарок, чтобы они своими
заговорами помогли парню. Даже за водой не ходила, а бежала, боясь хоть на минуту оставить
Хисматуллу одного! Только однажды она отлучилась надолго со двора, когда ходила просить
муллу прийти и почитать молитву над больным.
Выслушав ее, мулла презрительно оглядел с ног до головы.
- Раньше тебе не нужен был мулла, ты звенела косами и смеялась над ним! А теперь ты
не нужна мне, красавица! Как ты можешь просить меня, чтобы я шел к человеку, нарушившему
ко ран, продавшему нашу веру русским? Иди, иди от меня, нечистая!
Гульямал опустила голову:
- Я буду каждый день ходить в мечеть и молить за вас аллаха, пожалуйста, придите ко
мне! - прошептала она.
- Я же оказал тебе, женщина, в доме неверных и ноги моей не будет! - замахал руками
Гилман.
Плача, Гульямал вернулась домой. В тот же вечер у Хисматуллы началась лихорадка.
Стуча зубами, он с головой заворачивался в одеяло, и, не зная, чем помочь ему, Гульямал легла
рядом на нары и обняла его.
- Почему ты мерзнешь? - говорила она. - Ты же горячий, как печка! Ну, родной мой,
что ты дрожишь?
Гульямал прижималась к нему, чтобы согреть его своим теплом. Всю ночь она гладила
его, целовала, шептала ласковые слова. К утру Хисматулла уснул, и Гульямал заплакала от
жалости и любви к нему, глядя на осунувшееся бледное лицо с испариной на лбу.
С тех пор она уже почти не сходила с нар, лежа рядом с Хисматуллой. Даже когда
входила Сайдеямал, Гульямал не обращала на нее внимания, как будто в мире не существовало
никого, кроме нее самой и больного Хисматуллы. Парню как будто становилось легче. Он все
больше спал и только иногда вскрикивал и терял сознание. Однажды утром открыл глаза и,
хотя чувствовал, как он слаб, попытался поднять голову. Увидев в окне ярко блестевший на
солнце снег, он бессильно откинулся на подушки.
- Где я?
- Слава аллаху! - Гульямал подошла к нему и радостно улыбнулась. - Ты очнулся!
- Ты, енга?
- Да, ты у меня, твоя мать прихворнула, и я взяла тебя к себе...
- А почему снег? Сколько я лежу? Я ничего не помню...
- Самое главное, что ты пришел в себя! Не беспокойся, ты лежишь уже здесь целый
месяц. Сейчас я дам тебе поесть... Хочешь молочка? Вечером придет мать, то-то обрадуется!
- Спасибо. - Хисматулла закрыл глаза и добавил шепотом: - Мне стыдно...
- Дурачок! Я же люблю тебя, кого ты стыдишься?
- Нелегко пришлось тебе со мной... Гульямал промолчала. По-своему поняв ее
молчание, Хисматулла продолжал:
- Ради аллаха, не сердись, ведь я уже при шел в себя и больше не буду тебя беспокоить!
Завтра пойду опять на прииск, как только заработаю - за все с тобой расплачусь...
- Эх, кайнеш, кайнеш. - Гульямал закрыла передником лицо и выбежала из дому.
Спустя час пришла Сайдеямал. Увидев, что сын пришел в себя, она так обрадовалась, что
за-, плакала, по-детски всхлипывая, прижалась к его плечу.
- Ну что ты, мама! Ведь все уже хорошо...
- Не буду, не буду, - мать отерла слезы сухонькой ладонью и огляделась: - А где
Гульямал?
- Не знаю...
Сайдеямал, хотя и знала, что сыну не нравится Гульямал, лелеяла в душе мысль о том,
чтобы сноха и сын жили вместе. Что ни говори, а у Гульямал и скотина есть, и хозяйство, да и
молода она еще: Что из того, что вдова? Разве двадцатидвухлетнюю женщину можно считать
старухой? Всего на три года старше Хисматул-лы... К тому же по обычаю полагается: когда
умирает старший брат, младший должен жениться на его жене, а не отдавать ее на сторону! И
собой хороша, и одета лучше всех, чем не жена? Что ему еще надо? И добрая, всегда помочь
готова, - думала мать, но, не желая огорчать сына, ничего не сказала ему.
Хисматулла тем временем наблюдал, как она хлопочет в доме - разжигает огонь под
казаном, выливает остатки воды из самовара, вытряхивает пепел, вытаскивает из-за чувала
коромысло.
- Ты что, за водой собралась?
- В ведрах мало для самовара, надо сходить...
Хисматулла поглядел на постаревшую, сгорбленную мать, на ее худую спину и большие
ведра, достающие ей до колен, и скинул ноги с нар:
- Эсей, я сам схожу! Тебе тяжело, - но го лова у него тут же закружилась, и пол
ходуном заходил под ногами.
- С ума. сошел! - подхватила его мать. - Разве так можно? Лежи, лежи,
поправляйся! - Она вскинула коромысло на плечи: - За водой ходить - бабье дело, сынок...
- Я же тебя жалею, мама!
- Не верю я тебе, сынок...
- Почему?
- Если бы ты меня жалел, давно уже женился бы!
- Подожди еще немножко, эсей. Знаю, дол го ты терпела, да что сделаешь? Даст аллах,
Нафиса поправится, вот и приведу ее к нам, и заживем мы втроем припеваючи: вы дома, по
хозяйству, а я на прииск ходить буду...
- Что ты, сынок! Выброси эти мысли из го ловы! Один раз взял грех на душу, и
хватит, - мать даже в лице изменилась. Она сняла коромысло, поставила ведра и подсела к
сыну. - И думать забудь о Нафисе! Разве она одна на свете?
- Но почему, мама? Разве Нафиса плохая невестка? Ты же сама хвалила ее...
- А разве я сейчас ругаю? Но ведь она законная жена Хажисултана-бая!
- После того, что было, Нафиса - не жена ему...
- В том-то и дело, сынок, что пока ты болел, все изменилось! Нафиса ждет ребенка,
Хажисултан-бай целыми вечерами у них сидит...
- Не может этого быть! - У Хиоматуллы потемнело в глазах.
- Зачем мне обманывать тебя, сынок? Хисматулла в бешенстве вскочил с кровати...
- Я ему отомщу!
Сайдеямал вцепилась руками в его рубаху:
- Успокойся, сынок, успокойся! Подумай о себе! Если ты поднимешь руку на бая, он не
простит тебя, ведь Нафиса ему и вправду жена!
Видя, как волнуется мать, Хисматулла послушно лег в постель и повернулся к стене. Но
не прошло и пяти минут, как опять повернулся к Сайдеямал:
- Какое право он имеет ходить к Нафисе?! Ведь он сам опозорил нас!
- Мулла не разводил их, - грустно сказала Сайдеямал. - Ты же знаешь, пока муж не
скажет при мулле: "Талак, талак", Нафиса не может идти за тебя...
Однако Хисматулла уже не слушал ее. Заметив это, Сайдеямал все же продолжала
говорить, надеясь хоть как-то успокоить сына:
- Хажисултан-бай еще пятую жену себе взял, совсем молодую девушку, из соседней
деревни, кудайскую...
- У, старый ишак, утроба ненасытная, - Хисматулла заскрипел зубами. - Бабий царь!
- Желая во что бы то ни стало отвлечь сына, Сайдеямал спросила: Гульямал не сказала,
куда пошла?
- Нет.
- А ты ее не обидел, случаем?
- Кажется, немножко обидел, - признался Хисматулла. - Сказал, что расплачусь за то,
что кормила, вот она и рассердилась...
- Ой, сынок, всегда-то у тебя язык не на привязи! Ведь она к тебе всей душой, жизнь от
дать готова, пока ты болел - ни на шаг не отходила, сама не ела, а тебе приберегала, с ложки
тебя кормила, пусть даст ей аллах здоровья! Что бы мы делали без нее - не знаю! Как ты мог
ее обидеть? Ведь она жена твоего брата!
- Какая она жена? У них и детей-то не было!
- Она в этом не виновата!
- Пусть опять замуж выходит! Ее уже раз десять сватали, а она все хвостом вертит,
хиханьки-хаханьки разводит, а жила бы с мужем, и я бы к ней по-другому относился!
- Как ты можешь судить о том, чего не знаешь? Не так уж весело ей живется одной, и не
тебе судить о том, что у нее на душе! Сколько люди ни стараются, все равно ничего дурного о
ней сказать не могут, хоть к ней и сватаются, и женатые липнут, а она ведет себя так, что комар
носа не подточит!
- Что это ты так ее расхвалила? Как сваха! Не за меня ли сватаешь?
- А что? Если и сосватаю, не ошибусь, она нам не чужая, как-никак жена твоего брата!
Хисматулла опять засмеялся:
- Спасибо, эсей, только, кроме Нафисы, мне никого не надо!.. Не люблю я никого, кроме
нее, и любить не хочу...
- Вместе жить начнешь, сынок, тогда и любить начнешь, привыкнешь!
- Нет, мама, не заставляй меня жить с Гульямал, не говори об этом!
Мать сходила за водой, вернувшись, молча вытащила из-под нар старый сапог, стала
голенищем раздувать огонь в самоваре. Почти сразу из нижних отверстий полетели искры, и
самовар затянул свою веселую песенку. Скоро вернулась со двора и Гульямал. Чтобы некто не
видел ее заплаканного лица, она взяла веник, подоткнула платье с оборками и стала подметать
пол.
- Доченька, попей с нами чаю, - ласково сказала Сайдеямал. Гульямал покачала голо
вой - Иди, иди, - продолжала Сайдеямал, - что ты все работаешь да работаешь! Пора и от
дохнуть! Садись рядышком, я сама тебе налью... Где твоя чашка?
Гульямал послушно присела на краешке нар и разломила испеченную в золе лепешку.
Половину лепешки она положила перед Хисматуллой, а половину еще раз разделила
пополам. - Для себя и Сайдеямал, и каждому дала по кусочку корота.
Пили молча. Хисматулла даже не прихлебывал, как обычно, словно боясь разогнать
тишину, наступившую в Доме; только плескался разливаемый в чашки кипяток.
...Поділитися у соцмережах
