Жанр: Драма
Золото собирается крупицами
...а-нибудь
свидеться!..
Улица была полна народу, в толпе вокруг телег вертелся староста Мухаррам. У одной из
телег возле молоденького, лет восемнадцати, парня, всплескивая руками и отирая набегавшие
на глаза слезы, стояла молодая женщина.
- Говорила я тебе, сходи к старшине, сходи! - жалобным голосом говорила она. - Ведь
свой человек, помог бы, ох, сынок, сынок, почему ты не слушаешь меня? Ну, хочешь, я с ним
поговорю?
- Не надо, мама! - парень густо краснел, оглядываясь на соседей и пожимая плечами:
мол, видите, ничего с ней не поделаешь!..
- Ну позволь, я схожу, я уговорю его, - продолжала женщина - Ведь у тебя еще и годы
не вышли, ты и ружья в руках не удержишь...
- Удержит, как не удержать! - заметил проходивший мимо староста. - Разве он
младше моего сына? Ведь и я своего не пожалел для царя и веры, посмотрите-ка на него! Какой
мой сын, а? Сокол, настоящий сокол! Вдруг офицером вернется, вот слава будет.
Увидев Хисматуллу, стоявшего рядом с матерью и Гульямал, он важно кивнул ему:
- Присматривай за моим сыном, ведь ты старше его! Да не забудь, брось свои здешние
повадки, не забывай о том, кому ты служишь?
- Я-то знаю, кому служу, - спокойно ответил Хисматулла. - А вот ты знаешь ли?
Мухаррам поспешно скрылся в толпе. Когда новобранцы стали грузиться на телеги, шум
и крики усилились еще больше. Лошадям как будто передалась тревога людей, они
забеспокоились, ржали; курносый парень с опухшими и красными от плача глазами закричал,
размахивая войлочной шляпой:
- Прощайте, братцы! Ерманскому царю на пельмени едем!
- Не говори так, дитя мое, - успокаивала его мать. - От своей судьбы никуда не
уйдешь!
Народ все прибывал, люди давали отъезжающим хлеб, деньги, нитки, мыло - все, что
могли. На задней телеге, куда сел Хисматулла, собрались те, у кого не было родных, или же те,
у кого их было мало Гульямал, еще удерживая слезы, стояла рядом, сжав руки в кулаки так, что
они побелели. Сайдеямал не плакала, а только смотрела, не отрываясь, на сына.
- Много горя я тебе принес, мама, - сказал Хисматулла. - Опять ты остаешься одна...
Как ты будешь жить?
- Не волнуйся обо мне, сынок, думай о себе, - отвечала Сайдеямал. - В миру и
воробей выживет, ничего со мной не случится...
- Покамест я дома, буду бабушке помогать, - сказал появившийся около телеги
Гайзулла.
Хисматулла невесело улыбнулся и погладил мальчика по голове.
- На аллаха вся моя надежда. - Старая Сайдеямал опустила голову, и руки ее бессильно
повисли вдоль черного платья. - Днем и ночью буду просить всемогущего, чтобы мой сын
вернулся живым и здоровым.
Передняя телега дернулась, и лошадь медленно потянула ее сквозь толпу. Следом за ней
двинулись остальные. Женщины заголосили и бросились вперед, стараясь последний раз
дотронуться до родных, кричали вразнобой:
- Возвращайтесь скорее!
- Пусть сам Хызыр, ангел бессмертия, будет вашим спутником!
- Берегите друг друга!
- Да поможет вам аллах победить неверных и вернуться живыми!
Миновав толпу, лошади пошли быстрее. На краю деревни провожающих стало меньше, а
когда повозки поднялись по каменистой дороге через березняк на гору, отстали и старая
Сайдеямал с Гайзуллой. Одна лишь Гульямал, прикрыв лицо платком, упрямо продолжала
шагать за последней подводой и, лишь когда передние телеги скрылись в лесу, подбежала к
Хисматулле, быстро обняла его и отпрянула. Кинув ему маленький узелок, она заплакала
навзрыд и бросилась в лес.
- Постой! Обожди! - крикнул Хисматулла, но Гульямал даже не обернулась. -
Постой! - крикнул он снова.
"О-ой!" - отозвалось эхо.
Парень быстро соскочил с телеги, не зная, кричать ли ему или бежать за Гульямал. Потом,
хлопнув с досады себя по колену, он догнал телегу.
Дурак, какой же я дурак! Ни одного слова ей не сказал, а ведь, если бы не она, меня бы,
может, уже в живых бы не было!.. Почему я всегда думаю только о себе? Хисматулла готов был
расплакаться. Сидевшие рядом с ним рекруты насмешливо поглядывали на него.
Телеги с шумом и грохотом катились по дороге, то въезжая в березовую чащу, то
поднимаясь в гору, то переезжая мелкие ручьи вброд. Скоро кто-то из рекрутов запел тонким,
протяжным голосом:
Как за Биштэк-горою солнышко встает,
Над моей Кэжэн-рекою соловей поет...
Горечь сердца зажигает, грудь теснит тоской,
Тяжко-тяжко расставаться с милой стороной...
Если я в живых останусь - я вернусь, Урал?
А заденет злая пуля - так прощай, Урал...
Остальные рекруты подхватили песню, и она отзывалась эхом в горах. Немного
успокоившись, Хисматулла развернул узелок, который бросила ему Гульямал. В кисете,
вышитом бисером и цветным сукном, лежала десятирублевка и тщательно свернутый клочок
бумаги. "Любимый, прощай, не забывай меня", - прочел Хисматулла, и ему стало еще
тоскливее...
К вечеру обоз с рекрутами подошел к поселку Кэжэнского завода. Начал моросить мелкий
дождь. Дожидаясь своей очереди во дворе, где находилась медицинская комиссия уезда,
Хисматулла продрог. Наконец рекрутов впустили в дом. Первым к столу фельдшера подошел
сын бая,
- Кто таков? - спросил фельдшер. - Как зовут?
- Шайахмет, - тихо ответил парень.
Фельдшер поднял голову от бумаг:
- Хажисултанкин сын?
Шайахмет утвердительно кивнул головой.
- Можешь не раздеваться, я тебя еще в прошлый раз проверял, когда ты с отцом
приезжал на базар. Езжай домой!
Шайахмет оторопело стоял посреди комнаты. Он хорошо помнил, что никогда не
приезжал с отцом на базар и не проходил никаких комиссий. К тому же он был здоров и
никогда не болел. Видно, отец договорился с ним, - сообразил парень, - иначе зачем отец
велел бы мне купить чаю на обратном пути?
- Ты что, глухой? - снова сказал фельдшер. - Или я плохо говорю? Так я могу сказать
еще раз - ты больной, к военной службе не годен, понял? Ступай отсюда, не мешайся! Чья
очередь!
- Моя, - ответил стоявший у стены худой парень, у которого от волнения дергалось
левое веко.
Фельдшер нагнулся над бумагой:
- Фамилия?
- Якшибаев.
- По-русски понимаешь?
- Уруски понимай, фамилия моя уруски Хорошобогатов.
- А кто такой Якшибаев? - пожав плечами, спросил фельдшер.
- Я!
- Почему же у тебя две фамилии?
- Якшибаев - по-башкирски, Хорошобогатов - уруски, - с трудом произнося слова,
сказал парень.
Фельдшер и сидящий за столом лысый унтер от души расхохотались.
- Годен!
Якшибаев согнулся, схватившись руками за голый живот:
- Моя болит, ой-ой! Моя армия не пойдет... Он жалобно заглядывал в глаза фельдшеру,
но тот пригласил к столу следующего.
Следующий парень был хромой. Фельдшер постучал кончиками пальцев по его худой
груди, приставил к ней свою трубку, послушал и повернулся к лысому унтеру:
- Годен!
- А как же нога? - растерянно спросил парень.
- Иди, иди, там вылечат, - ответил фельдшер.
Из двадцати двух рекрутов лишь сын Хужисултана-бая был признан негодным к военной
службе...
На следующий день рекрутов из Сакмаева и других деревень выстроили во дворе, лысый
унтер проверил их по списку и повел трактом в Белорецк. Он то и дело останавливал колонну и
приказывал не шуметь и держать строй, но как только рекруты трогались с места с мешками на
спине, в худой и рваной одежде, в лаптях, строй снова нарушался, и все шли гурьбой, кто как
хотел. Они напоминали стадо, которое гонят на убой...
21
Еще вчера стояли тихие солнечные дни, в воздухе летала серебристая паутина, порошила
багряная листва, вылинявшее за лето небо наливалось осенней синевой; еще вчера летели на юг
иволги и стрижи; еще вчера с тоскливым курлыканьем проплывали над лесом треугольники
журавлей, как вдруг посыпал мелкий моросящий дождь, и лес будто ушел под воду, сильно
похолодало, и стало ясно, что зима уже не за горами.
Семья Хакима дольше других задержалась на летнем пастбище - Хажисултан не все
косяки перегнал в Сакмаево.
Загит еще продолжал пасти дойных кобыл,, а Хаким почти все время сидел около Мугуйи,
которой день ото дня становилось хуже.
Под вечер Загит согнал кобыл за изгородь, закрыл жердями выход и, промокший
насквозь, залез в сделанный наспех шалаш возле старой развесистой березы. Чтобы согреться,
он натаскал из копны сухого сена и зарылся в него с головой. Он долго дышал на озябшие руки
и дрожал, пока сон не сморил его.
В полночь он проснулся от дикого воющего крика и спросонья не сразу догадался, что это
кричит мачеха. Не попадая зуб на зуб, он выскочил из шалаша и тут же увидел Мугуйю. Она
лежала недалеко от юрты, обхватив ствол старой березы, кричала в крик и царапала кору
дерева. Около нее суетился и что-то бормотал Хаким.
- Беги за Карибой-эби! - увидев сына, приказал он. - Но сначала помоги мне занести
ее в юрту!.. Она не хотела пугать детей и выползла, когда я задремал...
Загит, едва они с отцом уложили Мугуйю, бросился к дальней, за поляной юрте и скоро
вернулся, таща за руку запыхавшуюся повивальную бабку.
Кариба-эби прошептала про себя какую-то молитву, сполоснула руки из кумгана,
засучила до локтей рукава и, отодрав колючки репейника с широких штанов, бросила их в
огонь. Убрав волосы под платок, она провела руками по лицу и лишь только тогда подошла к
роженице.
- Слава аллаху, пусть он даст вам здоровья и долгих лет жизни! - сказала она. - Когда
ты заболела?
- Вчера...
Голос Мугуйи был еле слышен, но стоявшие рядом Гамиля и Аптрахим повторили громко
слова матери:
- Вчера!.. Она говорит, что вчера!
- А вы зачем тут торчите? - Хаким обернулся к детям и сердито прикрикнул: - Чтоб
духу вашего тут не было!.. Нет с вами никакого лада, с проклятыми!
Дети, а за ними и Загит послушно вышли, но бабка с укоризной и даже с некоторым
испугом посмотрела на Хакима.
- Зачем ты так говоришь? А вдруг ангелы в эту минуту скажут "аминь"? - Она
покачала седой головой: - Грех так кричать на детей - несчастье в дом накличешь!.. У меня
вон их было девятеро, а не осталось ни одного!.. Как подумаю, кто за мной ухаживать будет,
кто пить подаст, когда заболею, так страшно делается... Не-ет, дети наша опора, их жалеть
надо... Шел бы ты и сам на двор, пока я буду тут возиться с твоей женой!
- Что я, баб не видел, что ли? - рассердился Хаким и, пожалуй, больше всего не на то,
что его выставляли, а на то, что зря обидел своих ребят. - Это же моя жена, а не чужая...
- Ладно, сиди, если не стыдно, - согласилась старуха. - Никто твою жену у тебя не
отбирает...
Она плюнула на все четыре стороны, подложила под голову Мугуйи старую, рваную
подушку и стала неторопливо и бережно раздевать ее.
Хаким отвернулся. Мугуйя так похудела за время болезни, что было непонятно, как в этом
худом, костлявом и изможденном теле может еще теплиться новая жизнь.
Кариба-эби провела рукой по большому, вздувшемуся животу Мугуйи, мягко нажала
ладонями в нескольких местах и повернулась к Хакиму.
- Ребенка нечистый дух держит, - проговорила она, становясь вдруг суровой и
неприступной. - Неси порох, я заговорю...
Хаким достал из мешка патроны, отсыпал из них дробь, старуха что-то пошептала, сложив
ковшиком руки, потом он вставил патрон в ствол и три раза оглушительно выстрелил почти над
самой роженицей. Однако, несмотря на заговоры бабки и старания Хакима, Мугуйе не
становилось легче. Она то вскрикивала от боли, то принималась мычать в беспамятстве, то тихо
стонала, но перед утром другого дня, когда дети еще спали, а Загит прятался от дождя в своем
шалаше, юрту огласил пронзительный, и тонкий и жалобный, крик ребенка.
Кариба-эби подняла на руки маленького, голого, красного человека со сморщенным
личиком.
- Кто? - дрожащим от волнения голосом спросил Хаким.
- А что ты дашь мне за радость, которую я принесла в твой дом? - в свою очередь
спросила старуха и улыбнулась беззубым ртом: - Сын у тебя, сын!
- Возьми себе на радость его уши! - ответил шуткой Хаким.
Кариба-эби обмыла младенца, аккуратно перевязала пупок и, запеленав его, осторожно
влила ему в рот ложечку топленого масла.
- Мед и масло твоим устам! - сказала она, как повелевал обычай. - Пусть аллах даст
тебе много-много счастья! Будь смелым в бою, будь батыром, как Салават!
Хакимпринял из рук бабки ребенка, но тот вдруг скривил свое личико и залилсяистошным
криком, точно его чем-то сильно обидели, и Кариба-эби снова начала возиться с младенцем,
пока он не притих, положила его рядом с обессилевшей Мугуйей. Роженица лежала навзничь
на подушках, бледная и потная, казалось безразличная ко всему - и к плачу ребенка, и к тем,
кто ее окружал.
- Значит, нас стало еще больше, - тихо сказал Хаким и, подойдя к жене, провел
ладонью по ее щеке. - Только бы ты была здоровой и тогда всем будет хорошо...
Мугуйя ничего не ответила, словно у нее не было сил и на то, чтобы произнести хотя бы
одно слово, и только большие темные глаза ее не молчали, а говорили о перенесенных
страданиях.
- Надо бы попить чайку, - сказал Хаким и обернулся, поискал глазами младшую
дочь. - Похозяйничай, моя умница...
Гамиля обрадовано бросилась к самовару, насыпала в трубу углей, живо развела огонь и
скоро налила всем по чашке чая.
Кариба-эби тянула чай из блюдца, и бисеринки пота проступали у нее на лбу. Отец пил
степенно и как-то отрешенно и задумчиво, словно вокруг него не было детей и жены, а сидел он
в одиночестве.
Напившись, все разошлись по своим делам - бабка поплелась к себе домой, отец и Загит
ушли к табуну, а Гамиля с Аптрахимом сели играть в кости. И только одна мать по-прежнему
была безучастна - лежала на нарах и глядела куда-то вверх, будто над нею плыли облака и
простиралось глубокое, бездонное небо.
Гамиля и Аптрахим так увлеклись игрой, что не сразу расслышали слабый, как дыхание,
голос матери:
- Доченька, поди сюда...
Гамиля подскочила к нарам, готовая исполнить любое желание, любую просьбу матери,
но Мугуйя только взяла ее за руку и вялым движением притянула к себе, коснулась сухими и
горячими губами лба.
- Подойди и ты, сыночек...
Аптрахим пошел к нарам боязливо и осторожно, мать положила свою руку на его
стриженую голову, но рука ее тут же соскользнула и упала, как плеть, на голые доски. Мугуйя
хотела что-то еще сказать детям, но лишь болезненная и вымученная улыбка тронула ее губы.
Казалось, она потратила и на эти редкие слова и скупые движения все свои силы и теперь
наконец могла позволить себе отдохнуть, отрешиться от многих земных тревог и забот. Она
глубоко вздохнула, закрыла восковые полупрозрачные веки и уснула, но так безмятежно и
покойно, чтобы больше никогда уже не просыпаться...
Через несколько дней после похорон Мугуйи Загит, несмотря на все уговоры отца; решил
уйти на прииск. Он с грустью простился с Гамилей и Аптрахимом, даже зашел в лавку
Нигматуллы, где теперь работал его брат Султангали, и, пристроив за спиной мешок, набитый
нехитрыми пожитками, зашагал из деревни. Провожал его, как всегда, неизменный и
преданный друг Гайзулла.
- А может, зря ты это затеял? - спросил Гайзулла, когда они очутились на краю деревни
и наступила минута прощанья.
- А чем мы будем жить тут?.. Я и сам там прокормлюсь и помогу отцу... Надо сестренку
и брата поднимать на ноги!
- А Султангали?
- А от него пользы как от козла молока! С тех пор как он связался с Нигматуллой, его не
узнать... Стал жадный и злой как черт, - да же не верю, что это мой брат...
Друзья обнялись, оторвались друг от друга, и Загит пошел быстро, будто боялся, что он
еще может раздумать и вернуться обратно, а Гайзулла, дождавшись, когда друг скрылся за
поворотом дороги, ссутулился и, прихрамывая, медленно побрел в деревню.
Жизнь на прииске текла серо, буднично, тяжело. Люди жили в постоянном страхе, что их
уволят или заберут в армию. Стоило кому-нибудь пороптать, выразить недовольство или
обругать мастера, как его тут же отправляли на комиссию, а оттуда на фронт. А желавших
занять, свободное место было не мало - безработные старатели с утра до вечера толпились у
конторы.
И все-таки бывали дни, когда накопившееся раздражение и злоба на тяжкие условия
работы вдруг прорывались, и старатели забывали о всякой осторожности, говорили обо всем,
что наболело и рвалось криком из души. Случалось это и в кабаке за бутылкой водки, и в
глухом забое, когда они в полумгле разбредались по своим рабочим местам.
Вот и сегодня, когда Сайфетдин и Кулсубай спустились под землю и зашагали по штреку,
старый рабочий не выдержал и в сердцах сказал:
- Бежать надо отсюда! Бежать, пока нас не придавило, как мышей в мышеловке!
- А куда? - робко возразил Кулсубай. - Я и так еле получил работу - чуть не целый
месяц дежурил у конторы... Да и всюду одно и то же... От судьбы не уйдешь!
- Так-то оно так, а умирать раньше срока не хочется, - Сайфетдин вздохнул и поднял
над головой карбидную лампу, освещая забой: - По гляди, все старые крепления совсем
сгнили, - неизвестно, как они держатся... Уйдем отсюда! Лучше голодать, чем лишиться
жизни...
- Легко тебе рассуждать, а у меня семь душ на шее висят, а восьмого Сара в себе но
сит...
- Это дети покойного Сагитуллы? - спросил Сайфетдин.
- Раз я живу с ними, значит, мои, - глухо проговорил Кулсубай и отбросил ногой кусок
породы. - Они жизнью обижены, и Сара с ними пропала бы, если бы я не оказался рядом...
Так уж оно получилось, и, выходит, на роду мне было так написано, чтоб я эти живые души
согрел и защитил... А насчет креплений надо самому хозяину сказать, а не с управляющим
говорить, который ему глаза замазывает.
- И ты веришь в эти сказки, что хозяин не знает, что тут делается? - Сайфетдин покачал
головой: - Эх, Кулсубай, Кулсубай... Неужели ты не понимаешь, что ему все равно -
подохнем мы или будем жить? Ему лишь бы золото текло в руки, а на нас он как на рабочую
скотину смотрит, - разве мы люди для него?
За разговором они не сразу разобрали, что кто-то кричит из глубины штрека.
- Чьи это огнева? - сердито орал кто-то из старателей. - Почему не убрал никто?
Кулсубай быстро пошел на голос, увидел стоявших у ствола шахтеров, и те зло закричали:
- Ты что - один тут работаешь?
- Почему путаешься у других под ногами и мешаешь всем?
- Ладно, сейчас уберу! - быстро зачастил Кулсубай и стал снимать стойку и подхват с
двумя огневами.
Освободившись от груза, длинный канат зашевелился, как разбуженная змея, и,
раскачивая на конце железный крюк, медленно пошел вверх. По стволу шахты посыпался песок
и мелкая галька.
- Эй там, осторожнее! - закричали стоящие внизу.
Положив на плечо тяжелое деревянное крепление, Кулсубай, как крот, пополз по
длинному и узкому штреку, то и дело задевая головой верх. Ноги его вязли в мокрой глине, и
он часто останавливался, чтобы передохнуть и отдышаться. Тусклый свет карбидной лампы,
висевшей у него на шее, метался, распугивая темноту. Из соседних забоев доносились тупые
удары кирки и лопат, с потолка штрека капала вода, попадала иногда за ворот и текла по спине.
Иногда впереди отваливались комья незакрепленной породы, и Кулсубай вздрагивал.
В конце забоя он сбросил с плеч тяжелый груз, вытер старой ушанкой пот со лба и
прислонился спиной к стенке. Отдохнув, он начал долбить киркой породу, долбил, дыша ровно
и привычно, чувствуя, как подступает тепло к рукам и ногам, как наливается силой все тело.
Ему даже стало как-то легко и радостно на душе, точно, продвигаясь вперед с киркой и
отваливая пласт за пластом, он не только успокаивался, но и начинал верить, что жизнь не так
уж безнадежна, как он думал недавно, и он может надеяться, что она изменится к лучшему...
Он так отдался работе, что не заметил, сколько прошло времени, и словно очнулся, увидев
перед собой Сайфетдина и двух незнакомых шахтеров
- Ты примерно представляешь, где находится твой забой?-спросил Сайфетдин.
- У меня об этом голова не болит! - буркнул Кулсубай и снова занес над головой кирку
- Не упрямься, Кулсубай! - строго сказал Сайфетдин - Ты работаешь как раз под
озером!.. Посмотри, какой идет дальше грунт мягкий.. Берегись - не сегодня-завтра твой забой
обвалится!
- Хватит меня пугать, я не маленький!
- Тебе дело говорят, браток, - заметил один из шахтеров. - Тебе добра желают, а ты
злишься зачем-то. Тут скоро и кирки не надо будет, вода сама станет размывать породу...
- Чему быть, того не миновать, -мрачно отозвался Кулсубай и опять стал долбить
породу
- Видно, не зря ты последнее время к мулле ходишь, - помолчав, сказал Сайфетдин. -
Это он научил тебя такому смирению?
- А тебе какое дело? - вскипел Кулсубай - Ты что - отец мне или брат? Чего ты ко
мне пристал? Я звал тебя сюда? Звал?
Ладно, остынь, - Сайфетдин махнул рукой и вдруг замер, прислушался к тихому по
скрипыванию и шороху, точно за креплениями, не переставая, бегали крысы. - Слышите? Это
земля движется!. Бросай свою кирку-и по шли!..
Он потянул товарища за рукав, но Кулсубай с силой вырвал руку и так толкнул
Сайфетдина, что тот ударился спиной о стенку забоя.
- Ты что? Совсем рехнулся?
- Оставьте меня в покое! - крикнул Кулсубай. - Вы завидуете мне, что я хорошо в
последние дни зарабатываю, или хотите поссорить меня с хозяином, чтобы он прогнал меня с
шах ты!..
- Да что с тобой, Кулсубай? - Потирая ушибленную спину, Сайфетдин выпрямился, с
удивлением глядя на товарища. - Тебя кем-то подменили другим!.. А Михаил еще просил
меня - передай, мол, ему привет, расспроси его, как ему живется, - доброй души человек!..
Ни чего себе добрый! На друга с кулаками лезет!..
- А что мне твой Михаил? - хрипло дыша, выкрикнул Кулсубай. - Все, что он
говорил, оказалось мыльным пузырем - лопнуло, и следа не осталось. Где его свобода,
которую он обещал? Где привольная жизнь, чтоб мои муки кончились и я перестал думать о
куске хлеба?
- Придет время, и все переменится...
- Хватит! Довольно кормить меня баснями! Что ни делай, бедняк-это бедняк, а богач -
это богач!..
- Ты что же, перестал верить Михаилу? - спросил Сайфетдин. - Какая же ему выгода
обманывать тебя. Разве лишний раз в тюрьме по сидеть за таких, как ты!
- Я его туда не прятал - он сам угодил! - неотступно и зло твердил Кулсубай. - Что
мне проку от его речей? Может, он и добра мне хо тел, да только чем все это кончилось? И
всегда так было и будет - у кого в руках плетка, тот и хозяин...
Он вдруг как-то обмяк, словно устал спорить, надел казакин поверх мокрой, прилипшей к
телу рубашки и, разбрызгивая лужи под ногами, начал загружать глиной тачку.
- В последний раз прошу тебя, Кулсубай! - повысил голос Сайфетдин. - Подумай о
детях! Выходи наверх, пока не случилась беда. С голоду не помрешь, поможем тебе понемногу.
- А меня и Шайбекович не оставит в беде, - упрямо стоял на своем Кулсубай. - Он
хоть и большой начальник, наш управляющий а все же свой человек, мусульманин. Зашел
как-то ко мне в землянку, денег на гостинцы ребятишкам дал...
- Ну, тогда понятно, - протянул Сайфетдин. - Если ты дружбу с самим Накышевым
водишь...
- Ты что хочешь сказать, что я продался? - бросив лопату, закричал Кулсубай. -
Уходи от сюда1 , пока цел! Видеть я вас не хочу! Тоже мне радетели!..
- Жалко мне тебя, Кулсубай, - вздохнув, проговорил Сайфетдин и повернулся к своим
товарищам: - Пойдем по другим забоям, предупредим всех, а потом я сбегаю в контору к
Сабитову и скажу, чтобы он поднимал людей на верх, пока не поздно...
Когда ушли Сайфетдин и его товарищи и шаги их заглохли в глубине штрека, Кулсубай
вдруг почувствовал непомерную усталость. Ныла спина, отяжелели руки и ноги, и, казалось, не
будет сил, чтобы подняться и взять кирку. Наплывала на глаза какая-то липкая, темная муть,
точно застилало их черной слезой.
В забое висела чуткая, до звона, тишина, пробивали ее лишь монотонно и усыпляюще
падавшие капли, да изредка откуда-то из дальнего забоя доносились глухие удары, скрежет
лопат, потом снова все затягивала тишина.
Отдышавшись немного, Кулсубай растер ладонями бок, повесил на шею карбидную
лампу и потянул груженную породой тачку в сторону ствола. Но не успел он сделать несколько
шагов, как в глазах у него потемнело, голова пошла кругом, и он сел на землю, не в силах
справиться с навалившейся слабостью.
"Может, зря я не послушался Сайфетдина?"-подумал он.
Дышать становилось все тяжелее, и, собрав остатки сил, он упрямо потащился вперед, но
в дальнем конце штрека грохнул обвал, пламя лампы метнулось и погасло.
- А-а-ааа! - крикнул Кулсубай. - Помоги-те-е!
Он сразу задохнулся, точно рот ему заткнули кляпом, и он еле удержался на ногах. Он
пробирался ощупью в темноте, спотыкаясь, падая, изредка принимаясь кричать, но опять горло
схватывало удушье, подступала тошнота, и он думал, что еще минута-другая - и он свалится и
больше не встанет. Но какая-то сила, неподвластная разуму, гнала его вперед.
Штрек весь сотрясался от грохота обвалов, и непонятно было, куда он бежал - к выходу,
к клети, или совсем в другую сторону, но он уже не мог остановиться, охваченный страхом и
отчаянием. В темноте он натыкался на шахтеров, тоже метавшихся в поисках выхода, он
слышал хрипы, и стоны, и ругательства, кто-то падал, и люди подминали упавшего, волной
прокатывались над ним, а откуда-то из глубины шахты плыл мощный гул и грохот, с треском
ломались крепления, казалось, сама земля сдвинулась и плыла под ногами. Кулсубай ткнулся
вдруг в стену, отшатнулся, упал, споткнувшись о чье-то тело, пополз на четвереньках, но за
спиной точно взорвалось что-то, его окатило градом камней, и он упал. В кромешной тьме
надрывно и страшно кричали люди, обезумевшие от ужаса:
- О аллах! Спаси меня!.
- Дети! Мои дети! Кто прокормит их!.. По жалей их, аллах!
- Стыд и позор на мою голову!.. Зачем я не послушал Сайфетдина, старый осел!..
Над головами трещала кровля, сыпалась порода, толстые столбы, поддерживавшие
подхваты, медленно оседали и, как в масло, уходили в землю. Кулсубай это почувствовал,
обхватив руками столб, но тут страшный удар опрокинул его навзничь, и он провалился в
гудящую пустоту.
... Сайфетдин добежал до конторы и в дверях столкнулся с Сабитовым.
- Я был сейчас там... под землей! - запыхавшись и хватая инженера за руку, быстро за
говорил он. - Я старый шахтер, и
...Закладка в соц.сетях
